Текст книги "Культурные истоки французской революции"

Автор книги: Роже Шартье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

Администрация и суд, полиция и торговля

Рассуждение Мальзерба в «Записках о книгопечатании» строится на двух оппозициях: первая противопоставляет королевскую администрацию и суд, вторая – полицию и торговлю. Главное для Мальзерба – «выработать устав книгопечатания, который бы определял, до каких пределов может простираться власть королевских ведомств, не ущемляя при этом прав судебного ведомства» (М., с. 85). Разделение между «полномочиями» канцлера и Королевского Совета, имеющих право выдавать разрешения и привилегии на публикацию, а значит, ведающих цензурой, и правами Парламента – «законного суда», выносящего решения по делам, возбужденным прокуратурой либо частными лицами, должно быть четким и ясным. В монархическом государстве в делах, связанных с книгоизданием, самое сложное – распределение полномочий между ведомствами, а главная опасность – опасность посягательства Парламента на законные права королевской администрации.

Мальзерба все время тревожит мысль о том, как высшие судебные палаты станут осуществлять контроль над книгопечатанием, право на который они себе присвоили. Прежде всего Мальзерб опасается, как бы действия Парламента «не ограничили власть канцлера в этой области настолько, что на самом деле распоряжаться возможностью говорить с народом посредством печатного слова будет Парламент, а было бы весьма опасно давать такие полномочия учреждению, которое и без того имеет слишком большую власть над умами» (М., с. 85). Далее Мальзерб замечает, что «если требования этого учреждения идут вразрез с требованиями королевской власти, если его беспристрастность в важных вопросах вызывает сомнения и если считать, что книгопечатание есть средство волновать умы, то весьма опасно давать Парламенту в руки оружие, которое у него, в случае необходимости, уже нелегко будет отнять» (М., с. 91).

Хотя Мальзерб в этом тексте еще не употребляет выражение «общественное мнение», обходясь такими словами, как «общий дух нации», «умы», или «мнение» и «общество», употребленными по отдельности, тем не менее, он ясно осознает изменения, которые произошли в политическом пространстве в середине XVIII столетия. Государственные тайны, прежде хранившиеся за семью печатями, выставлены отныне на всеобщее обозрение различными группами, которые пытаются получить поддержку общественного мнения. Мальзерб, как и его современник Жакоб-Никола Моро{64}, считает, что сама монархия должна вступить в борьбу и мобилизовать возможности печатного слова, чтобы привлечь на свою сторону мнение, которое сейчас на стороне Парламента. Именно поэтому свобода обсуждать в печати действия королевской администрации совершенно необходима: «Мне кажется, ропот находящейся под чьим-либо влиянием публики опасен только для мелких служащих, чьи просчеты могут обнаружиться, но никак не для могущественного властителя, который является хозяином положения. Я думаю, такой же ропот поднимается и тогда, когда публику оставляют в неведении, с той только разницей, что даже самые полезные начинания не получают одобрения» (М., с. 122) или: «Иные говорят, что некоторые финансовые операции, если хулить их во всеуслышание, могут не состояться, поэтому следует запретить печатать на них критические отзывы; но всякий раз не замедлит появиться множество статей, поддерживающих министра финансов, и они без труда опровергнут выдвинутые против него беспочвенные обвинения. И я склонен думать, что операции, которым одна брошюра может повредить так, что другая брошюра не сумеет поправить дело, – никчемные операции» (М., с. 126).

«Эпоха книгопечатания», как назовет ее Мальзерб в 1775 году в своих «Предостережениях», безвозвратно изменила условия существования власти: она привила нации «вкус и привычку получать образование посредством чтения»{65}, исходя из способности мыслить и судить, что на деле сделало споры и критику публичными. В конце 1750-х годов человеку, находящемуся на королевской службе, совершенно ясно, что государю следует извлечь урок из переворота, происшедшего в умах, и он пытается убедить короля в том, что для укрепления его могущества необходимо одобрение публики, а вернейшее средство для снискания оного – печатное слово. Пятнадцатью годами позже человеку в судейской мантии, являющемуся рупором высших судебных палат, столь же ясно, что пришло время раскрыть тайны деятельности королевской администрации.

Вторая ось, вокруг которой вращается мысль Мальзерба, – противоположность требований полиции и потребностей торговли. Мальзерб открыто говорит об этом, когда рассуждает о несправедливости законов, которые ограничивают число типографий: «Самым благоприятным для книгопечатания, если рассматривать его только с точки зрения торговли, было бы предоставить ему свободу. Если же рассматривать его с точки зрения полиции, то оказывается, что удобнее иметь поменьше печатников» (курсив мой. – Р.Ш.) (М., с. 147). Это противоречие свойственно не только книгопечатанию, то же самое происходит, к примеру, с продовольствием. Чтобы обеспечить регулярное снабжение хлебом и избежать спекуляций, необходимо увеличить количество запретов, которые стесняют свободу торговцев зерном и мельников, поставляющих муку. Однако слишком строгие полицейские меры могут подавить инициативу торговцев и отвратить их от городского рынка. Так что следует положиться на свободную конкуренцию – неизменный закон рынка, регулируемого только соотношением спроса и предложения, а не принуждением и не контролем над сделками, заключенными в таких традиционных местах, как торговые ряды и рыночные площади. Но свободные от всяких пут торговцы начинают гнаться за чрезмерной прибылью и неоправданно взвинчивают цены, чем вызывают недовольство потребителей. Подвергающаяся опасности с двух сторон, монархия так и не смогла разрешить эту проблему, чередуя попытки либерализации торговли зерном (например, в 1760-е гг. или в 1774-м при Тюрго) с возвращением к полицейской регламентации{66}.

Сравнение между зерном и печатным словом, хлебом и книгой уместно вдвойне. С одной стороны, и то, и другое – товар особый. Галиани утверждает, что хлеб – «дело полиции, а не торговли»{67}, инспектор Книжного департамента д’Эмери вторит ему, заявляя: «Нет ничего более вредного для правительства, чем рассматривать книгу как предмет купли-продажи»{68}. С другой стороны, даже если одни объединяются в цех, а другие – нет, по экономическим вопросам мнения книгопродавцев и торговцев зерном совпадают: и те, и другие хотят разом свободы и защиты, возможности беспрепятственно осуществлять предпринимательскую деятельность и безопасности, обеспечиваемой поддержкой властей, которые выдают разрешения, жалуют льготы и умеряют аппетиты конкурентов. Необходимость получения привилегий и разрешений, система предварительной цензуры, учреждение книжной полиции, без сомнения, объясняют тот факт, что торговля книжной продукцией оказывается надолго связанной тесными узами с королевскими ведомствами. Но эти узы имеют более глубокие корни: они – в экономических воззрениях Старого порядка, когда считалось, что предпринимательство не может не наносить кому-то ущерб и если один богатеет, то другой обязательно разоряется, когда стремление добиться привилегии на публикацию приравнивалось к требованию свободы торговли, когда самые смелые финансовые проекты сочетались с добровольным и беспрекословным подчинением.

Для Мальзерба не стоит вопрос, что предпочесть: полицейские строгости или предоставление свободы. Он без колебаний выбирает свободу: «Лекарство следует искать вовсе не в суровости, а в терпимости. Торговля книгами нынче слишком широко распространилась, и публика слишком жадна до книг, чтобы можно было хоть в какой-то степени обуздать ее всепоглощающую страсть к чтению» (М., с. 104). Терпимость необходима по трем причинам. Во-первых, она является условием для соблюдения запретов: «Итак, я знаю только одно средство заставить уважать запреты: этих запретов должно быть очень мало» (М., с. 104). Или: «Вся моя система управления зиждется на том, что нужно мириться со многими мелкими злоупотреблениями, дабы избежать крупных» (М., с. 110). Далее: только терпимость может искоренить нарушения закона иностранными книгопечатниками, при содействии заинтересованных лиц ввозящими во Францию книги, которые запрещено в ней печатать. Наконец, свобода печати способствует развитию наук, исправлению нравов и совершенствованию человеческого разума. Так что цензуре должны подлежать только определенные категории произведений: тексты, подвергающие сомнению королевскую власть, безнравственные книги (четко отграниченные от просто «вольных» и «нескромных», с которыми лучше молча мириться), и «произведения, которые подрывают основы религии».

Итак, верный логике Декарта, который исключал истины веры и основы государственной власти из методического сомнения, Мальзерб очерчивает границы области, подвластной законной цензуре, причем делает это не без иронии, выдающей его истинные воззрения: «Впрочем, [богословие] отнюдь не является наукой, способной к прогрессу. Его главные свойства – единство, простота, незыблемость. Всякое новое мнение по меньшей мере опасно и уж наверняка бесполезно. Так что суровость цензоров не грозит помешать богословам в их ученых занятиях. Богословская наука обрела совершенство с самого момента своего появления, и жажда открытий никогда не приносила ей ничего, кроме вреда» (М., с. 129—130).

Во всех прочих областях следует проявлять безграничную терпимость, но при этом должна существовать возможность привлечь авторов «к законному суду». Подобная свобода необходима для жизнедеятельности «Литературной Республики» (Мальзерб употребляет именно это выражение), так же как и «судейскому сословию» для отправления его функций: «Каждого философа, каждого диссертанта, каждого литератора должно рассматривать как адвоката, которого всегда следует выслушать, даже в том случае, если его утверждения кажутся нам неверными. Иногда прения длятся веками: только публика вправе судить, и в конечном счете она всегда вынесет справедливый приговор, когда будет знать все обстоятельства дела» (М., с. 118). Здесь публика впервые отождествлена с судом, и позже, в 1770-е годы, как мы видели в предыдущей главе, это уподобление становится привычным, даже несколько преувеличенным, ибо облекает литераторов не столько в адвокатскую мантию – адвокаты отстаивают мнение публики, – сколько в судейскую: судьи оглашают ее приговоры.

Документы, регламентирующие книгопечатание

Переходя от цензуры к полицейским мерам, которые призваны упорядочить книгопечатание и торговлю книгами, Мальзерб предлагает рассмотреть три текста, которые их регламентируют, а именно: «Устав книгопечатания и торговли книгами в Париже», утвержденный Королевским Советом в феврале 1723 года и известный под названием «Кодекс книгопечатания»; «Декларацию о печатниках», принятую в мае 1728 года, а также изданную в апреле 1757-го по инициативе верноподданных советников Парламента, которые остались в суде после отставки и изгнания их товарищей, «Декларацию», первая статья которой гласила: «Все те, кто будут уличены в том, что набрали или отдали в набор и в печать писания, которые содержат нападки на религию, имеют намерение взволновать умы, посягают на наш авторитет и грозят нарушить порядок и спокойствие в наших землях, будут приговорены к смертной казни». Такая суровость, диктуемая прямыми интересами судейских, которых «без конца поносили в брошюрах, написанных сторонниками тех, кто отказался регистрировать королевские эдикты и был отправлен в изгнание», никак не могла быть действенной. «Декларация» не различала степень виновности, ставя в один ряд подпольных печатников и печатников, имевших разрешение, хозяев и наемных работников, типографов и торговцев, хотя они, безусловно, заслуживали различного наказания; и никто из них не заслуживал такой жестокой кары: «Смертная казнь за преступление, формулировка которого столь расплывчата, – набор произведений, которые имеют намерение взволновать умы, — никого не обрадовала и никого не испугала: все сразу поняли, что такой бесчеловечный закон никогда не будет исполняться» (М., с. 137).

Чтобы противостоять этому неисполнению, так же как и предшествовавшему беспорядку (ибо регламентация ограничивалась одной только столицей), Мальзерб вносит ряд предложений, в основе которых лежат три идеи, дающие представление о книгопечатании XVIII столетия – главном предмете этой главы. Вопреки традиции, которая ограничивала число типографий в каждом отдельном городе, но позволяла их открывать во многих городах (142 по данным расследования, проведенного по приказу Сартина в 1764 году), он предлагает поступить наоборот: резко сократить число городов, где разрешено открывать типографии, но зато увеличить число типографий в каждом из этих городов. Почему? Потому что «строгий полицейский надзор возможен только в городах, где есть интенданты». В тех немногих «достопримечательных» городах, где нет интендантов, полицейский надзор должен быть поручен инспектору Книжного департамента. Этим инспектором может быть судейский чиновник, однако при условии, что полицейский надзор будет поручен ему лично и не будет связан с его должностью – это необходимо для того, чтобы сохранялось коренное различие между административными и судебными органами. Совету Мальзерба никто не последует: число городов, где есть хотя бы одна типография, в последние десятилетия Старого порядка не уменьшится (в «Общем списке печатников», который был составлен в 1777 г. по требованию Ле Камю де Невилля, незадолго до этого назначенного директором Книжного департамента, их значится 149{69}), таким образом, остается множество неучтенных печатных станков, которые можно использовать для подпольной печати{70}.

С другой стороны, для контроля над книгопечатанием Мальзерб предлагает требовать от типографов регулярных подробных отчетов. Им надлежит вести строгий учет и каждый год посылать ведомость интенданту. В этой ведомости следует указывать точное число печатных станков, имена работников, которые на них трудятся, и работу, которую они исполняют день за днем. В больших городах, где работники типографий часто переходят с одного места на другое из-за разнообразия нужд города (печатание извещений, афиш, билетов и т.п.), вместо реестров, составляемых хозяевами, можно подавать общий список работников типографий (мастеров печатного цеха, корректоров, наборщиков, тискальщиков), составляемый объединением предпринимателей или управлением полиции. Этот список обязательно должен содержать имена и описание примет всех «подмастерьев», нанятых типографами, и ежегодно обновляться. Каждому работнику надлежит получить от местного синдика «разрешение» на «печатном бланке» с указанием его имени, особых примет и номера в списке. Этот документ должен предъявляться по первому требованию представителей объединения предпринимателей или полиции. Таким образом, строгий учет печатников сильно осложнит жизнь работников подпольных типографий. Регистрация должна распространиться и на всех не зарегистрированных прежде – и, следовательно, не известных полиции – книгопродавцев: ее должны пройти не только парижские мелкие торговцы и уличные продавцы, на которых распространяются правила Кодекса книгопечатания, но также и «торговцы, разносящие книги по домам», и ярмарочные торговцы, разъезжающие по провинциям без всякого контроля.

Бюрократические процедуры, предлагаемые Мальзербом, направлены на то, чтобы установить контроль, который не обеспечивали ни обязательное свидетельство об увольнении, требуемое кодексом книгопечатания от 1723 года и мешавшее работникам свободно покидать своих хозяев, ни суровые постановления 1724-го и 1732 годов, заставлявшие хозяев вести еженедельный учет своих работников. Проект этот, во многом оставшийся на бумаге, несмотря на то, что постановление 1777 года заимствует ряд его положений, свидетельствует о явном стремлении подкрепить новую функцию полиции разумными административными мерами: созданием архива, выработкой единого способа учета, осуществлением надзора путем хранения и сопоставления документов. Этот проект очень похож на выдвинутый почти одновременно с ним проект инспектора Книжного департамента Жозефа д’Эмери, предлагавший завести картотеку парижских авторов. 501 рапорт, составленный им с 1748-го по 1753 год, он переносит на типовые печатные бланки (имеющие шесть граф: имя, возраст, место рождения, особые приметы, адрес, биография), располагает их в алфавитном порядке и использует как орудие в охоте за «негодяями» – закоренелыми пасквилянтами и им подобными{71}.

Между законом и неизбежностью: негласные разрешения

Наконец, Мальзерб предлагает оставить в силе, хотя и в измененном виде, негласные разрешения, которые, как он говорит, «в последние тридцать лет [...] приобрели почти столь же широкое распространение, сколь и разрешения гласные» (М., с. 159). Подобная практика родилась из противоречия между законом, который не позволяет публиковать ни одно произведение без пометки, что оно печатается с разрешения властей и одобрено цензурой, и неизбежностью: «Оказалось, что бывают обстоятельства, когда недостает храбрости дать книге гласное разрешение, но при этом понятно, что невозможно ее запретить» (М., с. 209). В этих случаях власти стали давать разрешения, не предусмотренные законом, поначалу чисто устные, никак не закрепленные на бумаге, потом зарегистрированные в завуалированной форме – составлен «список напечатанных за границей произведений, которые разрешено продавать во Франции», куда включены эти получившие негласные разрешения книги. Такая уловка не удовлетворяет Мальзерба: отсутствие у типографа документа, удостоверяющего, что книга печатается с разрешения властей, порождает заблуждения и злоупотребления, когда одни типографы тревожатся, меж тем как они никоим образом не нарушают закон, а другие лживо ссылаются на устное разрешение, которого в действительности не получали. Чтобы защитить интересы типографов и при этом не узаконивать выдачу негласных разрешений, что возложило бы ответственность на канцлера и королевскую власть, директор Книжного департамента предлагает «обходной путь»: рассматривать «произведения, получившие негласные разрешения, как произведения, которым собираются выдать разрешения по всей форме, но еще не успели подписать их» – и, разумеется, никогда не подпишут (М., с. 212). Таким образом, типограф сможет не печатать в книге разрешение, коль скоро он его еще не получил, но при этом сможет предъявить документ, подтверждающий, что текст, который он печатает, прошел цензуру (имена цензоров при этом не разглашаются) и печатается с молчаливого согласия властей.

Этот проект не будет принят, но количество негласных разрешений возрастет: с 1719-го по 1729 год их давалось в среднем 6 в год, с 1730-го по 1746-й – 17, с 1751-го по 1763-й – уже 79, а с 1764-го по 1786-й их число достигнет 178. За два последних периода удовлетворено соответственно 59% и 56% прошений – что в процентном отношении почта столько же, сколько выдано привилегий на публикацию и письменных разрешений на издание{72}. Это происходило по двум причинам. Первая из них – экономическая; как замечает Мальзерб в «Записке о свободе печати» от 1788 года, «в интересах торговли было не давать иностранцам возможности обогащаться за счет продажи этих книг в ущерб французским издателям» (М., с. 247). Вторая причина – интеллектуальная, ведь «человек, никогда не читавший других книг, кроме тех, которые появились при непременном участии властей [т.е. получили официальное разрешение], в полном соответствии с законом, отстал бы от своих современников почта на целое столетие» (М., с. 241). «Просвещенные чиновники, которым был поручен надзор за книгопечатанием» (Мальзерб называет своих предшественников д’Аржансона и Шовлена), не только увеличили количество негласных разрешений, но и просто проявили большую терпимость: «Часто чувствовалось, что с книгой следует смириться, но неловко было признаваться в этом; по этой причине не хотелось давать никакого особого разрешения [...]. И тогда принималось решение сказать издателю, что он может осуществить издание, но потихоньку, чтобы полиция могла сделать вид, будто ей ничего не известно, и не изымать его. А поскольку невозможно было предвидеть, как к этому отнесутся духовные лица и блюстители закона, издателю советовали быть настороже и обещали загодя упредить его, если будет отдан приказ об аресте издания, чтобы он успел спрятать его. Я не знаю, как назвать такого рода разрешения, которые давались весьма часто. По сути дела, это не что иное, как заверение в безнаказанности» (М., с. 249). Например, такое заверение позволило Мальзербу в 1762 году охранить публикацию и продажу «Эмиля» Руссо, прежде чем Парламент осудил книгу и издал постановление об аресте ее автора{73}.

Итак, в основе управления книгопечатанием при Старом порядке лежал опасный парадокс: цензура была слишком либеральной, а кара за злоупотребление вседозволенностью – слишком суровой. В своей «Записке о свободе печати» 1788 года Мальзерб прозорливо обличает разрушительное воздействие такой системы. С одной стороны, она привела к подрыву государственной власти, поскольку негласные разрешения – это порядок, когда «правительство само уведомляло типографов и книгопродавцев, что они могут нарушать определенный закон» (в данном случае – не указывать в книге, что она имеет разрешение на публикацию), и не кто иной как начальник полиции своим попустительством «помогал им укрыться от правосудия» (М., с. 248 и 250). С другой стороны, при такой системе смириться с суровыми законами было особенно трудно, ведь они обрушивали свою кару как раз тогда, когда все или почти все свободно печаталось и открыто продавалось. «Зло, которое долго терпели как неизбежное, становится непереносимым от одной только мысли, что его можно избежать. И кажется, что устраняемые злоупотребления лишь еще сильнее подчеркивают оставшиеся и делают их еще более жгучими: зло действительно становится меньшим, но ощущается острее»{74}; это рассуждение Токвиля прекрасно показывает, что система книгоиздания, построенная на попустительстве нарушениям закона, не оправдала надежд и привела к разочарованиям.

На практике дирекция Книжного департамента почти удовлетворила пожелание, высказанное Дидро в конце его «Записки о свободе печати»: «Итак, я полагаю, что и словесности, и торговле пойдет только на пользу, если число негласных разрешений будет расти до бесконечности, важно лишь соблюдать при публикации и распространении книг своего рода приличия, чтобы успокоить недалекие умы» (Д., с. 88). В защиту своей позиции Дидро приводит те же доводы, что и Мальзерб, а блистательный литературный стиль делает их еще более убедительными. Запреты неэффективны и разорительны. Неэффективны, потому что приводят к противоположному результату: «Я вижу: чем строже запрет, тем выше цена книги и тем большее любопытство она вызывает; чем больше ее покупают, тем больше ее читают. И я вижу, насколько осуждение продлевает жизнь посредственным книгам, которые в ином случае были бы обречены на скорое забвение. Как часто автор и издатель произведения, получившего привилегию, готовы были умолять полицейских чиновников: “Господа, сделайте одолжение, издайте постановленьице, приговаривающее мою книгу к сожжению”. Когда оглашают обвинительный приговор книге, печатники потирают руки: “Славно, значит, будет еще одно издание”» (Д., с. 87). Запреты разорительны, потому что в барыше оказываются прежде всего иностранные издатели, которые завладевают запрещенными книгами и, как бы ни был строг надзор, ввозят их во Францию: «Г-н директор [т.е. Сартин, который сменил Мальзерба на посту директора Книжного департамента], расставьте солдат вдоль всех границ, вооружите их штыками, чтобы отбивать атаки опасных книг, которые появятся на горизонте, и книги эти, прошу прощения за выражение, проскользнут у них между ног или перепрыгнут через их головы и дойдут до нас» (Д., с. 81). Поэтому Дидро предлагает выбирать цензоров из числа литераторов, уважаемых их собратьями по перу, весьма либерально относиться к выдаче негласных разрешений и считать их законными наравне с официальными привилегиями.