Текст книги "Культурные истоки французской революции"

Автор книги: Роже Шартье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

Публичная литературная сфера. Салоны

Для избранного общества (и для высшего света, и для интеллектуалов) ослабление зависимости от государственной власти выражается в возникновении автономной культурной сферы. Она характеризуется двумя чертами: с одной стороны, появляется публика, чьи критические суждения не подчиняются беспрекословно вкусам королевского двора, а творческая деятельность – мнениям академических авторитетов; с другой стороны, складывается рынок культурных ценностей, который обладает своими внутренними закономерностями, зачастую отличными от правил, установленных прежними формами покровительства наукам и искусствам, и не подчиняется им. Первое отступление от правил происходит в эпоху Регентства, когда двор перестает диктовать эстетические нормы. «Публичная литературная сфера», складывающаяся в ту пору, опирается на институты, берущие на себя роль законодателей в области вкусов: кофейни, салоны, газеты. В основе ее лежат новые принципы: свободное осуществление критики, монополия на которую отнята у церковных, академических, административных организаций, претендовавших на то, чтобы полностью забрать ее в свои руки; равенство всех тех, кто принимает участие в борьбе мнений и идей, независимо от сословных и имущественных различий; желание разом формировать и выражать взгляды новой публики, чья элита – высший свет и интеллектуалы – считает себя и творцом идей, и их рупором. Таким образом, во Франции тремя или четырьмя десятилетиями позже, чем в Англии, появилось поле умственной деятельности, основанное на публичном пользовании разумом частными лицами, чья компетентность в области критики связана не с их профессиональной принадлежностью и не с близостью к королевскому двору, но исключительно с тем, что они являются читателями и зрителями и собираются вместе ради удовольствия обсудить свои впечатления в дружеской беседе{250}. Рассмотрим эту гипотезу.

Местом, где светские люди встречаются с литераторами и где они вместе проводят время: играют в карты, ведут застольные беседы и ученые споры, устраивают литературные чтения, – являются салоны. Между разными кружками, во главе которых обычно стоит женщина (хотя и не всегда: вспомним салон барона Гольбаха), существуют связи и соперничество. Так, в первой трети XVIII века салон маркизы де Ламбер в особняке Невер противостоит «двору» герцогини дю Мэн в Со, который продолжает старые традиции; затем, начиная с 1750-х годов, разгорается ожесточенное соперничество между салоном госпожи Жоффрен, прежде постоянно посещавшей салон госпожи де Тансен, и обществом, собирающимся в апартаментах госпожи дю Деффан, которая до того часто бывала у маркизы де Ламбер; позже, после 1764 года, салон мадемуазель де Леспинас на улице Сен-Доминик начинает отбивать у госпожи дю Деффан, ее тетки и прежней покровительницы, литераторов и иностранных гостей. Таким образом, парижские салоны борются друг с другом за влияние, в конечном счете их цель – контроль за интеллектуальной жизнью, избавившейся от монархической и церковной опеки.

Салоны открывают писателям двери в мир власть имущих. Возьмем, к примеру, салон маркизы дю Деффан в 50-е годы XVIII века. Наряду с близкими друзьями хозяйки дома (президентом Парламента Шарлем Эно, наследником богатых руанских купцов и банкиров Батистом Формоном, племянником госпожи де Тансен графом де Пон-де-Вейлем) и дамами, принадлежащими к высшей парижской аристократии (герцогиней Люксембургской и графиней де Буффье, которые также собирают у себя литераторов, герцогиней Мирепуа, герцогиней д’Эгийон, маркизой де Форкалькье, графиней де Рошфор), его посещают также Философы (Тюрго, Мармонтель, Лагарп, Кондорсе, Гримм){251}.

На улице Сент-Оноре у Гольбаха собирается узкий кружок, объединяющий знать (шевалье де Шастеллюкс и маркиз Сен-Ламбер), отпрысков недавно пожалованных дворянством родов (сам Гольбах, врач и химик Дарсе, начальник королевской охоты Леру а, откупщик Гельвеций), обосновавшихся в Париже иностранцев (аббат Галиани и Мельхиор Гримм), выходцев из добропорядочных столичных и провинциальных буржуазных семей (Дидро, аббат Рейналь, Морелле, Сюар), а также интеллектуалов более скромного происхождения (Нэжон, Мармонтель и доктор Ру). Ядро постоянных посетителей, связанных узами дружбы и общностью философских взглядов, если не атеизмом, который все же разделяют не все, встречается у барона с более широким кругом случайных гостей, среди которых оказываются путешественники и дипломаты, литераторы и аристократы{252}. Этим пренебрежением к социальным различиям, забытым на время празднеств и бесед, салоны поддерживают и претворяют в жизнь одну из излюбленных тем философских трактатов второй половины XVIII столетия: тему объединения людей пера, «одинаково способных и к светской жизни, и к кабинетным занятиям», как пишет Вольтер в статье «Литераторы» в Энциклопедии, с власть имущими, которые являются не только покровителями или меценатами, но также истинно образованными людьми.

Тем, кто хочет сделать карьеру, необходимо участвовать в жизни салонов. Именно там можно добиться протекций и пенсий, должностей и денежных наград; там решается исход выборов во Французскую Академию. «Не успеет один из сорока “бессмертных” испустить последний вздох, как его место начинает оспаривать десяток соперников [...]. Посылают гонцов в Версаль; прибегают к протекции знакомых; плетут всевозможные интриги; нажимают на все пружины»{253}. В кругу образованных людей и вне его складываются партии, которые в своих мнениях исходят из мнений салонов и предпочтений их хозяек. Именно таким образом в 1754 году после трех неудачных попыток д’Аламбера, наконец, избирают в Академию благодаря ходатайству госпожи дю Деффан, более влиятельной, чем госпожа де Шольн, хлопотавшая за другого кандидата{254}. В XVII веке, выбирая академиков, учитывали прежде всего мнение покровителя Академии (сначала Ришелье, затем канцлера Сетье, позже короля), в следующем столетии исход выборов решается за стенами дворца: в борьбе группировок, придерживающихся противоположных идеологических позиций. Например, избрание д’Аламбера знаменует начало завоевания Академии партией Философов, которая в 1760-е годы становится законодательницей в интеллектуальной сфере. В тот же период в салоне мадемуазель де Леспинас, изгнанной госпожой дю Деффан, у которой она похитила новоиспеченного академика, начинают собираться преуспевающие Философы, в числе которых Кондорсе, Мальзерб, Тюрго, Сюар, аббат Морелле, Мармонтель и маркиз де Шастеллюкс. Салоны, где аристократы встречаются с писателями, где смешиваются разные слои общества, где умные люди получают признание, не зависящее от их сословной принадлежности и от мнения официальных организаций, являются оплотом новой «публичной литературной сферы», родившейся в начале XVIII века и избавившейся от придворной и академической опеки.

Способность суждения: литературная и художественная критика

Еще одним ее оплотом являются газеты, которые уделяют большое место эстетической критике. Для периодических изданий на французском языке, которые часто печатаются за пределами Франции, решающими стали годы 1720-1750-е: в это время выходит все больше и больше новых изданий (в 1720-1729 гг. – 48, 1730-1739 гг. – 70, 1740-1749 гг. – 90). Толстым научным журналам конца XVII века пришли на смену авторские периодические издания, посвященные критическому разбору новых книг{255}. Перечень названий новых периодических изданий, появившихся за эти тридцать лет, ясно говорит об этом. Большую часть в нем занимают «Библиотеки» (13 изданий), «Зрители» (среди которых «Зритель» Мариво) и «Зрительницы» (11 изданий по образцу «Болтуна» и «Зрителя» Аддисона и Стала), «Литературные новости» (б изданий, включая газету, основанную Рейналем в 1747 г.), к которым следует прибавить «За и против» аббата Прево, появившееся в 1733 году. Составить полный список новинок литературы, подвергнуть их «беспристрастной критике» или «критическому разбору», высказать свои «наблюдения», «размышления» или «суждения» (в зависимости от названия той или иной газеты), напечатать из них отрывки и сообщить новости из Литературной Республики – вот задачи, которые ставят себе и разделяют между собой новые периодические издания второй четверти XVIII века{256}. Тем самым в них находит свое выражение и одновременно пищу для обсуждения свободное общение образованных людей в кофейнях и клубах, расплодившихся во Франции по примеру Англии в большом количестве.

Пресса очень быстро приспосабливает свои издательские принципы и содержание к спросу жадной до новостей публики, которой не терпится прочесть отзывы о новых книгах. Для этого есть много способов. Первый – сокращение периодичности газеты: если в 1734 году почти половина литературных периодических изданий выходит раз в месяц (и только четверть выходит чаще), то тридцатью годами позже, в 1761 году, больше половины изданий выходит еженедельно или раз в две недели. С другой стороны, длинные статьи и обширные отрывки все чаще и чаще уступают место коротким заметкам, которые позволяют охватить больше книг и тем самым полнее удовлетворить любопытство читателей{257}.

Наконец – и это особенно важно, – периодические издания уделяют больше внимания новым жанрам, нежели традиционным. В первой трети XVIII века это еще не так. В 1734 году распределение по темам 1309 произведений, описанных в двух десятках газет и журналов, которые тогда выходят, мало отличается от того, которое мы находим в прошениях об официальном разрешении на публикацию (привилегии и простые разрешения). Соотношение величин такое же, разве что газеты уделяют чуть меньше внимания теологии (четверть названий, фигурирующих в газетах и журналах, против трети в реестрах привилегий) и художественной литературе и больше – истории (число трудов по истории, упоминаемых в периодических изданиях, возросло вдвое){258}. Но, судя по эволюции двух консервативных изданий: сугубо академической «Ученой Газеты» и выпускаемых иезуитами «Мемуаров Треву», – начиная с середины века список книг, которые упоминаются в газетах, сильно отличается от списка книг, выпущенных согласно разрешениям. Изменение весьма заметно: число религиозных книг, упоминающихся на страницах этих изданий, резко сокращается (оно составляет меньше 10%, меж тем как на их долю по-прежнему приходится четверть официальных разрешений), а число научных и искусствоведческих произведений возрастает и составляет около половины упомянутых книг: 40% в «Мемуарах Треву» и 45% в «Ученой Газете»{259}.

Таким образом, рост числа газет и журналов, их более частая периодичность и их внимание к новейшим литературным веяниям создают почву для появления суждений, не подчиняющихся диктату официальных изданий, почву, на которой возможно столкновение противоположных мнений. Даже если разные газеты разбирают произведения сходным образом, используя одни и те же приемы (краткий пересказ, цитаты, отрывки, ссылки, комментарии){260}, даже если каждая из них хочет, чтобы именно на ее вкусы и мнения ориентировались читатели в своей оценке произведений, само обилие и разнообразие периодических изданий дают пищу для критического обсуждения и жарких споров. Стараясь говорить от имени читателей и апеллируя к их суду, отказываясь от закосневших форм и отрекаясь от устаревших авторитетов, литературные периодические издания вызывают к жизни новую независимую критическую инстанцию: публику, и эта инстанция становится высшей.

Когда, начиная с 1737 года, Королевская академия живописи и скульптуры стала регулярно раз в два года проводить выставки в Квадратной гостиной (Салоне) Лувра, это привело к таким же последствиям{261}. Салоны делают произведения искусства доступными для широкой публики. Помимо узкого кружка ценителей (состоящего, как и в музыке, из меценатов и теоретиков){262}, за четыре – пять недель, что длится выставка, Лувр успевают посетить толпы любителей искусства. Если предположить, что каталог, который Академия издает к Салонам (в нем указаны имена художников, сюжеты картин и, в случае необходимости, дано «объяснение»), покупает каждый второй посетитель, то окажется, что в конце 50-х годов Салоны посещали как минимум пятнадцать тысяч человек, а в 1780 году – больше тридцати тысяч{263}. Такое многолюдное мероприятие вызывает волну критики: газеты публикуют отчеты, пасквили и памфлеты, часто анонимные и указывающие вымышленный адрес типографии, критические заметки присутствуют и в рукописных журналах (таковы обзоры Салонов 1759-1771 гг., написанные Дидро для «Литературной корреспонденции» Гримма, а затем Мейстера, которая распространялась в Европе среди полутора десятков подписчиков знатного происхождения). Таким образом создается пространство, где, с одной стороны, могут сталкиваться противоположные эстетические взгляды и где, с другой стороны, наиболее авторитетным из них при оценке произведений оказывается мнение публики – или то, что за него выдается. Выставки, которым покровительствует главный королевский зодчий, которые проходят под наблюдением одного из членов Академии и неукоснительно соблюдают иерархию академических рангов и живописных жанров, приводят, как ни странно, к открытой полемике по вопросу о задачах живописи и художественной манере.

Это публичное столкновение было чревато утратой прежними авторитетами диктата в области вкуса, разрушением сложившихся репутаций, крушением привычной иерархии. Отсюда стремление Академии более пристально следить за Салонами. В 1748 году было учреждено жюри, в которое вошли члены и профессора Академии. Им было поручено отбирать произведения академиков и признанных мастеров, достойные всеобщего внимания. Отбор ведется очень строго: до конца Старого порядка число допущенных художников не достигает пятидесяти, а число выставленных полотен редко превышает 200. Тревога организаторов выставок отражает тревогу самых преуспевающих художников перед лицом института, который может изменить предпочтения заказчиков и тем самым лишить их покупателей. Секретарь Академии Кошен попытался в 1767 году обуздать критику, обязав авторов подписывать свои статьи, но это не помогло. При всей своей ограниченности Салоны формируют новый принцип признания художников – на смену академическому обсуждению при закрытых дверях приходит открытая дискуссия, где сталкиваются противоположные мнения и где каждый волен дать оценку тем или иным произведениям, руководствуясь собственным вкусом.

Политизация публичной литературной сферы

Создание публичной литературной сферы, которая опирается на различные формы интеллектуального общения и на появившийся рынок произведений и критических суждений, сильно повлияло на художественную практику, ставшую публичной и со временем очень политизировавшуюся. Как мы говорили в первой главе, эту политизацию можно понимать двояко. Огюстен Кошен считает добровольные объединения людей XVIII века (клубы, литературные общества, масонские ложи) лабораториями, где изобретается и проверяется на опыте «демократический» тип общения, предвосхищающий тип общения якобинцев. Таким образом, над сословным обществом и общинами, без всякой связи и соперничества с ними, образуется политическая сфера, которая основывается на принципах, полностью противоречащих тем, на которых зиждется монархическое государство: «Реальное общество создало вне монархии, отдельно от нее, другую сферу – сферу политической жизни. В этой новой сфере точкой отсчета являются не некие общности людей, а отдельная личность, в основе ее лежит такая зыбкая вещь, как общественное мнение, которое вырабатывается в кофейнях, салонах, в масонских ложах, в различных “обществах”. Хотя эта сфера и не включает в себя весь народ, ее можно назвать демократической, чтобы подчеркнуть, что связи между личностями здесь образуются “внизу” и связующие линии располагаются горизонтально, на уровне, где общество Дробится, где один человек равен другому человеку»{264}. Даже если эти личности, как правило, заявляют о своем почтении к государю и уважении к прежним ценностям, новые формы интеллектуального общения, судя по всему, самим своим появлением расшатывают устои традиционного порядка.

Но можно понимать процесс политизации и по-другому – как применение критического рассуждения не только в области литературы, но и во всех других областях общественной жизни, и критика эта не признает над собой ничьей власти. Обеспечивая поддержку и регулярность публичному пользованию разумом, широкое распространение печатного слова, равно как и рост числа инстанций, осуществляющих эстетическую критику, приучило людей судить обо всем самостоятельно; они поняли, что должны свободно оценивать произведения и идеи и что общее мнение складывается в борьбе мнений отдельных личностей. Все это способствовало тому, что исчезло разделение на истины, которые нужно принимать на веру, и законы, которым нужно беспрекословно подчиняться, с одной стороны, и утверждения, которые человек имеет право поставить под сомнение. С обретением привычки к критике ни одна область мысли и деятельности, даже таинства религии и государственные тайны, не могут избежать свободного изучения.

«Наш век есть подлинный век критики, которой должно подчиняться всё. Религия на основе своей святости и законодательство на основе своего величия хотят поставить себя вне этой критики. Однако в таком случае они справедливо вызывают подозрение и теряют право на искреннее уважение, оказываемое разумом только тому, что может устоять перед его свободным и открытым испытанием»{265}. Эта мысль Канта, высказанная в предисловии к первому изданию «Критики чистого разума» 1781 года, четко прослеживает путь развития, в ходе которого политическая власть была вынуждена постепенно подчиниться суду суждения и приговору разума. Во Франции, как и в других странах Европы, этот сдвиг, уничтожающий резкое разделение, которое было установлено абсолютизмом, между внутренним чувством, руководимым индивидуальным сознанием, и государственными соображениями, диктуемыми абстрактными принципами, не имеющими ничего общего с общепризнанной моралью, в большой степени обязан успехам двух главных общественных формаций: Литературной Республики и франкмасонства.

Тайная свобода, тайна свободы: франкмасонство

Масонское общество заслуживает особого внимания, потому что является самым многочисленным из новых интеллектуальных сообществ: в 1789 году во Франции насчитывается около 50000 масонов – это означает, что в тех слоях городского населения, которые допущены в ложи, их членом был каждый двадцатый{266}. Первая ложа была создана в Париже около 1725 года английскими эмигрантами, затем масонство стало постепенно распространяться. Активнее всего оно расширяло сферу своего влияния в 1760-е годы, то есть в самый момент организационного кризиса, который потряс Великую ложу Франции (и привел к созданию в 1773 г. Великого Востока Франции), а затем в 1780-е годы, когда каждый год создавалось от 20 до 40 новых отделений. Жизненная сила и экспансия масонов, не поколебленные ни внутренними разногласиями, ни соперничеством более тесно связанных с политикой обществ, которые появились в 1780-е годы, привели к тому, что накануне Революции один только Великий Восток объединял 635 лож{267}.

Распространение масонства несоизмеримо с распространением других объединений эпохи Просвещения: салонов, клубов или академий. Оно отличается преемственностью, массовостью и четкой организацией. С середины века число лож возрастает по всей стране, их особенно много в узловых пунктах, в портовых городах, юг Франции ими просто усеян. В Эльзасе и Западных областях их меньше: жители этих мест сдержанно встречают движение, дважды осужденное папскими буллами – в 1738-м и 1751 году. Вообще же масонство, будучи исключительно явлением городской культуры, проникает во все категории городов, даже в самые мелкие: в 1789 году в восьмидесяти одном городе из тех, чье население не превышает двух тысяч человек, есть свое отделение. Это проникновение происходило не так, как, казалось бы, должно было происходить, не из крупного города в мелкий – ведь начиная с 1750-х годов ложи появляются и в больших, и в малых городах; оно не было результатом решительных действий Великого Востока – ведь в городах с населением меньше десяти тысяч человек число отделений увеличивается еще до 1773 года. Очевидно, распространение франкмасонства удовлетворяет потребность, которую испытывают многие люди и которая не иссякает на протяжении всего столетия. Что же это за потребность?

Быть может, в первом приближении, подсказанном мыслью Огюстена Кошена, это стремление к равенству, которое очерчивает внутри сословного общества новое пространство, где все люди равны и только особые заслуги дают право на получение высоких степеней и отличий. Масонство образовывало внутри общества, которое не было демократическим, особый «демократический анклав», показывая на примере, что там, где существует строгое иерархическое разделение на сословия, возможны связи, основанные не на сословной принадлежности, а на идее всеобщего равенства.

Этот идеал при всей своей определенности все же противоречит реальному положению вещей в обществе, основанном на неравенстве, которое во многом свойственно и самому масонскому миру. С одной стороны, до основания ложи Великого Востока, установившей систему выборов, масонские степени присуждались бесконтрольно, что действительно сделало их похожими на должности, которые передаются по наследству. С другой стороны, абстрактная идея всеобщего равенства, лежащая в основе объединения масонов, сочеталась с ограничениями в приеме и особыми требованиями, предъявляемыми к желающим вступить в ложу.

Масонское общество гораздо более открыто, нежели все прочие формы интеллектуальных объединений XVIII века. Подавляющее большинство его членов принадлежит к третьему сословию: его представители составляют 74% парижских братьев и 80% тех, кто посещает отделения в тридцати двух провинциальных городах, где есть академии. Вспомним, что в тех же городах среди самих членов академий только 38% принадлежит к третьему сословию. Кроме того, в ложи принимают представителей тех слоев общества, которых не встретишь в литературных кружках или научных объединениях, а именно: купцов, лавочников, ремесленников. В парижских ложах среди выходцев из третьего сословия 17,5% составляют торговцы и работники мануфактур, 12% – ремесленники и лавочники. В провинциальных городах, где есть академии, эти группы составляют, соответственно, 36% и 13%, меж тем как среди членов академий, принадлежащих к третьему сословию, первая из них – купцы – насчитывает всего 4,5% (значительное число купцов есть только в нескольких провинциальных академиях), а вторая – ремесленники – вообще не встречается в ученых обществах{268}.

Однако есть люди, которых не допускают в масонскую организацию: это все те, кого их ремесло, «низкое и тупое», лишает свободы, необходимой для постижения высокого искусства, и средств, потребных для участия в благотворительной деятельности, которая является одной из обязанностей братьев. Когда ложи, основанные людьми низкого звания, просят Великий Восток признать их, им отвечают отказом. Сохранилось много документов, объясняющих такую позицию. 1779 год, ложа Клермона в Тулузе: «Хотя масонство уравнивает все сословия, тем не менее от людей, занимающих в гражданском обществе высокое положение, можно ждать большего, нежели от плебеев». 1786 год, письмо от президента масонской ложи города Нанси, где он сообщает своему корреспонденту об отказе Палаты провинций Великого Востока «увеличить число масонов, принадлежащих к классу, неспособному помогать другим, а если и способному, то только в ущерб своей семье. Кроме того, поскольку низкое происхождение помешало этим людям получить достойное образование, то для всех членов масонского ордена будет неприятной обязанностью считать их своими братьями». 1788 год, письмо важного сановника все той же Палаты провинций: «Цель наша, в попытках вернуть Масонству его прежнее величие, состояла в том, чтобы принимать в наше Братство только тех, кто имеет возможность распоряжаться своим временем и кому благосостояние позволяет участвовать не утесняя себя в облегчении участи человечества»{269}.

Отсюда нежелание принимать в масонское общество тех, кто не имеет ни образования, ни состояния; отсюда же узкая специализация отделений, где людей, помимо членства в масонской организации, объединяет принадлежность к городской элите, профессиональная общность (судейские, люди свободных профессий или торговцы) или одинаковое подчиненное положение. Как пишет президент амьенской масонской ложи в 1785 году, «не бывает, чтобы люди, которые не знаются друг с другом в гражданском обществе, сдружились только оттого, что они масоны»{270}. Хотя в ложе правовое неравенство, существующее между сословиями, стирается, все же нельзя сказать, нто в лоне масонского общества царит сплоченность. Равенство, которое оно провозглашает, не столько демократического, сколько аристократического свойства, поскольку в основе его – одинаковый социальный статус{271}. Весьма далекие от понятия о полном и абсолютном равенстве, оценивающем личности независимо от их положения в обществе, масоны пытаются соединить, несмотря на трудности и конфликты, принцип равенства с замкнутостью, уважение к социальным различиям (взятым в отрыве от сословных отличий) с созданием закрытой организации. Успех масонства, таким образом, есть результат двойственного и противоречивого процесса: с одной стороны, происходит распространение в лоне общественной элиты (не только среди аристократии) отношений равенства, которые объединяют тех, у кого есть достаток, образование, досуг; с другой стороны, круги, обычно не принимающие участия в серьезных формах культурной жизни, находят тип объединения, не требующий глубокой образованности и переносящий в мирскую жизнь традиционные христианские ценности и образцы традиционного христианского поведения.

Масонство привлекает французов XVIII века, находящихся на перепутье противоположных тенденций в обществе, прежде всего своим критическим отношением к действительности. Масонское общество, заявляющее, что им управляет мораль и руководит свобода совести, возводит себя тем самым в ранг судьи в вопросах, касающихся государственных интересов. Отрезанные от общества тайной, которую обязаны хранить все братья, провозглашающие неукоснительную политическую лояльность, масонские ложи, однако, подрывают королевский строй – ведь они предлагают новую систему ценностей, которая основана на этическом подходе, а это неизбежно означает приговор принципам абсолютизма. Прежнее различие между индивидуальным сознанием и государственной властью, таким образом, обернулось против намерения, которое его установило: «По видимости не затрагивая государство, буржуа создают в потаенных глубинах этого государства, в масонских ложах, место, где под покровом тайны осуществляется гражданская свобода. Тайная свобода становится тайной свободы»{272}. Действия государя, принципы его правления, государственные интересы измеряются, таким образом, аршином морали, которая, хотя и сформировалась вне общества, вдали от него, не перестает от этого быть «политическим сознанием». Вероятно, это новое соотношение между моралью и политикой больше способствовало возвышению масонского ордена, тайного и при этом критически воспринимающего действительность, чем появление современного, демократического понимания равенства _в духе Революции.

Эта политизация на холостом ходу, связанная с осознанием того, что этические требования, которые руководят масонством, расходятся с особыми, не преследующими никакой моральной цели принципами, которые руководят поведением властей, пересекается с политизацией, опирающейся на культурную практику, которая избавилась от опеки государства еще в начале XVIII века. Благодаря образованию публики, суждения которой далеко не всегда совпадают с суждениями академических авторитетов и меценатов королевского происхождения, благодаря появлению рынка культурной продукции, который обеспечивает независимость (по крайней мере, частичную) ее производителям, благодаря распространению знаний, которое дает возможность расширить хождение печатного слова, у людей появилась привычка мыслить свободно и ко всему подходить критически. Новая политическая культура, рождающаяся после 1750 года, – прямая наследница этих перемен: с ней на смену диктату власти, принимавшей решения втайне и требовавшей беспрекословного подчинения, приходит публичное высказывание частных мнений и желание обсуждать без помех все существующие установления. Так создается публика, обладающая большей властью, чем сам государь, и заставляющая его считаться с ее мнением, которое становится общественным мнением{273}.

Создание этого нового общественного пространства, однако, не означает, что во всех слоях общества связь между обыденной жизнью и «государственными делами» осуществляется одинаково. Понятие политики при Старом порядке столь же неоднозначно, сколь и в XX веке. В самом деле, все определяют ее по-разному: одни включают ее в категорию рационального, наряду с критическим суждением и публичным спором, другие приписывают ей жесткие формальности, роднящие ее с судопроизводством, третьи говорят о ней старинным языком, полным предвестий и тонких намеков. Эти различные «способы производства мнений»{274}, которые было бы опрометчиво характеризовать в строго социологических терминах, прямолинейно противопоставляя политику образованных людей народной политике, связаны с различными способами образования того, что мыслится как политическое. Новое поле дискурса, которое появляется в середине XVIII века, очерчивая пространство для высказываний и действий всех своих противников, не исключает существование других «политических» культур, которые не обязательно мыслят себя таковыми и по-иному сочетают повседневные заботы с отношением к государственной власти.

Но, как показывают протесты крестьян и жалобы городских рабочих, эта «политика без политики» не неподвижна: на протяжении столетия меняются и формы, в которых она выражается, и ее главные цели. Общественное пространство Революции можно адекватно охарактеризовать как «новое политическое пространство, возникшее в традиционной культурной и интеллектуальной среде»{275}. Однако признание этого факта вовсе не означает, что перед Революцией разные формы политической жизни были разделены непроходимой границей. Даже при том, что публика – не народ, публика умеет выбрать глашатаев и с их помощью мобилизовать ресурсы судебного красноречия и риторики Просвещения, чтобы во всеуслышание заявить о требованиях народа. А общественная политическая сфера, «буржуазная» в своей основе, наоборот, одержима мыслью о безликом народе, внушающем беспокойство и страх, народе, который она отвергает, но к которому взывает. Новая политическая культура XVIII века является результатом этих разных способов политизации, которые, каждый на свой лад, расшатывают сами основы традиционного порядка.