Текст книги "Культурные истоки французской революции"

Автор книги: Роже Шартье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)

Суд общественного мнения

В 1775 году Мальзерб в речи по случаю своего избрания во Французскую Академию высказывает мысль, которая с тех пор становится общепринятой; Мальзерб предлагает рассматривать общественное мнение как судебную инстанцию, имеющую большую власть, чем все прочие: «Возник суд, не зависящий ни от каких властителей и всеми властителями почитаемый, суд, который определяет истинную ценность всех талантов, который выносит свое суждение обо всех достойных людях. И в просвещенный век, в век, когда, благодаря книгопечатанию, каждый гражданин может говорить с целым народом, те, кто наделен талантом поучать других и даром трогать их сердца, одним словом, литераторы, стали для разобщенной публики тем, чем были римские и афинские ораторы для народного собрания»{44}. Для такого сравнения есть несколько оснований. Прежде всего оно облекает новых судей – «одним словом, литераторов» – властью, которой не обладают обычные судьи: их полномочия не знают пределов, а судебный округ – границ, они выносят свои решения свободно, ибо никоим образом не подчиняются государю, и все беспрекословно исполняют их.

Подобное возведение литераторов в ранг судей идеального верховного суда означало, что их суждения теперь – закон, обладающий большей силой, чем приговоры традиционных органов власти, начиная с короля и Парламента. Таким образом, могущество Литературной Республики теперь зиждилось не только на подчинении «Науки о Боге, или Естественного богословия, которое Господу угодно было усовершенствовать и освятить Откровением» «Науке о живом существе вообще», первой ветви «Философии, или Науки (ибо слова эти синонимы)», которая является «частью человеческого знания, принадлежащей рассудку», как было заявлено в «Образной системе человеческих знаний», помещенной в Энциклопедии, и это позволило передать роль наставников человечества от «схоластов» к «Философам»{45}. С появлением общественного мнения «просвещенное племя литераторов и свободное и бескорыстное племя философов»{46}, действительно, берут на себя роль судей.

Но уподобление суду имеет и еще один аспект: цель его – сочетать всеобщность суждений с разобщенностью отдельных людей, чтобы выработать общее мнение, ибо, в отличие от древних, у людей Нового времени нет места, специально отведенного для того, чтобы продемонстрировать и испытать свою сплоченность. Для Мальзерба, как позже и для Канта, хождение печатного слова делает возможным преобразование нации, где люди неизбежно разобщены и каждый высказывает свои мысли в узком кругу, в сплоченную публику – это ярко проявляется в «Предостережениях относительно налогов», которые он представит в мае 1775 года на рассмотрение Высшего податного суда: «Поскольку книгопечатание способствовало распространению знаний, законы, изложенные на бумаге, нынче всем известны, и каждый может разобраться в собственных делах. Законоведы утратили власть, которую давало им невежество других людей. Образованная публика может судить самих судей; и критика эта гораздо строже и беспристрастнее, поскольку осуществляется в атмосфере спокойного, вдумчивого чтения, а не в атмосфере бурных дебатов»{47}. Связывая «публичность» письменного слова, размноженного печатным станком – необходимое средство против «скрытности» органов власти, – с верховной властью общественного мнения, с чьими приговорами вынуждены считаться даже судейские чиновники, Мальзерб превращает сумму частных мнений, сложившихся во время чтения в одиночестве, в понятие собирательное и анонимное, абстрактное и однородное.

Ту же идею развивает Кондорсе на первых страницах восьмой эпохи своего «Эскиза исторической картины прогресса человеческого разума», написанного в 1793 году. В своем рассуждении он исходит из контраста между устным высказыванием, которое достигает слуха и возбуждает эмоции лишь тех людей, которые находятся поблизости, и печатным словом, хождение которого создает условия для общения без границ и без излишней горячности: «Появилась возможность говорить с разобщенными людьми. На наших глазах была воздвигнута трибуна, не похожая на те, что существовали прежде; эта трибуна позволяет делиться впечатлениями менее живыми, но зато более глубокими; она позволяет осуществлять власть, не возбуждая сильных страстей, но зато более глубоко и серьезно воздействуя на разум; эта трибуна находится ближе к истине, потому что, проиграв в возможности обольщать, искусство выиграло в возможности просвещать».

Итак, книгопечатание сделало возможным образование общественности. Объединив людей, находящихся вдали друг от друга, оно сделало возможным общение с отсутствующим собеседником: «Сформировалось общественное мнение, мнение могущественное, ибо его разделяет множество людей, мнение влиятельное, ибо определяющие его причины воздействуют одновременно на все умы, даже на те, что находятся очень далеко (курсив мой. – Р.Ш.). На наших глазах возник разумный и справедливый суд, не зависящий от власти людей, суд, от которого трудно что-либо утаить и невозможно укрыться»{48}. Этот суд, где судьями являются читатели, а тяжущимися сторонами – авторы, имеет всеобщий характер, потому что позволяет «заинтересовать каждым вопросом, который обсуждается в каком-то одном месте, всех людей, говорящих на том же языке»{49}. Но даже у Кондорсе, при том, что он дает общественному мнению, которое в идеале должно быть всеобщим, самое «демократическое» определение, оно вынуждено считаться с тем, что уровень культуры не у всех одинаков, и абстрактное понятие не так-то легко согласуется с конкретной действительностью: «Несмотря на добровольное – или вынужденное – невежество, на которое было осуждено огромное количество людей, граница, намеченная между неотесанной и просвещенной частями рода человеческого, почти полностью стерлась, и пространство, разделяющее две крайности – гений и глупость, – заполнилось людьми, находящимися на промежуточных ступенях развития»{50}. Сами слова («несмотря на», «почти») красноречиво свидетельствуют, что расстояние, которое мыслится преодоленным, неизбежно существует.

Таким образом, между XVII и XVIII веками понимание публики в корне изменилось. В эпоху «барочной» политики ее характеризуют те же черты, что и театральную публику: разношерстность, иерархичность, ограниченность рамками спектакля, который предложен ее вниманию и сочувствию. Такая публика может состоять из мужчин и из женщин, принадлежащих к разным сословиям, она включает всех тех, кого хотят привлечь на свою сторону, всех тех, чьи симпатии хотят завоевать: великих мира сего и простой люд, искушенных политиков и невежественную чернь. С другой стороны, публику надо «водить за нос», «обольщать», надо «пускать ей пыль в глаза», как пишет Ноде, который становится теоретиком направления, считающего, что самые зрелищные эффекты никогда не должны обнажать ни механизмы, которые их произвели, ни цели, которые они преследуют{51}. Таким образом, мнение обманутых, очарованных, идущих на поводу зрителей theatrum mundi[8]8
  мировой арены


[Закрыть] никак не являются «общественным мнением», даже если это словосочетание и встречается до середины XVIII века, например у Сен-Симона.

Когда появляется общественное мнение, оно прежде всего порывает с двумя вещами. Во-первых, оно порывает с искусством притворства, скрытности, тайны, оно прибегает к прозрачности, призванной сделать намерения явными. Перед судом общественного мнения все предстает в истинном свете: то, что совершается во имя справедливости и разума, всегда побеждает. Но не все граждане (пока еще не все) способны беспристрастно вершить суд и содействовать формированию просвещенного общественного мнения. Поэтому происходит размежевание между смешанной публикой театрального зала, где есть и ложи, и галерка и где каждый зритель понимает спектакль по-своему, проявляя тонкость суждения или толкуя его вкривь и вкось, и однородной публикой, которая разрешает споры между достойными и талантливыми деятелями не только литературы, но и политики. Когда мнение, становясь общественным, перестает быть пассивным и превращается в могущественную силу, оно утрачивает всеобщий характер и фактически в его формировании перестают участвовать люди, недостаточно сведущие, чтобы выносить приговоры, а таких людей необычайно много.

Формирование публики

Преобразование публики в некую инстанцию, приговоры которой имеют большую силу, чем приговоры, вынесенные официальными судебными органами, происходит в несколько этапов. Рассмотрим два примера. Обратимся к судебным документам в собственном смысле слова, а именно к докладным запискам, которые начиная с 1770 года адвокаты и тяжущиеся стороны публикуют в большом количестве. Мальзерб в своем выступлении 1775 года, направленном против судейских чиновников, которые, осуждая публику, считали, что ей «не пристало брать на себя роль судьи судов», встает на ее защиту. Он пишет: «По сути своей Правосудие во Франции носит публичный характер. Все дела обсуждаются в открытых заседаниях; и призывать публику в свидетели посредством издания докладных записок означает всего лишь расширять аудиторию, пришедшую на слушание дела»{52}. Во всех случаях речь идет о том, чтобы представить на суд публики дело, разбирающееся в судебном учреждении. Чтобы превратить единичную тяжбу, разрешающую спор между двумя частными лицами, тяжбу, где члены суда удаляются на совещание и выносят решение при закрытых дверях, в публичное обсуждение, задача которого – выяснение истины и открытое вынесение окончательного приговора, нужно соблюдать определенные правила.

Самое главное – показать типичность судебного дела и его значение для общества. Таков план, предлагаемый адвокатом Лакретелем: «Всякое частное дело, которое вызывает соображения общего порядка, дело, которое может привлечь пристальное внимание публики, должно рассматриваться как важное событие, где свидетелем, заслуживающим наибольшего доверия, выступает опыт, где общественное мнение употребляет все свое влияние». В соответствии с этим планом Лакретель, судя по отзывам современников, и поступает. Вот что пишет его восторженный поклонник: «Он не замыкается в тесных рамках заурядного дела, он встает над законами различных правительств; его занимают только важные для всех последствия: всякий частный случай, стоит ему взяться за дело, превращается в вопрос государственного значения». Отказ знатного дворянина платить по долгам кредиторам, не имеющим дворянского звания, – отличный предлог поговорить о несправедливости привилегий, а самоуправное заключение бретонского дворянина в тюрьму – прекрасный повод осудить королевский указ о заточении в тюрьму без суда и следствия{53}.

Чтобы привлечь внимание публики, необходимо выполнить еще два условия. Во-первых, надо снять покров тайны с судебного разбирательства, используя все возможности печатного слова: следовательно, докладные записки надо издавать большими тиражами (не менее 3000 экземпляров, лучше 6000, иногда 10 000 и даже больше) и продавать по доступной цене, а то и вовсе распространять бесплатно. Во-вторых, надо изъясняться не канцелярским стилем, каким принято составлять официальные бумаги, а литературным языком, который ориентируется на жанры, имеющие успех, и придает рассказу мелодраматическую окраску, либо излагать события от первого лица, выставляя напоказ свое «я» и сообщая таким образом судебной речи достоверность, в духе современной литературы. Обобщение частного, обнародование секретного, «литературизация» речи – вот средства, которые позволяют адвокатам апеллировать к общественному мнению и объявлять себя при этом его полномочными представителями.

Прежде частных лиц связывали с королем отношения непосредственные, доверительные, совершенно особые, король был гарантом и хранителем семейных тайн; теперь эти отношения уступили место отношениям совсем другого рода: люди стали выставлять частные разногласия на всеобщее обозрение{54}. С этой точки зрения докладные записки являются оборотной стороной указов о заточении в тюрьму без суда и следствия, которые король издавал в ответ на просьбы семейств, пытавшихся положить конец распущенности нравов, пятнающей их честь: то, что королевские указы скрывают, записки выносят на суд, то могущество, которое дает указам неограниченная власть короля, записки надеются получить благодаря поддержке общественного мнения, те скандалы, которые королевские указы стараются замять, записки делают предметом обсуждения. «Политизация частной жизни», таким образом, явилась плодом процесса «приватизации», который служил основой для возникновения нового общественного пространства, позволив личности постепенно добиться самостоятельности и освободиться от власти государства.

Публика становится арбитром и в критике произведений искусства. Начиная с 1737 года, когда Салоны превращаются в регулярные мероприятия, собирающие множество посетителей, право на эстетическую оценку, до тех пор принадлежавшее узкому кругу, который обладал на нее монопольным правом (Королевская Академия живописи и скульптуры, аристократические кружки и духовные объединения, коллекционеры произведений искусства и торговцы картинами), переходит к смешанной и многочисленной публике, которая выносит свои суждения о картинах, вывешиваемых в Квадратной гостиной Лувра (Салоне). В этом случае превращение толпы посетителей выставок в ценителей и судей произведений искусства также происходит не без труда. Как пишет Томас Кроу, для тех, кто выступал против прежних авторитетов, отстаивая вкусы и потребности новых зрителей, главным вопросом был следующий: «Каким образом зрительская масса (an audience) оказалась способной превратиться в публику (a public), то есть в сообщество, которое диктует законы художественной деятельности и оценивает ее плоды? Зрители (the audience) являются конкретным воплощением публики, но не тождественны ей [...]. Публика с четко очерченными контурами и ясно выраженной волей рождается благодаря усилиям тех, кто желает эту волю выразить; с того момента, когда достаточное число зрителей начинает верить выразителям мнения публики, эта последняя обретает возможность оказывать решающее воздействие на художественное творчество»{55}.

Академия, знатоки живописи, сами художники всячески противились превращению зрителей в публику. Тем не менее это превращение произошло, чему в первую очередь способствовали статьи независимых критиков, часто анонимные, порой подписанные вымышленным именем, число которых возросло после 1770-х годов; у статей этих было гораздо больше читателей, чем у обзоров Дидро, которые предназначались исключительно для подписчиков «Литературной корреспонденции» Мельхиора Гримма[9]9
  Речь идет о «Литературной, философской и критической корреспонденции» – рукописном журнале Фридриха Мельхиора Гримма, выходившем в 1753—1790 гг. в количестве 15 экземпляров. Среди его подписчиков были Екатерина II, короли Швеции и Польши, герцогиня Саксен-Готская, видные вельможи при европейских дворах.


[Закрыть]. Подобно тому, как публика, призываемая в качестве арбитра, обретала в адвокатах, предававших гласности докладные записки, выразителей своего мнения, тот, кто считался эталоном вкуса в живописи, обретал в критиках, признававших его законодателем в области эстетики, своих первых толкователей.

Несмотря на то, что общественное мнение определяется как концептуальное понятие и выражается не в социологических терминах (а может быть, именно по этой причине), ссылками на него пестрят речи представителей различных сословий – политиков, чиновников, судейских; в течение последних двух-трех десятилетий Старого порядка оно действует как мощное орудие осуждения или узаконения того или иного института. Действительно, общественное мнение укрепляет авторитет всех тех, кто, утверждая, что признает только его приговоры, самим этим заявлением ставит себя в положение глашатая его суждений. Именно благодаря тому, что литераторы как объединенная, просвещенная, суверенная публика задавали тон общественному мнению, они смогли стать, как пишет Токвиль, «самыми влиятельными политиками». Всеобъемлющая по самой своей природе публика должна включать в себя всех людей, но на самом деле не все люди способны к критическому применению разума. Общественное пространство, неподвластное государю, таким образом, не имеет ничего общего с переменчивыми мнениями и слепыми чувствами толпы. Хорошо видно, что публика и народ – не одно и то же, и со времен Мальзерба до эпохи Канта граница между публикой и народом совпадает с границей между теми, кто умеет воспринимать и создавать письменное слово, и теми, кто этого не умеет.

Глава 3.
«ПУТЬ КНИГОПЕЧАТАНИЯ». КНИЖНОЕ ДЕЛО И ПОЛЕ ЛИТЕРАТУРНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Чтобы рассмотреть отношения, которые связывают появление общественного пространства с хождением печатного слова, мы будем исходить из двух текстов, написанных примерно в одно время: во-первых, это «Записки о книгопечатании», составленные в 1758-1759 годах Мальзербом, который был назначен директором Книжного департамента в 1750 году{56}; во-вторых, это «Записка о свободе печати» (начиная с XIX в. она получила известность под названием «Письмо об издании книг», и речь в ней шла о рукописных произведениях), которая была написана Дидро в конце 1763 года по просьбе объединения парижских издателей и, в частности, управляющего делами этого объединения Ле Бретона, бывшего одним из издателей Энциклопедии{57}. Близкие по времени написания, эти тексты близки и по своему предназначению. «Записки» Мальзерба адресованы влиятельному лицу, которое должно было передать их дофину: этим влиятельным лицом, без сомнения, был Гийом де Ламуаньон, родной отец Мальзерба; Ламуаньон с 1750 года был канцлером и отвечал за книгопечатание. Записка Дидро в свой черед была послана от имени объединения книгоиздателей Сартину, который в 1763 году занял место Мальзерба; когда Ламуаньон впал в немилость, Мальзерб оставил пост директора Книжного департамента и посвятил все свое время Высшему податному суду, председателем которого он являлся. Итак, авторы обеих Записок обращаются в то ведомство, куда представляют на рассмотрение проекты реформ и подают жалобы, но ни тот, ни другой не предназначают свои тексты для печати (действительно, «Записки» Мальзерба будут опубликованы только в 1809 г., а «Записка» Дидро – в 1861-м).

Правда, в 1769 году Дидро подумывал о публикации своей «Записки» и собирался включить ее в сборник наряду с другими статьями. В письме к госпоже де Мо он пишет: «Я хотел бы присовокупить к этому отрывок о свободе печати, где я излагаю историю принципов книгопечатания, породившие их обстоятельства, указываю, какие из этих принципов следует сохранить, а какие отменить»{58}. Выражение «свобода печати» (т.е. свобода публиковать любое произведение: книгу, официальный документ или дневник) приходит на ум и Мальзербу, который, критикуя издержки цензуры, замечает: «Они [цензоры] боятся огорчить министров, как будто высокий пост не является достаточным вознаграждением за те мелкие неприятности, которые могла бы им причинить свобода печати» (М., с. 121). Для Мальзерба, как и для Дидро, свобода печати – главное. Оба считают, что она необходима для выяснения истины: «Книги приносят зло; но ум человеческий развивается, и развитие его ведет к всеобщему благу. Бывают ошибки, но в конечном счете истина всегда торжествует» (М., с. 110): «Я не стану спорить, если эти опасные книги [т.е. запрещенные книги] и вправду так опасны, как нас пытаются уверить; если ложь [софизм] рано или поздно не выходит наружу и не подвергается презрению; если истине, которую невозможно задушить и которая, постепенно проникая в умы и почти незаметно завоевывая их, в один прекрасный день одерживает верх над укоренившимися предрассудками и становится всеобщей, действительно грозит опасность» (Д., с. 87).

Кризисы 1750-х годов

За этими строками угадываются три кризиса, которые в конце 1750-х годов пошатнули не только систему книжной цензуры и полицейского надзора за издательской деятельностью, но и саму королевскую власть. Первый кризис – политический – связан с кризисом янсенизма, который проявлялся в отказе янсенистским священникам в соборовании. В 1751 году архиепископ Парижский отдает приказ своему клиру соборовать только тех священников, которые представят свидетельство об исповеди за подписью священника, являющегося приверженцем буллы Unigenitus, где осуждался янсенизм. Это событие положило начало его вражде с Парижским парламентом, который выступил в защиту тех, кто подвергался такому насилию. Поскольку король отменил несколько решений Парламента (в частности, его постановления об аресте священников, которые не допускали янсенистов к причастию), то борьба разворачивается прежде всего вокруг полномочий Парламента. Борьба эта резко обостряется с декабря 1756 года, когда Парижский парламент, на заседаниях которого Людовик XV регулярно присутствует лично, вынужден под его давлением зарегистрировать несколько деклараций и эдиктов, которые резко ограничивают права его советников. События развиваются стремительно: 5 января 1757 года отмечено неудачным покушением Дамьена на короля, 11 января происходит арест двух чиновников парламента Бретани, который отчаянно противился введению в июле 1756 года нового бессословного налога, 27 января – изгнание шестнадцати членов Парижского парламента, отказавшихся исполнять свои обязанности во время декабрьского королевского заседания. Кризис продолжается все лето 1757 года и заканчивается только в сентябре примирением короля с Парламентом{59}. На фоне этого кризиса разворачиваются два судебных дела, о которых и Мальзерб, и Дидро все время помнят, когда пишут свои записки о книгопечатании, и этот фон определяет их значение.

Действительно, Мальзерб несколько раз намекает на столкновение между Парламентом и королем по поводу трактата Гельвеция «Об уме». Это произведение (за исключением нескольких купюр) было одобрено двумя цензорами, в мае 1758 года получило привилегию на публикацию и два месяца спустя вышло из печати. Тут-то и разразился скандал из-за «иррелигиозности» книги, где говорится, что нравственность проистекает из опыта и зависит от изменяющихся требований общественного блага, а не от незыблемых религиозных заповедей, проповедуемых Церковью. Постановление Королевского Совета от 10 августа 1758 года отзывает привилегию, и Гельвеций вынужден публично отречься от своей книги, так же как и ее первый цензор, Терсье, который не нашел в рукописи ничего предосудительного. Несмотря на постановление Королевского Совета, 23 января 1759 года Парламент принимает решение включить книгу Гельвеция в список подозрительных произведений, которые подлежат суду. 6 февраля книгу Гельвеция приговаривают к сожжению, и четыре дня спустя приговор приводят в исполнение{60}. Это событие привлекает внимание публики, поскольку оно разоблачает и непоследовательность королевской цензуры, и притязания Парламента, присвоившего себе право судить книгу и выносить ей обвинительный приговор уже после того, как король отозвал привилегию.

Похожая борьба разворачивается и вокруг Энциклопедии. Действительно, несмотря на то, что Энциклопедия защищена тремя привилегиями (первой привилегии издатели добились в апреле 1745 г., второй – в январе 1746-го и третьей – в апреле 1748 г.), она вместе с книгой Гельвеция попадает в список произведений, которые Парламент решает предать суду. В феврале 1759 года приговор вынесен; он не так суров, как приговор книге Гельвеция: представить семь уже вышедших томов на рассмотрение цензорам, назначенным Парламентом. Но 8 марта Королевский Совет издает указ, который подготовлен Мальзербом, и отзывает привилегию. Этот отзыв преследует две цели: во-первых, опередить цензуру высшей судебной палаты, делая ее совершенно бессмысленной, во-вторых, защитить затею издания Энциклопедии, закрывая глаза на печатание и подпольное распространение томов, а потом, в сентябре, выдавая привилегию на публикацию собрания таблиц.

Мальзерб так излагает события в «Записке о свободе печати», составленной им в конце 1788 года: «Им [цензорам, которых назначил Парламент] нечего было цензуровать. Книгоиздатели приняли решение, которое им следовало принять раньше. Они напечатали Энциклопедию без цензуры то ли за границей, то ли подпольно во Франции (я не пытался проникнуть в эту тайну), причем напечатали весь труд разом, дабы избежать нареканий за каждый том. Когда Энциклопедия была таким образом издана, то оказалось, что в этом некого винить, – и пыл гонителей угас. Никто не воспротивился ни появлению, ни продаже, и каждый экземпляр попал по назначению – к подписчику» (М., с. 269). «Я не пытался проникнуть в эту тайну»: сразу видно, что не было ничего глупее, чем вставать на сторону Философов, находясь на королевской службе, ибо два эти лагеря были заклятыми врагами и вели друг с другом непримиримую и беспощадную борьбу.

Впервые Мальзерб помог энциклопедистам в 1752 году. Громы и молнии духовных лиц и судейских чиновников обрушились в тот раз на голову молодого священника из Монтобана – аббата де Прада, который защитил в Сорбонне диссертацию и получил степень лиценциата богословия. Поначалу диссертация его была одобрена, но затем подвергнута цензуре и осуждена на сожжение за якобы содержащиеся в ней десять еретических положений. Но аббат де Прад, лишенный ученой степени и арестованный, был автором статьи «Достоверность» во втором томе Энциклопедии, который вот-вот должен был выйти в свет. Осуждение молодого священника не могло не отразиться на общем труде (первый том которого был сурово осужден Церковью во главе с иезуитами), и по указу Королевского Совета от 7 февраля продажа двух первых томов была запрещена, поскольку в них содержались многочисленные положения, «способные расшатать устои королевской власти, укрепить дух непокорства и возмущения и своими темными и двусмысленными выражениями посеять заблуждения, распущенность нравов и неверие»{61}.

Этот указ, подготовленный Мальзербом, при всей своей внешней суровости оставил в силе главное: привилегия на публикацию не была отозвана. Более того, Мальзерб хранит в своем доме рукописи последующих томов, находящиеся под угрозой изъятия. Госпожа де Вандёль, дочь Дидро, так пересказывает разговор своего отца с Мальзербом: «Г-н де Мальзерб предупредил моего отца, что назавтра он отдаст приказ изъять у него бумаги и папки. – Ваши слова меня весьма удручают: я никак не успею вывезти все рукописи, к тому же, за сутки трудно найти людей, которые возьмут на себя заботу о них и у которых они будут в безопасности. – Пришлите их все ко мне, – ответил г-н Мальзерб, – у меня никто не станет их искать! – И правда, мой отец отправил половину рукописей из своего кабинета к тому, кто отдал приказ об их изъятии»{62}. Таким же образом семь лет спустя самые высокопоставленные лица защищают дело энциклопедистов: директор Книжного департамента, по словам Дидро, «молчанием своим попустительствует, руководствуясь соображениями национальной пользы», публикации Энциклопедии без привилегии, а начальник полиции (которым в то время был Сартин) закрывает глаза на торговлю ею{63}.