Текст книги "Культурные истоки французской революции"

Автор книги: Роже Шартье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

Глава 8.
ЕСТЬ ЛИ У РЕВОЛЮЦИИ КУЛЬТУРНЫЕ ИСТОКИ?

«Не бывает настоящей революции без питающих ее идей – в противном случае это не революция, а мятеж или государственный переворот, поэтому интеллектуальные и идеологические основания для недовольства существующим режимом очень важны»{276}. Это утверждение Лоуренса Стоуна является отправной точкой последней главы нашей книги, и мы хотим использовать в ней возможности сравнительного метода. В самом деле, перед нами встает вопрос: если вслед за Лоуренсом Стоуном рассматривать всякую революцию (как английскую XVII в., так и французскую XVIII в.) не как чистую случайность, происшедшую по стечению обстоятельств, и не как абсолютную необходимость, время наступления которой, равно как и ее особенности, логически вытекают из самих ее причин, то; какое место среди предпосылок столь резкого перелома, делающих его мыслимым и желанным, занимают культурные факторы? Проводя параллель между двумя революциями в Европе времен Старого порядка, разделенными полутора столетиями, мы постараемся не столько отыскать схожие черты, которые позволили бы построить общую модель интерпретации, сколько, исходя из английского прецедента, поставить новые вопросы (или вернуться к старым) относительно ситуации во Франции.

Для начала вспомним пять факторов, которые Лоуренс Стоун считает решающими при рассмотрении интеллектуальных и культурных условий английской революции, – он говорит о них в главе «Новые идеи, новые ценности». По его мнению, доверие к старому политическому и религиозному порядку подорвали, во-первых, религиозные устремления (пуританство), во-вторых, юридические институты (common law, или обычное право), в-третьих, культурный идеал (противостоящая двору идея Country, «Страны»), в-четвертых, умонастроение (развитие скептицизма) и, в-пятых, неудовлетворенность образованных людей, связанная с «все более четким осознанием того, что численность выходцев из обеспеченных слоев, получивших высшее образование, растет гораздо быстрее, чем количество вакантных мест, которые они могли бы занять»{277}. Мы говорим сейчас не о том, помогает ли такое заключение понять истоки (о которых много спорят) английской революции, – мы хотим выяснить, имели ли место в предреволюционной Франции подобные или схожие явления.

Религиозное и политическое

Разница заметна с первого взгляда. В Англии в XVII веке расхождения с официальными властями возникают на религиозной почве. Отстаивая суверенное право отдельной личности мыслить самостоятельно и иметь собственное суждение, оправдывая противодействие официальным властям, которые нарушают божьи заповеди, внушая милленаристские убеждения и веру в наступление нового порядка, пуританство своей проповедью и своим учением не только дало революции организационную структуру и вождей, но еще и научило людей соотносить недовольство и надежды настоящего времени с буквой библейского текста. Все это приводит Лоуренса Стоуна к заключению: «Можно смело утверждать, что без идей, организации и руководства со стороны пуританства революция бы просто-напросто не состоялась»{278}.

Во Франции в XVIII веке, наоборот, происходит серьезный отход от христианских наставлений, предписаний и обычаев, который и подготавливает революцию. В пятой главе нашей книги мы попытались проследить хронологию, особенности и причины этого процесса дехристианизации, который, прикрываясь внешней верностью традиции и соблюдением обязательных обрядов, на самом деле отдалил от религии огромные группы населения Франции. Однако разве это различие полностью исключает возможность сходства ситуаций во Франции и в Англии?

Пожалуй, все-таки не исключает, причем по двум причинам. Первая заключается в том, что важное место в политических спорах занимает янсенизм; споры эти начались во Франции после издания буллы Unigenitus в 1713 году и еще больше ожесточились в середине века в связи с отказом янсенистам в причащении. Мы не будем перечислять общие черты, свойственные янсенизму и пуританству (хотя они бесспорно существуют, например, настойчивая апелляция к Библии или забота о спасении отдельной личности), наша задача не в этом, мы хотим лишь подчеркнуть политическую важность течения, которое включает в себя три важные составляющие: учение о благодати; науку об организации и жизни церкви, проникнутую галликанством и ришеризмом[21]21
  Ришеризм – учение французского богослова Э.Рише (1560—1631), который в книге «О власти церковной и политической»(1611) защищает учение о вольностях галликанской церкви.


[Закрыть] и считающую залогом непогрешимости Церкви не решения ее иерархов, а полное единодушие всех верующих; парламентский конституционализм, признающий хранителем и блюстителем исконных законов королевства суд, а в короле видящий просто доверенное лицо, на которое возложено отправление верховной власти. Безусловно, после 1770 года, и особенно после «выпада» канцлера Мопу против парламентов[22]22
  «Выпад» канцлера Мопу против парламентов – в 1770—1774 годах Мопу (1714—1792) попытался осуществить реформу, ограничивавшую полномочия парламентов и отменявшую продажу и наследование должностей.


[Закрыть], янсенизм утрачивает единство и цельность: «Первоначально янсенизм был сложным идеологическим сплавом, но постепенно он перестал быть единым целым и распался на отдельные части, которые могли свободно вступать в другие соединения»{279}. По этой причине в два предреволюционных десятилетия янсенисты отдалились от парламентов, сблизившихся с верхушкой католической Церкви, и перестали разделять их политические требования, более того, многие янсенисты заняли «патриотические» позиции и глубоко прониклись духом Просвещения. Так что было бы ошибкой сравнивать роль янсенизма с ролью пуританства: янсенизм был не в пример менее влиятельным течением. Однако так же, как и пуританство, янсенизм сурово критикует двойной деспотизм – Церкви и государства – с позиций религии, и эта критика приучила умы, во всяком случае в некоторых местах (в том числе и в Париже), противостоять официальным властям.

Кроме того – и это еще один повод продолжить сравнение между Англией й Францией в области религии, – дехристианизация не означает десакрализации. Многие черты, ассоциирующиеся с пуританством, – уверенность в правоте своей позиции, примат независимого морального суждения над распоряжениями властей, стремление к духовному возрождению – сродни тем, которые отличают перемены в сознании, происшедшие еще до 1789 года и перенесшие сердечные и духовные привязанности, которые традиционно связывались с христианской верой, на новые ценности (семейные, патриотические, гражданские). Лексику и эстетику этот перенос сакральности черпает в обращении к греческой и римской античности, которая заменила библейскую историю. Новый тип живописи – примеры его мы видим на полотнах Давида, представленных на выставках в Салоне: «Велизарий» в 1781 году, «Клятва Горациев» в 1784-м, «Смерть Сократа» в 1787-м и «Брут» в 1789-м, – свидетельствует о торжестве позиции, которую занимал Дидро («Если художник пишет картину, думая о зрителях, все пропало») и которая служит прославлению гражданской доблести{280}. Выбором античных сюжетов, патриотических и политических, но в первую очередь манерой, которая расшатывает академические правила и условности, живопись Давида последнего десятилетия Старого порядка старается взволновать зрителя, привести его в экстаз, в самозабвение, что сообщает эстетическому переживанию нечто от религиозного чувства. В отличие от академических критиков, сдержанно встретивших новации Давида и старательно выискивавших просчеты художника, посетители Салонов оказали ему теплый прием, – это говорит о том, что теперь переживание священного чаще всего не связано с церковными обрядами{281}. Революционному перелому, несомненно, предшествовал порыв, который если не содержанием своим, то силой сродни стремлениям пуританства.

Юридический язык

Второй фактор английской революции XVII века – юридические институты, традиции common law, или обычного права.

Они не только лежат в основе требований оппозиции (таких, как ограничение королевской власти во имя английских конституционных традиций или защита прав личности, попираемых государством), – их язык и критерии используются для того, чтобы сформулировать политические цели. «Этот чрезмерный юридический формализм распространился так же широко и проник в сознание людей начала XVII века так же глубоко, как пуританство»{282}. Замечание Лоуренса Стоуна возвращает нас к ситуации во Франции в XVIII столетии: там тоже юридический язык и судебные процессы позволили превратить отдельные, местные конфликты, относящиеся к разряду частных дел, в общезначимые дела и сделать их достоянием гласности. Вспомним процессы, возбужденные сельскими общинами против сеньоров, или тяжбы, затеянные городскими ремесленниками против хозяев, вспомним общие идеи, которые были изложены в судебных записках, одновременно апеллирующих к общественному мнению и создающих его.

Самым ярким проявлением этого влияния юриспруденции в конце Старого порядка являются первичные собрания для избрания депутатов в Генеральные Штаты и способы составления наказов{283}. Главную роль там играет одна и та же социальная группа: королевские чиновники и доверенные лица сеньоров, а также правоведы: адвокаты, нотариусы, прокуроры. Прежде всего, как правило, именно они председательствуют на собраниях сельских общин: статья 25 закона о выборах от 24 января 1789 года гласит, что всякое первичное собрание должно проходить под председательством местного судьи, а если такового нет, то под председательством должностного лица, имеющего право удостоверять юридические акты. Бывает, что общины отступают от этого правила и назначают своего синдика или уполномоченного, но обычно закон о выборах соблюдается и собрание проходит под руководством доверенного лица сеньора или блюстителя закона. Часто ему приходится приезжать для этого из города, потому что должности сеньорального судьи, налогового прокурора или бальи нередко занимают городские адвокаты или нотариусы. Председатель имеет возможность оказывать давление на выработку наказов первичными собраниями, тем более что во многих случаях один и тот же чиновник председательствует в нескольких местах подведомственного ему сеньорального округа. Поэтому в изложении жалоб важную роль играют некоторые «сельские интеллектуалы» (как называет их Жорж Лефевр), а в распространении сборников наказов, предлагаемых в качестве образца, – председатели собраний, правоведы и блюстители закона.

Засилье законоведов в собраниях бальяжей приводит к тому, что им принадлежит решающий голос на выборах. Сельские общины часто выбирают их своими представителями в собрание третьего сословия: в бальяже Труа судейские чиновники, блюстители закона и люди свободных профессий составляют 7% от всех жителей, присутствовавших на первичных собраниях, доля же их среди сельских депутатов составляет 28%; в Драгиньянском округе, находящемся в ведении сенешаля, чиновники, блюстители закона и люди свободных профессий составляют 4% населения, а среди сельских депутатов их доля 45%. На собрании бальяжа эти сельские депутаты встречаются с городскими депутатами, многие из которых принадлежат к тому же кругу: 40% городских депутатов в Руане, 42% в Труа, 67% в Нанси – судейские чиновники, блюстители закона и люди свободных профессий.

Так что нет ничего удивительного в том, что комиссии, которым поручено составлять наказы первичных бальяжей, находятся под контролем судейских чиновников: в Орлеане к ним принадлежат 12 редакторов из 20, в Труа – 15 из 24, в Драгиньяне – 13 из 14. Судейские чиновники преобладают и в комиссиях, которым поручено редактировать наказы больших бальяжей, образованных путем объединения первичного бальяжа со вторичными. В Орлеане 11 членов комиссии из 16 – судейские чиновники или адвокаты; в Труа из 10 членов комиссии 3 – чиновники сеньорального суда, 2 – адвокаты, 4 – мэры или городские советники. Кроме того, наказы бальяжа часто повторяют наказы его главного города, изложенные комиссией, где судейские чиновники и правоведы составляли либо большинство (так было в Орлеане, Тулузе и Безансоне), либо половину, наравне с купцами (так было в Руане и в Труа).

Мы хорошо видим, что юристы крепко держали в руках выборы на всех уровнях. Их засилье отразилось и на результатах выборов: среди 648 депутатов Генеральных Штатов от третьего сословия 151 адвокат (т.е. 23% от общего числа) и 218 судейских чиновников (т.е. 34%), к ним следует прибавить 14 нотариусов и 33 городских советника{284}. В общем и целом почти две трети будущих членов Учредительного Собрания принадлежит к этим кругам, сильнее всего повлиявшим на процедуру выборов и на составление наказов.

Наказы отмечены печатью юридической и административной культуры. Во-первых, она заметна в самой их форме: наказы первичных собраний по большей части перечислены по пунктам, реже – разбиты на рубрики. Возьмем, к примеру первичный бальяж Монбризона. В 60% сборников наказы упорядочены. Но упорядочение их в основном сводится к простой нумерации, причем в самой примитивной форме [первое, или primo, и дальше – 2, 3 и так далее), иногда на перечислении делается упор (первый наказ, второй наказ, третий наказ и т.д.); в меньшей части сборников наказы изложены по пунктам, причем каждый пункт чаще всего обозначен в сокращенной форме (п. 1-й, п. 2-й, п. 3-й). Такой способ оформления мы встречаем в 150 сборниках жалоб из 154 в первичном бальяже Руана и в 116 сборниках из 133 в первичном бальяже Семюр-ан-Оксуа. Сборники наказов, составленные по другому принципу, разделяются на два совершенно разных типа: в одних наказы крестьян воспроизведены почти дословно – так, как те их высказывали, без сокращений и без разделения на главное и второстепенное; в других, составленных местными интеллектуалами, торжествует реформаторская риторика, а перечисление по пунктам отходит на второй план.

Привычка излагать по пунктам имеет два источника. Первый – нотариальный: составление перечней и описей имущества, а также оформление завещаний. Второй – канцелярский: положения эдиктов и королевских указов, а в XVIII веке еще и возросшее число опросов и разного рода подсчетов и переписей. Сравнение формальной стороны наказов 1614-го и 1789 годов ясно свидетельствует о том, что за разделяющие их полтора столетия распространилась аналитическая, классифицирующая, упорядочивающая манера изложения. Наказы 1614 года, даже в тех случаях, когда они разбиты на абзацы, лишены стройности, и жалобы в них плохо оформлены, во всяком случае, не пронумерованы, меж тем как нумерация делает текст нагляднее и облегчает чтение большей части наказов 1789 года. Этот сдвиг позволяет увидеть, как сильно изменилась манера мыслить и излагать, как велико влияние юридического и канцелярского стиля на тех, кто записывает наказы во время созыва Генеральных Штатов.

В словаре наказов также заметно влияние языка судейских чиновников. Лексика просветителей в них встречается редко. При изучении восьми сборников наказов бальяжа Семюр-ан-Оксуа слово «образование», так же как и слово «разум», встречается только восемь раз, слова «роскошь» и «предрассудок» – трижды, «воспитание» – дважды, «просветители», «счастье» и «прогресс» – всего единожды{285}. В Реймсе в трех сборниках наказов ремесленных общин слово «просветители» встречается семь раз (в сборнике зеркальных дел мастеров и ковровщиков), слово «счастье» — только пять раз, «образование» – четыре раза, «человечество» — два раза, а «прогресс» – ни разу{286}. Кроме того, некоторые слова, кажущиеся новыми, употреблены, как правило, в том значении, в каком их употребляли раньше: таковы «конституция» и «свобода». Отсюда следует недвусмысленный вывод: «Язык просветителей, в последние тридцать лет находившийся в процессе становления, не вошел в широкое употребление и не достиг круга мелких судейских чиновников и правоведов, рядовых людей свободных профессий, преподавателей, буржуа – жителей небольших городков и сельской местности, которые записывают и редактируют наказы»{287}.

Слова, которые они машинально употребляют, когда составляют наказы общин, – это слова из словаря, «имеющего юридическую структуру и костяк, словаря, который сложился по меньшей мере два века назад в рамках институтов французской монархии»{288}. В основном эти слова используются, когда речь идет об административных учреждениях, общественном положении, формальностях выборов, институтах. В местечках, относящихся к бальяжу Семюр-ан-Оксуа, десять самых употребительных существительных в убывающем порядке таковы: «пункт» (226 раз), «сословие» (139), «право» (62), «налог» (59), «порядок» (51), «депутаты» (44), «его величество» (42), «собрание» (38), «судьи» (33) и «провинция» (29). Даже критика и предложения о преобразованиях изложены традиционным языком. Так, слово «злоупотребление» очень часто встречается уже в 1614 году, то же и с общественно-правовой лексикой. В Бургундии слово «жители» еще преобладает над словом «граждане», а слово «королевство» – над словом «нация». В Реймсе «нация» в большом ходу в цеховых наказах (кроме самых бедных цехов – те сохраняют приверженность к слову «народ»), но его значение остается пассивным: оно не включает в себя борьбу за власть, наоборот, даже в новом словаре оно подразумевает традиционное подчинение королевской власти. «Гражданин» тоже приживается не без труда: часто это слово соседствует с противоположным ему по духу словом «подданный»; нередко слово «гражданин» тонет в лексике сословного общества, как видно из противоречивого выражения «сословие граждан».

Оформление, повторяющее оформление юридических документов, и юридический словарь наказов служат для изложения конкретных жалоб и почти не уделяют места запросам, подсказанным философской литературой. Обличение произвола, отстаивание прав личности, требование декларации прав, обеспечивающей верховную власть Нации, гражданское равенство граждан, личные свободы и право собственности, вместе взятые, ни в одном своде наказов – сельских или городских, принятых на первичном собрании избирателей или на собрании бальяжа – не достигают 5% от общего числа наказов. В бальяже Труа они составляют 0,8% от общего числа жалоб в наказах сельских общин, 2,4% – в наказах городских цехов и общин, 1,2% – в наказе главного города округа и 0,4% жалоб в наказе бальяжа. В Руанском бальяже процентное соотношение соответственно 2,4%, 3,5%, 3,5% и 2,9%; в Орлеанском бальяже – 0,8%, 2,4%, 1,2% и 2%. Статистические данные полностью подтверждают вывод, сделанный Даниэлем Морне после беглого чтения наказов: «По правде говоря, “идеи” не занимают в них большого места, особенно идеи философские»{289}.

Наказы являются далеко не единственной формой выражения политического сознания во Франции в конце XVIII века. Их многочисленность не должна сбивать с толку и приводить к опрометчивому выводу, что юридический язык – единственный, которым можно воспользоваться для выражения критики и чаяний. Кроме старой юридической традиции – традиции обычного права – защита свободы личности и требование новых отношений между монархией и обществом основываются, с одной стороны, на философских определениях прав человека, данных просветителями, с другой стороны, на соперничающих между собой теориях политического представительства: абсолютистской, парламентской и административной. Публичный спор, завязавшийся в середине века между сторонниками монархии и приверженцами оппозиционных течений, способствует автономному типу высказывания, перестающему ориентироваться на юридическую сферу.

Однако, как это прекрасно видно из наказов, юридический язык остается в конце Старого порядка главным источником, выражающим как противоречия, раздирающие общество, так и надежды на реформу, ожидаемую от государя. Таким образом, власть просветителей над умами не разрушила юридическую культуру, носителями которой являются многочисленные чиновники и служители закона, чей язык одновременно выражает и изменяет стремления тех, кто вступает в 1789 год. Новое общественное пространство, созданное Революцией, также не затронуло ее: в 1789—1790 годах многие адвокаты охотно прибегают к судебной риторике в сугубо политических целях: чтобы объяснить новый порядок в освященной традицией форме – форме катехизиса{290}.

Двор и город

Третий культурный исток революции 1642 года, о котором говорит Лоуренс Стоун, – «идеология “Страны”»: «ее распространяли поэты и проповедники; этому способствовали и газеты, регулярно сообщавшие о том, что происходит при дворе; сама она противопоставляла себя двору и связанным с ним отрицательным образам»{291}. «Оппозиция Двор – Страна» (Cour – Country), где двор, а вместе с ним и город (в данном случае Лондон) подлежат осуждению, а в противовес им выдвигается пуританский нравственный идеал, традиционный патриархальный образ жизни, тесно связанный с местными политическими институтами, – было ли нечто подобное во Франции XVIII века?

Может показаться, что нет, поскольку после смерти Людовика XIV двор приходит в упадок, что вызвано тремя причинами. Во-первых, при Людовике XV и Людовике XVI Версаль перестает быть главной королевской резиденцией, продолжая оставаться одной из резиденций в ряду других. Из-за бесконечных путешествий государей из столицы в Версаль и обратно и из одного замка в другой королевский двор лишился постоянного местопребывания, которое у него было с 1682 года, и это нарушило тесную связь, установившуюся между церемониями, которые были продиктованы придворным этикетом, и сосредоточением власти в одном месте – в Версале{292}. Во-вторых, придворный ритуал был ослаблен еще и тем, что жизнь короля стала более «приватной». Конечно, не нужно преувеличивать разницу: Людовик XIV наряду с парадными покоями приказал устроить в Версале маленькие кабинеты, предназначенные для увеселений в узком кругу, а Людовик XV заботился прежде всего о том, чтобы создать во дворце и его садах условия для своих «приватных» занятий (каковыми были рисование, ботаника и агрономия, резьба по дереву), но при этом именно он завершил и дополнил «дворцовые работы», предпринятые его предшественником (достроил Оперную капеллу, открыл салон Геркулеса в парадных покоях, заказал скульптуры для фонтана Нептуна и разместил министерства и ведомства вне стен дворца, в отдельных зданиях, приспособленных для их нужд){293}. Несмотря на это, понимание Людовиком XV своей роли короля и, позже, понимание Марией-Антуанеттой своей роли королевы воспринимаются как отход от традиционного представления о королевской особе, чья жизнь должна проходить у всех на виду и подчиняться ритуалу. Жизнь властителей, ограниченная узким семейным и дружеским кругом, избавленная от строгого соблюдения этикета и укрытая от взглядов и придворных, и народа, воспринимается как пагубный разрыв с ритуалом олицетворения монархии.

И, наконец, в-третьих, двор постепенно утратил свой решающий голос в эстетике. Начиная с эпохи Регентства, главным критиком и судьей стал город, то есть различные формы объединений (салоны, кофейни, клубы, газеты), которые образуют публичную литературную сферу Парижа. Именно там дают оценку произведениям, именно там складываются репутации и развеивается слава, именно там осуществляется управление литературой и изящными искусствами. В конце века Луи-Себастьян Мерсье отмечает факт, который нимало его не огорчает: «Слово “Двор” теперь уже не производит на нас такого впечатления, как во времена Людовика XIV. Двор уже не поставляет нам господствующих мнений, не создает репутаций, какого бы рода они ни были; теперь уже не говорят с пафосом, способным, правда, вызвать лишь усмешку: “Двор высказался за то-то и то-то”. Приговоры двора оспариваются; теперь говорят, не стесняясь: Двор в этом ничего не понимает; у него нет на этот счет никаких мнений, да и быть не может, – это не его дело. [...] Таким образом, двор утратил свое прежнее влияние на изящные искусства, литературу и все, что в наши дни с ними связано. В прошлом веке ссылались на одобрение того или иного царедворца или принца, и никто не осмеливался противоречить. Тогда суждения о тех или иных вопросах не были еще ни достаточно обоснованы, ни достаточно быстры; приходилось руководствоваться мнением Двора. Философия (вот еще одно из ее преступлений!) расширила горизонт, и Версаль, являющийся лишь точкой на этом горизонте, занял подобающее ему место». В заключение Мерсье плавно переходит от оппозиции «двор – город» к оппозиции «столица – провинция»: «Теперь одобрение или неодобрение, воспринимаемое потом всем королевством, исходит из столицы»{294}.

Ослабление роли двора (как местопребывания власти, которое у всех на виду, как сцены, где разворачиваются публичные церемонии, как эталона вкуса) могло бы, таким образом, сделать невозможным всякое сравнение с ситуацией в Англии, где идеология «Страны» противостоит авторитетной культурно-политической модели. Однако, даже будучи лишен части своих прежних атрибутов, французский двор продолжает притягивать всеобщее внимание – и вызывать всеобщее осуждение. Рукописные газеты и печатные памфлеты наперебой обличают пороки и расточительность двора. Среди запрещенных книг, которые чаще всего покупают в 1782—1784 годах у Брюзара де Мовлена в Труа, мы встречаем четыре произведения, резко критикующие двор: «Пышные празднества Людовика XV» Бюффонидора (Виллефранш, 1782), которое Мовлен часто (11 раз) и помногу (общим числом 84 экземпляра) заказывает в Невшательском типографском обществе, «Ограбленный шпион» Бодуэна де Гемадека (Лондон, 1782), заказанный 10 раз общим числом 37 экземпляров, «Частная жизнь, или Апология герцога Шартрского» Тевено де Моранда (Лондон, 1784), заказанная 5 раз общим числом 7 экземпляров, и «Частная жизнь Людовика XV» Муфля д’Анжервиля (Лондон, 1781), заказанная всего 3 раза, но зато в количестве 8 экземпляров{295}. Написанные прекрасно владеющими пером памфлетистами, пользующиеся огромным спросом во всем королевстве, эти памфлеты, под видом обличения покойного короля Людовика XV, умершего в 1774 году, и его фаворитки госпожи Дюбарри, клеймят позором современный двор, где процветают такие же пороки и творятся такие же гнусности, что прекрасно видно из дошедших до нас анекдотов о влиятельных сановниках. Во всех этих текстах явно или подспудно присутствуют мотивы развращенности государя и придворных, вырождения монархии в восточный деспотизм, растраты государственной казны, бедствий народа. Приведем в качестве примера отрывок из «Пышных празднеств Людовика XV»: «Людовик XV нимало не переменился, то есть он по-прежнему повесничал и творил беспутства. Несмотря на нищету народа и неурожаи, любовница короля тратила все больше и больше денег, ни в чем не зная удержу, и за несколько лет разорила бы королевство дотла, если бы смерть Султана не положила этому конец»{296}.

В 1780-е годы финансовые и политические скандалы придают актуальность обличительным произведениям, направленным против покойного короля. В феврале 1781 года публикация «Королевского отчета» Неккера, где приведен поименный список получателей королевских пенсионов и денежных наград, вызывает ярость читателей и дает пищу полемическим выпадам против двора. Этот текст – настоящий бестселлер: напечатанный в Королевской типографии, он выдерживает 17 изданий (в том числе издания Невшательского типографского общества), на него публикуют 29 рецензий и критических отзывов в периодических изданиях того времени. «Газета газет», издаваемая Типографским обществом Буйона, считает, что «Отчет» был напечатан тиражом в 40000 экземпляров, но вероятно, это лишь промежуточная цифра, такой тираж не может удовлетворить огромный спрос{297}. В 1785—1786 годах банкир Клавьер нанимает группу памфлетистов, которая, скрываясь за авторитетной подписью графа де Мирабо (кроме него в эту группу входят Бриссо, Дюпон де Немур и Горса), резко критикует биржевые спекуляции двора с целью свергнуть генерального контролера финансов Калонна. В ту пору установилась тесная связь между защитой частных интересов – в данном случае интересов женевского банкира, который играет на понижение курса акций, – и радикальной критикой правительства и двора во главе с Калонном, которых по всем правилам руссоистской и морализаторской риторики обвиняют в том, что они играют на повышение и тем самым делают акции недоступными для публики. Таким образом, благодаря памфлетам, соперничество на Бирже оказывает непосредственное влияние на политику и дискредитирует Калонна: памфлеты обличают его как биржевого игрока, который, делая вид, будто занимается реформой государственной финансовой системы, на самом деле заботится прежде всего о собственном обогащении (что, впрочем, недалеко от истины){298}. Наконец в те же два года история с ожерельем[23]23
  История с ожерельем – история с кражей бриллиантов, в которую* невольно оказалась замешана королева Мария-Антуанетта. История закончилась шумным судебным процессом, сделавшим достоянием гласности и предметом обсуждения личную жизнь королевы и ее расходы. Несмотря на невиновность королевы, эта история нанесла большой ущерб ее репутации.


[Закрыть] окончательно компрометирует королеву, а с ней и двор{299}. Во Франции XVIII века, как и в Англии XVII века, «Страна», воодушевленная памфлетистами, решительно восстает против «Двора», ибо и та сторона жизни двора, которая находится на виду, и те стороны его жизни, которые известны по слухам, вызывают ненависть.