Текст книги "Дьявол для отличницы (СИ)"

Автор книги: Роза Ветрова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

 Но почему-то не радовали.

 Мы шли куда-то по горе, ни вверх, ни вниз, а просто в сторону. Шли почти полдня, изнывая от духоты, повисшей в воздухе.

– Только бы не дождь, – пробурчала идущая рядом Анжела. – Ненавижу сырость.

 Я старалась смотреть под ноги, чтобы не спотыкаться о камни, но мой взгляд то и дело утыкался в темную спину Захара, который по-прежнему ни на кого не глядел. С ним делали попытки заговорить мальчишки, но озадаченно отходили от него, не дождавшись ни малейшей реакции. Он просто смотрел невидящим взглядом.

 И почему я снова смотрю на него?

 На нем были черные джинсы и черная футболка, и я удивилась, что выбор одежды пал на это. Ведь было так жарко.

 Сама я снова в одном из легких сарафанов, которые уже скоро превратятся в лохмотья, но надеть что-то другое из моего гардероба – это целиком и полностью зажариться в моих длинных юбках и плотных водолазках.

 Обогнув гору, мы вышли, в итоге, к небольшой речушке под названием Уса, которая у подножия горы впадала в Волгу. Палатки разложили в тени деревьев, их раскладывали мальчишки. А девушки чистили картошку, лук и другие овощи для ужина. Полевую кухню уже привезли, прицепив к пикапу физрука. Он тоже был здесь, разводя огонь вместе с нашим диджеем Юркой, который тоже отправился сюда присматривать за нами.

 Виктория Андреевна уже мешала черпаком кипящий бульон, время от времени подгоняя нас, глядя на часы.

 Когда ужин был готов, я помогала ей на раздаче, разливая суп по металлическим мискам и протягивая подходящим ребятам.

– Захар, – позвала вожатая, махая черпаком. – Иди есть.

 Он остался последним, кто не взял ужин. Парень вяло взглянул в нашу сторону и побрел к нам, слегка пошатываясь. С ним что-то было не так. Лоб покрыт испариной. Бледен, несмотря на свой загар. И вожатая это тоже заметила.

– Ты как? Порядке?

– Да.

– Выглядишь не очень. Устал?

– Да.

– Ничего, сейчас у костра посидим, песни попоем и отдыхать будем. Олег Сергеевич гитару прихватил, сыграешь нам тоже?

– Да, – вновь безучастно ответил он и ушел, на меня даже не взглянув.

 И вроде я должна радоваться, что он оставил меня в покое, но меня съедает какое-то гнетущее чувство, долбит толстым клювом в затылок, и я продолжаю наблюдать за ним, за тем, как он передвигается, садится под дерево, отставляет миску в сторону, даже не притронувшись.

 Теперь его лицо вместо бледного краснеет на глазах, он откидывает голову и прикрывает глаза. Ему явно нехорошо.

 И нет бы мне подойти к вожатым, сказать, что кажется Громов заболел, выглядит неважно, и с чувством выполненного долга жить дальше. Но нет. Я сижу и просто смотрю на него, не делая ни малейшей попытки хоть как-то помочь ему. И в этом разница.

 Я, до начала этого лета, была совсем другой. Я искренне молилась Богу, теперь же забыла когда в последний раз касалась креста на шее. На любые проступки людей я отвечала только добром, сейчас же зло ядовитым газом выползает из меня, а я лишь отрешенно наблюдаю, как будто провожу тут следственный эксперимент. Я бы никогда не позволила себе причинить боль окружающим, но теперь я злорадно усмехаюсь, глядя на помятое лицо Эстеллы.

 И от своей двойственности меня подташнивает, я стала сомневаться в себе, своей вере и взглядах на мир. И все за какие-то двадцать дней. Как будто я перестала быть собой, страдаю и наслаждаюсь этим одновременно.

 Меняюсь, но теряю что-то важное.

 Начал покрапывать дождь.

– Ну вооот. Все-таки пошел, – расстроилась Анжела, накрыв голову руками.

– Бегом по палаткам! – крикнул Олег Сергеевич, и все бросились под навесы. Палаток было шесть штук, поэтому нас распределили по четыре человека, последняя предназначалась вожатым, физруку и диджею.

 Дождь был слабый. Если честно, я бы даже осталась под открытым небом, но вокруг стояла суета, все убирали вещи, которые могли промокнуть, кто-то прятался в палатках.

 Я смотрела, как в миску с нетронутым ужином Захара капает дождь. Его под деревом не было. Хотела уйти в палатку, но что-то мной двигало, не знаю, шестое чувство. Глупая, движущая мною, непонятно откуда взявшаяся эмоция. Оглянувшись, внимательно рассмотрела тени деревьев за палатками, за пикапом и полевой кухней. Конечно, он ушел в палатку, чего я вообще о нем беспокоюсь? Ну не съел сатана свой ужин, что меня так тревожит?

 Проклинаю себя за дурость и около палатки все равно заворачиваю за угол, и, удостоверившись что меня никто не видит, шагнула в темную зелень кустов, пробралась через них добрую сотню метров и вышла к реке.

 Берег был пологий, песчаный. Река Уса была тоже довольно широкой, но какой-то глиняной, мутной. Сатана был там.

 Но почему-то сейчас это прозвище это ему совсем не подходило, разбиваясь вдребезги от одного его вида. Уязвимого. Несчастного. Потерянного.

 Он сидел на коленях на самом берегу, опустив голову на руки перед собой. Волны, лижущие берег, промочили насквозь его джинсы, рукава футболки, голову. И вот следующая волна была слишком огромной, долгой. Захватила его голову почти целиком. Он не дышал, расслабленно спрятав лицо в воде. Но эта волна… Почему она такая мучительно медленная?

 Он все не поднимал голову из воды, и я запаниковала.

 Он же ни о чем таком плохом не думает? Черрррт.

 Нужно плюнуть и уйти, меня это не касается. С ним что-то происходит, но мне же все равно? Это вопрос? Черт. Черт. Черт. Это все плохо. Я должна уйти.

 Волна и не думала уходить, играясь у берега, а Громов так не поднимал свою голову. И не дышал под водой уже невозможно долго. Не может этого быть!

 Я бросилась вниз по песчаной насыпи, спотыкаясь об какие-то коряги, выкрикивая его имя. Потеряла обе туфли, потому что ноги увязали во влажном песке, но теперь бежать было легче, сарафан начинал промокать от настойчивых капель дождя, белые носки тут же испачкались, сползли на щиколотки.

– Громов! Захар! Захар! – Я испуганно вбежала в воду, чувствуя, как холодная вода ударила по голым ногам, хватаясь за голову парня, рывком поднимая ее из воды.

 От моего захвата он дернулся и посмотрел на меня ошалелым взглядом. Пришел в себя. Вода бежала по волосам, ресницам, попадала на его губы, которые были так близко от меня. Он тяжело дышал, хватая ртом воздух, грудь ходила ходуном.

– Ты…Ты! Ты меня напугал до чертиков! – крикнула я ему прямо в лицо, ударив кулаками по воде.

 Он оглядел меня, словно не узнавая, ничего не ответив. И его молчание сбивало с ног, сотрясало землю. Я ничего не понимала. Лучше бы язвил, насмехался. Говорил что-то. Но не вот этот убитый взгляд. Как будто я выстрелила ему прямо между глаз.

– Что с тобой? – я сглотнула, не желая запоминать это мгновение, буквально махая руками, чтобы все это растворилось, исчезло.

 Как будто не сама бросилась спасать врага, как будто не сама хотела развернуться и уйти. Балансировала на грани. Раздваивалась. Абсолютно растерялась.

– Жарко… – пробормотал он вдруг, и я не узнала его голос.

 Тихий, хриплый, сломанный.

– Жарко? – я запнулась. Уже вовсю капает дождь, солнце садится, а берег окутала вечерняя промозглая сырость. Я вся дрожу, покрытая мурашками…

 Протягиваю руку, стараясь не думать о том, что делаю, и дотрагиваюсь до его лба. И как ошпаренная отбрасываю руку. У него жар.

– Ты весь горишь!

– Уйди.

– Что? Тебе нужно…

– Оставь меня, – он вяло пихает меня в сторону, но горячая ладонь соскальзывает по моей руке, и он заваливается на бок. Пытается сесть прямо.

– Тебе нужна помощь, и я срочно иду за вожатыми. Только давай сначала вытащу тебя из воды? – С этими словами я принялась тянуть его из воды, но он был слишком тяжелым. А еще ни капли мне не помогал.

– Оставь, свали отсюда, – он бормотал, словно не понимая, что происходит.

 Его вид меня сильно беспокоил. Что-то в нем такое… не просто жар или простуда. А, не знаю… Как будто огонь потух. Мне не нравилось. И я ни за что тут его не оставлю одного.

– Что у тебя произошло? Что-то дома? – Я спрашивала просто так, чтобы отвлечь, а сама тянула изо всех сил, поскальзываясь на берегу, и снова падая, заваливаясь на него.

 Нас вновь накрыло волной, и я вскочила, насквозь промокшая, отплевываясь от грязной воды.

 Он глухо засмеялся, кашляя, следующая волна ударила его по лицу, скрыв его на доли секунды под водой. Опять нескончаемый кашель.

– Давай уйдем отсюда, ладно? – Мой голос все-таки задрожал. Стало страшно.

– Как же я ненавижу тебя…презираю.. ты… такая… больше не... – он еле проговаривал слова, словно в бреду, скорее всего так и было, потому что у него наверняка высокая температура. – Как жарко… или холодно... не пойму... мне так плохо…

– Ты слаб…

– Я не слабый!

– Я не об этом!

– Просто иди к черту отсюда. Свали. Исчезни.

– Ты заболел, тебе нужно уйти отсюда, – отчаянно тяну его за руку, но он опять отмахивается.

– Да сгинь ты уже! Ты, после всего… Не трогай меня…  – он снова закашлял. Глухо, с каким-то скрипом. Футболка прилипла к телу, мокрые джинсы утяжеляют. –  Трогал тебя… касался… делал все… Боже мой, почему так плохо… Просто это… так трудно. Черт, как же… жарко. Ржавый свет потух... сгорел… Ненастоящий...

 Я уставилась на него озадаченным взглядом. О чем он вообще, черт побери?

– Ты бредишь.

– Жаль твои волосы… Ничего не изменилось… а я почти..

– Послушай! – Я вцепилась в плечи парня, заглядывая ему в лицо, но он увернулся.

 Тогда пришлось обхватить его лицо руками и быстро проговорить свои слова, стараясь не замерзнуть под этим холодным взглядом колючих серых глаз.

– Я знаю, у тебя что-то произошло. Но это все пройдет, изменится в лучшую сторону. За плохим всегда наступает хорошее, но ты не должен… – я запнулась. Что я могла ему сказать? Кто я такая? Но все равно продолжала. – Не надо так.

 Он внимательно посмотрел на меня, сфокусировавшись на моем лице. И почти пришел в себя.

– Ты думаешь, что я... Неужели ты правда думаешь, что я настолько слаб, что могу покончить с собой? – Он все-таки произнес это, а я вздрогнула от страшных слов.

– Я…

 Захар рассмеялся, подняв голову к серому небу. Дождь усиливался, а мы сидели почти по пояс в воде, мокрые, грязные, в смешанных чувствах. Он опустошенный и раздавленный. Я злая и испуганная.

– Тебе нужно выйти из воды.

– Агафонова? – позвал он меня, перестав смеяться. И голос его не предвещал ничего хорошего.

 Я посмотрела на него, не решаясь ответить.

– Ты выглядишь смешно и жалко. Катись отсюда. Исчезни из моей жизни навсегда.

 Моя растерянность тут же улетучилась. И теперь закипала злоба. Какого черта я полезла его спасать?! Он чувствует себя превосходно, уже может унижать и оскорблять. Все как обычно. Я резко встала, возвышаясь над ним.

– Знаешь что? Это и правда конец. Сиди и подыхай тут, топись под чертовым дождем. А я пойду и лягу в сухую палатку, думая о завтрашнем дне, когда я наконец избавлюсь от твоего гадкого отравляющего присутствия. Мне плевать, что там у тебя произошло, но если хочется раствориться в своей депрессии, то ради Бога, пожалуйста. Это просто нелепо. Пора взрослеть, отвечать за себя головой. А ты бежишь прятать слезки под дождем.

 Он яростно вскочил, пошатываясь. Машинально я протянула руку, чтоб поддержать, но он ударил по руке, отбрасывая ее в сторону.

– Не смей! – прошипел он. – Не смей делать вид, что тебе не все равно. Не смей говорить мне что-то подобное, ты, вероломная стерва.

 Он буквально выплюнул последние слова, и, не удержавшись, обессиленно упал на свою пятую точку в воду. Падая, схватился за ту самую руку, которую секунду назад оттолкнул, и я упала на него, вцепившись в его плечи. Наши губы непозволительно приблизились, практически соприкасаясь.

 Я хотела отшатнуться, честное слово хотела, но почему-то осталась на месте, подрагивая от… дождя. Конечно же, это дождь. Я не могу ничего испытывать к этому дьяволу. Пропади он пропадом. Это просто…

 Он вдыхал мой воздух, прикрыв глаза, и не делал ни единой попытки отодвинуться или, наоборот, приблизиться еще сильнее. До поцелуя. А я? Господи Иисусе, я приоткрыла губы, абсолютно запутавшись в себе, в этой атмосфере. Желая просто, чтобы что-то сдвинулось с мертвой точки. Жаждая тяжелого, как этот серый треснувший небосвод, поцелуя своего врага.

– Ты слишком грязная, – слова словно пощечина по моему горящему от стыда лицу. Глаза смотрят на меня убийственно, презрительно, разбивая жалкие остатки гордости и чувство собственного достоинства на осколки.  – Я не могу тебя поцеловать, Агафонова.

 Как ему удается унизить всего парой слов, взглядом? Растоптать. Сделать вид, что ему что-то нужно, заставить поверить, что что-то испытывает, чтобы потом посмеяться, бросить в лицо насмешку. Чтобы я сгорала, желая раствориться в дожде, в густом и липком воздухе, мечтая упасть и зарыться лицом во влажную землю, изменить ход времени и никогда не выходить сюда к этому песчаному берегу. Позволить ему убиваться в своей печали и болезненном состоянии. Наслаждаться его агонией, но не приобрести свою.

 И лучшее, что я могла сделать – это встать и убежать от него. Убежать от серых глаз, цвет которых смешался с грозовыми тучами над нашими головами. Убежать от губ, сведенных в насмешке, рук сжатых в кулаки. Сбежать как трусливая мышь, спрятавшись в подполье.

 Скоро все закончится. Клянусь Богом, все закончится. Я смогу это пережить.

 Но, черт возьми, который раз я вот так бегу от него?

Глава 16

 POV Захар. Настоящее

 Безучастно наблюдал, как Агафонова моет полы, старательно выжимая половую тряпку, снова и снова накидывая ее на швабру, чтобы елозить ею по мраморным плитам. Пиджак она скинула, закатав рукава рубашки до локтей, чтобы не намочить. Юбка, строгой длин до колен, иногда задиралась, когда она наклонялась к швабре, заставляя отводить от нее взгляд.

 Я не делал ни малейшей попытки помочь, но в этот раз она даже не взглянула в мою сторону, упрямо переводя взгляд с пола на тряпку, затем обратно, и так по замкнутому кругу.

 Громко покашлял, напоминая о себе, и принялся дальше ничего не делать. Она отошла в сторону, игнорируя мой кашель, и продолжила драить полы, пока я ждал. Ждал, что она закончит мыть свою половину и бросит мне тряпку в ноги, возмутится, что я стою тут столбом. Как тогда, на малиновой поляне. Но снова мимо.

 Полина помыла одну половину и, без малейшей, запинки перешла на вторую. По-прежнему, не обращая на меня никакого внимания, как будто я стал невидимым. Как же раздражает.

– Почему ты играла ту музыку? – Мой голос разрезал тишину, эхом убегая под высокий расписной купол церковного зала.

 Просто хотелось что-то сказать, а не гипнотизировать ее напряженную спину.

– Какую? – недовольно спросила она, как будто я прервал ее от очень занимательного и увлекательного занятия.

– Какую-то мелодию из компьютерной игрушки, как говорит Кристина. Вместо Баха.

– Тебе действительно есть до этого дело? – поинтересовалась она, подняв брови.

– Попробуй догадайся. Для чего, по-твоему, я спрашиваю?

 Девушка пожала плечами, и вновь вернулась к драгоценной тряпке.

– Не знаю. Может чтобы вновь унизить, сказать что-нибудь гадкое.

– Я всегда уважал твой музыкальный талант, – возразил я. – Вряд ли сказал бы что-то плохое по этому поводу.

 Она громко рассмеялась, ставя меня в неловкое положение.

– Ой, да брось, ты. Это говоришь мне ты, который несколько раз на уроке церковного пения пел мне на ухо мою песню? Ту, которую я написала. Ту, которую ты отверг и посмеялся. Уважает он.

– Я имел ввиду игру на органе, – спокойно парировал я, наблюдая за тем, как меняется выражение ее лица. – Песни действительно чушь собачья.

– Да как ты смеешь! – гневно воскликнула она, бросая тряпку в ведро и, наконец, соизволив подойти ко мне.

 Я немного расслабил галстук, задыхаясь в нем, как в удавке. И снова перешел в наступление.

– Тебе было бы легче, если бы я соврал и сказал, что это великолепные шедевры? Тогда с небес на землю тебя спустил бы кто-нибудь другой. Вот и все. Но если тебе нравится, то пиши, наплюй на мой сарказм, на мнение других.

– Спасибо за совет. Думаю, я без тебя прекрасно разберусь, стоит мне писать или нет. И вообще что делать.

– Здорово.

– Невероятно.

 Снова возникла тишина, и я раздраженно двинулся за ней, потому что девчонка схватила швабру и почесала на другой конец зала.

– И ты не пытаешься заставить меня выполнять мою половину отработки, молча проглатывая необходимость быть правильной и справедливой?

– Зачем? – равнодушно спросила она. – Это ни к чему не приведет. Все наши стычки заканчиваются примерно одинаково. Помнишь, ты говорил мне тогда под березой, что можешь превратить мою жизнь в лагере в ад. Заставить плакать каждый день в подушку. Тебе почти это удалось. Браво, хлопаю стоя.

 Все это она произнесла безразличным тоном, как будто речь шла не о ее слезах и унижениях.

– Я мог бы все объяснить, – начал я, но тут же запнулся, осознав одну вещь.

 Я простил ее. Ну, в смысле… Вряд ли я имел какое-то право на нее. Но. Она все равно сильно мне нравится, как бы я не упирался. Больше, чем просто нравится. Уже не чистая, потерявшая невинность в комнате вожатого, запятнанная для меня. И все равно желанная.

 Странно. Я опустошен и мне надоело бороться. С кем? Того мерзавца в ее жизни больше нет, я узнавал у ее лучшей подруги Кристины. Она вообще удивилась, когда услышала имя вожатого. Конечно, может она ей просто не рассказывала, но… хотелось верить, что как только закончилась смена, закончилось и то, что было между ними.

 А про Юрку… Я не поверил словам Эстеллы. Ни одному ее слову. Но зачем-то бросил это обвинение в лицо Агафоновой.

– Что именно?

– Что? – я слегка потерял нить разговора.

 Скинул пиджак, и, тоже закатав рукава своей рубашки, и запихнув галстук в карман, подошел к Полине и забрал из ее рук швабру. Она недоверчиво посмотрела на меня, открыла был рот, но так ничего и не сказала по этому поводу. Но повторила свой вопрос.

–  Что ты мог бы объяснить?

 Я пожал плечами.

– Не знаю, спрашивай. У тебя ведь наверняка масса вопросов.

 Я действительно готов был откровенничать и говорить с ней обо всем? Не уверен в этом. Но черт тянул меня за язык. Просто… так не хотелось стоять в глухой тишине, чувствовать ее отчуждение.

– Что с тобой тогда произошло? В походе? У речки? – Вряд ли я всерьез надеялся, что она проигнорирует мое предложение насчет объяснений.

– Ммм. Давай другой вопрос. – Я увлеченно заработал тряпкой, стараясь не смотреть на ее лицо.

– Понятно.

– Что понятно?

– Да вот это!

 Снисходительно. С презрением. Как будто ожидала что-то подобное.

– И какого черта это должно означать? – закипел я.

– Что ты ведешь себя как обычно.

– И как я веду себя обычно? – Мои руки чесались вцепиться в нее и вытрясти ее надменность и стереть этот взгляд. Словно она знает меня, видит как раскрытую книгу. Но читает между строк, видит иной смысл.

– Хорошо, тогда вот вопрос, – прозвенел ее голос. Я прислушался, бестолково елозя тряпкой по полу, только больше разведя грязи. Не умею мыть полы. – Почему ты не вышел со мной на музыкальном конкурсе?

 От ее вопроса я выпрямился и круто повернулся к ней, опираясь на швабру.

– Ты оставил меня одну, и я … Олег Сергеевич помог, но… – прошептала она, будто вновь переживая памяти тот вечер.

И я больше не мог врать.

– Я не умею играть на гитаре, – устало признался я, глядя в ее огромные голубые глаза.

– Что?

– Не умею.

– Не может быть!

– Это правда. Я вообще ни на одном инструменте не умею играть.

 Вот. Признался. Не так уж и сложно. Хотя тогда, после того вечера не мог смотреть ей в глаза. Ощущал себя трусом, предателем. Но было неприятно слышать это именно от нее. И конечно не стерпел, когда под березой она сказала как есть.

– Но… Зачем вожатые поставили тебя ко мне в пару?! – изумленно спросила девушка.

– Я вызвался сам.

– Зачем?!

 А потом выражение ее лица резко меняется, блеск в глазах потухает.

– Ты планировал…

– Ни черта я не планировал! – заорал я, устав от этой бесконечной игры в прятки. – Просто…

– Просто что? – с вызовом спросила Полина, скрестив руки на груди.

– Просто пока тебя не было, не знаю, может ты занималась написанием своих песен, готовилась… Вожатые спросили у всего отряда, кто хочет выступать с тобой, и все отказались. Говорили что-то про… твой внешний вид и прочее. На музыкальных инструментах умели играть несколько человек, но никто не вышел вперед. Лишь посмеялись.

– И ты встал на мою защиту? – скептически произнесла она.

– Называй как хочешь. Я просто сказал, что выступлю с тобой. Виктория Андреевна спросила на чем играю, назвал гитару. Думал, что-нибудь придумать к этому времени.

– Например, научиться играть?

– Не совсем. Я же не дурак, кто может научиться играть за несколько дней?

– Тогда в чем был смысл? Ты думал, что помог мне, но на деле подставил, – возмутилась она. – Ты не представляешь, что я пережила!

– Я договорился с Сергеичем! – горячо возразил я. – Блин, да я даже пел ему твою песню, чтобы он запомнил долбанный мотив! Мы договорились, что если я не выйду, он заменит меня. Я не называл причины почему могу не выйти, но он дал свое согласие, и я был спокоен. В конце концов, в мире столько дерьма, что одно не самое удачное выступление ничего не изменит.

– И все равно, ты сделал все только хуже! Все же думали, что ты посмеялся и еще больше издевались надо мной!

– Я не знал, черт, я не думал об этом в тот момент. Я просто хотел заткнуть их всех!

– Но Эстелла сказала, что ты специально решил пошутить…

– Она много чего говорила. Ты ей поверила?

 Агафонова молчала, переосмысливая прошлое. Стояла растерянная, ничего не понимая.

– Ты действительно был готов заставить меня есть землю? – неожиданно спросила она, ее голос был тих. Я поморщился от воспоминаний.

 Да уж. Я тогда вел себя как последняя задница.

– Нет, конечно. Я не… настолько чудовищен, – пробормотал, и сам не поверил последним двум словам.

 Тогда я просто думал, что чувство страха заставит ее держаться от того мужика подальше. Но не думал, что это в большей степени будет по отношению ко мне.

– Давай сюда, только грязь разводишь, – с этими словами она отобрала у меня тряпку и принялась домывать полы.

 Я взглянул на часы, почти четыре часа.

– А… – снова раздался ее голос, в этот раз нерешительно.

– Еще вопросы? Не наглей, Агафонова.

 Она замешкалась, сжимая черенок швабры, не решаясь озвучить то, что ее так съедало. И тяжко вздохнув, я приглашающе махнул рукой.

– Ну что там? Вываливай.

– Ты… Ты выкладывал хоть где-то мои фотографии?

 Я замер, глядя в ее глаза. Глаза, полные надежды, такой болезненной и острой, что можно было об нее порезаться. Захотелось прижать ее голову к груди, дать услышать мое бешено бьющееся сердце, укрыть руками от всего мира, спрятать от невзгод. Попытаться, даже если буду думать, что не справлюсь. Только вот беда, она же отскочит, как от прокаженного. После всего, что я с ней сделал. И будет права.

 Зыбкий момент истины.

– Нет, не выкладывал.

 Она коротко кивнула и отвернулась, сосредоточенно о чем-то думая.

– Моя очередь задавать вопросы, – проговорил я, набравшись наглости.

– С чего ты решил, что я буду отвечать? – она отмахнулась от меня как от назойливой мухи. Как же бесит.

 Но я все равно задам.

– Тогда, у речки, ты хотела поцеловать…

– Заткнись! Заткнись, Громов! – воскликнула она, развернувшись ко мне так, что чуть ли не треснула меня мокрой тряпкой по лицу.

– Я знаю…

– Даже не смей, – яростно прошептала она, в очередной раз меня перебив.

– Давай поговорим, – возразил я, снова закипая.

– Нет!

– Нам нужно…

– «Нам»? Нет никаких «нас»! Я не буду с тобой больше ничего обсуждать, – она кинулась домывать полы.

– То есть, то, что я тут был с тобой откровенен не сыграло никакой роли? Я пошел тебе на встречу, – я пытался схватить ее за локоть, но упрямый карлик опять отмахнулась, ширкая шваброй. Рррр.

– Скажем так, ты мне задолжал ответы на вопросы, – процедила она.

– Я никому ничего не должен, – холодно бросил я, готовый взорваться от привычного выражения ее лица. Надменного и всезнающего.

– Как и я. А значит нам не о чем говорить.

 Пока я гневно сжимал кулаки, она схватила швабру, ведро и направилась к выходу. На ходу взяв свой пиджак, я двинул за ней, догоняя.

– Почему ты такая упертая? Да стой же ты!

– Я. Не. Хочу. Ничего слышать больше.

– Да что с тобой такое, блин?! Я просто..

– Отстань от меня, я не буду с тобой разговаривать! Я пытаюсь тебя избегать, разве непонятно?! Наказание закончилось, ты можешь катиться на все четыре стороны, я отнесу это в подсобку.

– Ты сама сплошное наказание! Можешь остановиться хотя бы на минуту?

 Но этот упрямый мул просто заскочила в подсобку и хлопнула дверью, да так сильно, что засов закрылся.

 Ха! Может оставить ее там и свалить? Проучить, как следует.

 Я встал, ожидая. Через пару секунд она заколотила в дверь. Можно было заставить ее помучиться. Но мне слишком хотелось услышать ответы на свои вопросы. Я дернул засов вверх, распахивая дверь.

– Ты закрыл меня!

 Опять упреки и обвинения. Я вцепился в дверь, до боли в суставах сжимая дерево.

– Не трогал я эту гребанную дверь! Ты сама хлопнула!

– И она закрылась?! Сама собой? – хохотнула она, упирая руки в бока.

 Мне так хотелось убрать эту бесячую улыбочку с ее лица, ткнуть носом в свою правду, и я сделал это. На эмоциях, необдуманно, позабыв обо всем на свете. Я вошел внутрь и хлопнул дверью изо вей силы. За спиной послышался звук упавшего засова.

– Ой, мы заперты. Кто интересно это сделал? Неужели уборщица решила пошутить над нами? – издевательски спросил я.

 Ее взгляд, осознание стоили этой выходки.

– Идиот! Это церковь! Уже все ушли! – завопила она.

– И что?

– Надеюсь, у тебя есть с собой телефон, потому что мой в рюкзаке, который висит в раздевалке. Кто нас откроет?

 Черт. Ну и как сообщить ей, что мой телефон и рюкзак ровно там же?

**

POV Полина. Полгода назад

 Злая, заплаканная и униженная я прибежала к палаткам, но вместо своей пошла в вожатскую. Вытерла насухо слезы, и, позвав Викторию Андреевну, быстро рассказала ей о том, что Громов на берегу. Болен.

 И все равно, что он мой враг. И что снова смешал с грязью, а я опять упала ниже некуда по его вине. Я не могу по-другому. Я не хочу приобрести равнодушие или чувствовать то злорадное наслаждение, когда испуганная Эстелла почти плакала в моих руках. Только не это.

 Хочу оставаться человеком.

– У тебя есть сменная одежда? – спросила вожатая, и я покачала головой.

 Утром было жарко, кто бы мог подумать, что вечером я промокну насквозь?

 Но сухая одежда нашлась у Юрки, и, пока мужчины ушли за Громовым, я переоделась и направилась в свою палатку.

 В палатке была только Анжела, две девушки куда-то подевались, я даже не знала, кто с нами ночует еще.

– Ты откуда? – удивленно оглядела меня Анжела, и я плюхнулась на свое место, укрываясь одеялом и отворачиваясь от нее.

– На речке была.

– С Захаром? – спросила она за моей спиной, и я напряглась, не зная, как реагировать.

– Он тоже там был, если ты об этом.

– Громов в тебя влюблен, – произнесла Анжела, вздохнув. – Тебе повезло.

– Повезло? – я не выдержала и повернулась ней, привстав с места.

– Не смотри ты так на меня. Да повезло. Слепой не увидит, как он по тебе сохнет. На стенку лезет. Но это Громов. Давиться будет словами, если скажет. Хотя, кто его знает…  В конечном счете мы ничего друг о друге не знаем, и одна смена – это слишком маленький отрезок, чтобы судить что-то о человеке.

 Ее голос был странно тих и печален.

– Тебе он нравится? – вздрогнув, спросила я.

 Она пожала плечами.

– Да нет, наверное. Нет, не так. Скажем, если бы знала, что у меня есть шанс, то точно бы обратила на него внимание. А так… Мне там ничего не светит. – Она посмотрела на меня. А я не знала, что ответить.

 Зачем мне разговаривать с ней о человеке, которого ненавижу. Зачем мне в принципе разговаривать с ней? Ведь она тоже посмеивалась надо мной. Да, не так откровенно как Эстелла, но все же.

– Ты нас всех ненавидишь? – Она словно чувствовала о чем я размышляла, и ее голос в темноте палатке был таким чужим, как будто я слышала его в первый раз.

– Да нет, наверное, – неуверенно произнесла я. – Мне уже все равно.

– Знаю, что прозвучит нелепо и жалко, но… – она прочистила горло. – Прости меня, пожалуйста. Ну за эту смену… Что смеялась иногда… И ни разу не делала попытки защитить..

– Ты не обязана защищать. – Я был удивлена. Анжела, высокомерная самоуверенная красотка извиняется?

– Не обязана для тебя и остальных. Но обязана для себя. Сделать хоть что-то. Знаешь, – она замолчала, что-то обдумывая, потом продолжила. – У меня действительно много подписчиков в инстаграмме, но добрая половина из них – хэйтеры. Те, кто даже не знают меня лично, но крепко ненавидят. Поливают грязью ежедневно. Я знаю не понаслышке, что такое буллинг. В моем случае кибербуллинг, но разницы, я считаю, нет особой. Я обещала себе, что никогда не буду такой, как они. Но вышло иначе. Я трусиха. Хочешь знать?

– М?

– Я просто побоялась, что меня засмеют вместе с тобой. Вот такая я.

 Должна ли я что-то ответить? Не уверена. Я правда очень устала от всего этого. Мне просто хотелось вернуться домой.

– Давай спать, – предложила я, устраиваясь поудобнее.

– Рано еще, – задумчиво ответила Анжела. – Дождь, кажется, закончился. Наверное, сейчас все соберутся на свечку (обсуждение прошедшего дня перед сном, – прим.автора), а может Олег Сергеевич или Захар нам сыграют на гитаре…

– Он заболел.

– Да? А я-то думаю, чего такой вареный сегодня.

– Анжел, я спать.

– Спокойной ночи.

– Угу. И тебе. – Я закрыла глаза, стараясь не думать о событиях сегодняшнего вечера.

 Зачем мне сейчас ее откровения? Что она хочет услышать? Может, что я не держу зла или прощаю? Хочет очистить совесть? Но я действительно не держу на нее зла, и перемирие тут ни к чему. Нас с ней ничего не связывает, а через неделю мы вообще забудем о существовании каждой.

 Я не вышла на свечку у костра, не вышла на песни под гитару. Я долго не могла уснуть, но выйти туда так и не захотела. Просто не хотела никого видеть. Слышала смех ребят, неизвестные мне песни, грустный мотив на гитаре… Наблюдала за тенями на стенках палатки, и, не заметив, заснула.

 А утром узнала, что Захара в походе с нами нет. Еще вчера, его привели с речки, и на пикапе физрука увезли обратно в лагерь. Чтобы рано утром на катере для сотрудников увезти его на другую сторону Волги, обратно домой. Прямиком в больницу. С подозрением на пневмонию. Что было с ним дальше, никто не знал, ни с кем телефонами я, естественно, не обменивалась.

 Весь день и вечер прошли как в тумане. Наши девчонки не выиграли стартин, проиграв танцевальный конкурс третьему отряду, и Эстелла громко рыдала в подушку, наверное, потому что она была капитаном команды. Девчонки ее успокаивали, Ира тоже всхлипывала. Слишком много сил они положили на этот конкурс, и почему-то именно он значил гораздо больше остальных олимпиад и конкурсов. Из-за этого конкурса наш отряд не взял первое место в общем зачете, и все сильно расстроились.