Текст книги "Дьявол для отличницы (СИ)"
Автор книги: Роза Ветрова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)
Ее голос был тих, и мы все стояли, умолкнув, даже мальчишки, слушая ее речь.
– Жизнь раскидает нас всех по разным полюсам, будет некогда видеться, потом будем забывать позвонить или написать. Останутся лишь поздравления по праздникам, которые тоже вскоре сойдут на нет. Появится семья, дети и кредиты. Все это так странно. Вся наша жизнь. Мне страшно, а вам?
Она замолчала и оглядела нас всех. И хотя разговор выглядит неловким, я не ощущала неловкости. Я понимала, о чем она.
– Мне тоже страшно, – призналась я. – Страшно, что давным-давно распланированная за меня целая жизнь, вдруг будет действительно мне предоставлена. Я буду отвечать за все свои поступки и действия сама. Ошибаться, обжигаться, преодолевать боль и трудности. Бабушка останется здесь, ждать. Ждать, как все время ждет моих родителей. Я стану такой же. Наверное, буду жить выступлениями и путешествиями. И да, я этого хочу. Но как же страшно упустить что-то важное. Выбор всегда страшно делать.
– А я боюсь, что до сих пор не знаю, кем хочу стать, – высказался Пашка. – Вот вообще без малейшего понятия. И меня куда-нибудь насильно впихнут предки, чтобы были корочки, и я боюсь, что это будет неверным шагом.
Мишка закивал головой.
– Согласен. Такая же фигня. По-моему, заставлять делать выбор в семнадцать лет – это жестоко.
– Да уж. Я вот боюсь, что получу это свое бизнес-образование, но не смогу реализоваться. Быть успешной. Будет ли в этом смысл? – подала голос Кристина. И тут же умолкла.
Все повернулись к Захару. Он один ничего не сказал. Заметив наши взгляды, он поднял брови.
– Что?
– Скажешь что-нибудь? – улыбнулась Кристина.
– Ммм, не знаю. Я не боюсь ничего.
– Такого не бывает, – возразила Кристина, но Захар лишь пожал плечами.
– Смотря как ты относишься к страху. Страх конкретен, постигаем, он имеет границы. Но в конечном итоге он ничего не дает, только тормозит. Ну, не реализуешься ты со своим бизнес-образованием, а ты получишь не нужные тебе корочки… И что? Это жизнь, она не может пройти гладко. И вообще, гладко – это, скорее всего, скучно. Возможно у тебя, – он повернулся к Ане. – Будет все валиться к чертям, случится развод, а может и нет. Может, будет двое детей, а может трое. Может, ты будешь одинока. Может, у тебя не получится одно, но ты будешь успешна в другом. А может и ни в чем. Но чего бояться? Точнее не так. Что дает тебе этот страх? Ты начинаешь трястись попусту, планировать свою жизнь по пунктам, создавать себе рамки, чтобы не ошибиться. Не обжечься. Сам себя загоняешь в узкую колею, когда могло бы быть столько дорог. И будет ли в ЭТОМ смысл?
Он внезапно замолчал, смутившись.
– Ни черта не понятно, но очень интересно, – изрек Мишка, и мы все засмеялись над его комментарием. Приятный низкий смех Захара обволакивал словно кокон.
– Звучит так, как будто ты живешь одним днем, – пробормотала я, но он услышал. Все услышали.
– Нет. Я думаю о будущем, но не гонюсь за ним, не боюсь его. Придет и придет. Бояться точно этого не стоит. И вообще вы заморочились, хотя бы сегодня выбросите все это из головы.
– Ты прав! Вот Анютку пробило, перетанцевала, – посмеялся Мишка, и мы дружно присоединились. Аня уже широко улыбалась, как будто разговора не было.
Увидев, что Захар повел плечами от холода, я предложила всем зайти внутрь. И все согласились со мной. Разговаривать с ним было так чертовски приятно, без споров и вечных пререканий. И он уж точно не боится быть собой. Видимо, он ничего не боится.
Мы шли в сторону актового зала, где играла музыка, но Громов вдруг потянул меня в прилегающий коридор, когда мы отстали от всех.
– Куда мы? – удивленно спросила я, когда увидела, как он шагнул в кромешную тьму коридора.
– Идем со мной, – отозвался он, не глядя в мою сторону.
Как будто я могла развернуться и уйти. И дело не в его руке, которая непреклонно сжала мою ладонь, а в том, что он делал со мной.
Я так тянулась к нему, так хотела быть выше, попасть туда, где он витает. Шагнула за ним из своего кукольного хрупкого домика, прямо под его ослепительный свет. Обожгусь или сгорю дотла, оставив после себя только пепел – стало неважным. Как и мое расписанное по пунктам будущее. Важнее всего на свете сейчас было не отпускать его руку, держать ее так, чтобы он понял, я вся – его. И если он ее отпустит (в фигуральном смысле, конечно) – скорее всего я сорвусь вниз и просто погибну. Так сильно я люблю этого странного человека.
Вскоре передо мной возник знакомый коридор, освещение было совсем тусклым, по одной лампочке в начале и в конце коридора, для сторожа. Мы вошли в церковь, ее никогда не запирали на замок, огромные створчатые двери были лишь плотно прикрыты.
– Что ты…
– Сыграй для меня, – попросил неожиданно Громов, проведя меня к знакомому до боли инструменту.
Я изумленно посмотрела на парня.
– Сыграть? Прямо сейчас?
– Да. Сейчас лучше всего, никто нас не услышит, здесь никого нет.
Сжав нежную ткань платья, я взглянула на него исподлобья.
– Ты опять меня собрался шантажировать? Нечем.
Громов покачал головой, расслабив слегка бабочку на шее. Его голос был тих.
– Нет, я не шантажирую. Я прошу.
Я украдкой посмотрела на его лицо и, не увидев никакой иронии, внутренне сжалась. Было непривычно, что он просил. Искренне, наверняка преодолевая самого себя.
Как сильно он изменился с момента нашего знакомства. Мы оба изменились.
– Я… Эм… Хорошо, – согласилась я, наконец.
Затем вспомнив, что на моих плечах по-прежнему висит его пиджак, я аккуратно сняла его и протянула ему.
– Спасибо. – Еще раз поблагодарив притихшего Громова, я прошла вперед к органу. За спиной послышались его шаги.
Включив небольшой тусклый свет над мануалами и приподняв крышки, я села на бархатный табурет. Захар встал за моей спиной, чуть справа.
Вытянула необходимый рычаг, открыв заслонку и подавая воздух к трубам необходимого регистра. Пальцы скользнули на мануалы, сразу нажимая на нужные клавиши, вокруг нас заиграла малознакомая музыка. Побежала по высоким стенам, сомкнулась в единую волну под куполом над нашими головами, чтобы упасть на нас, погружая в мир тонов и октав. Грустная, но счастливая. Тревожная, но умиротворяющая. Музыка любви, музыка боли. Светлая, но такая темная. Эта музыка могла бы звучать одинаково прекрасно на чьей-то свадьбе или похоронах.
Ноги порхали по педалям, для удобства я подняла шелковый подол и оставила высоко на бедрах. Невесомая ткань струилась по обеим сторонам табурета. Было плевать, что мои ноги почти оголены, а кожа мерцает в приглушенном свете инструментальной лампочки.
Дернула рукоятку другого регистра, затем третьего, отдавшись музыке. Нажала на нужную кнопку, отрегулировав громкость. Сделала ее чуть выше, выделяя отрывок, как и должно быть по замыслу. Я сидела на табурете, лишь слегка подсвеченная имеющимся светом, но расположение клавиш и нот я знала наизусть, и даже самый тусклый свет мне не был нужен.
Темп произведения малоизвестной современницы только начал нарастать, как вдруг я вздрогнула, чудом не прекратив игру: по моему оголенному плечу, снизу вверх по плавной и мягкой линии к шее скользнули его пальцы. Едва ощутимо, почти не касаясь, но по моему телу словно прошелся высоковольтный заряд. Мне стоило неимоверных усилий не запнуться и не смазать игру.
Вот его искушающие пальцы провели по моей шее и ключице, очертили легкий узор вокруг бешено пульсирующей жилки, слегка коснулись линии челюсти и скользнули на второе плечо, задели шелк платья, и вновь побежали назад, заставляя меня таять в изнеможении от этой томящей ласки.
Он стоял за моей спиной, видеть его лицо я не могла, но чувствовала, как он наклонился к лопатке и тихо втянул в себя воздух, чуть касаясь меня носом. По спине тут же врассыпную бросились мурашки. А кончик его носа продолжал двигаться вверх, повторяя траекторию пальцев. По шее, по гладкому плечу, уткнулся куда-то в волосы, замер там ненадолго, и снова отправился в это медленное обольстительное путешествие.
Я двигалась, не смея прекратить игру, нажимая на клавиши, не смотря на то, что пальцы уже нещадно дрожали, выдавая мое волнение. Быстро включила копулу, чтобы замаскировать неровность моих движений, перебравшись на другой мануал. И только когда на своей шее я почувствовала его губы, я сильно встрепенулась, и все-таки смазала ноту. Быстро пришла в себя, и как ни в чем не бывало, без паузы продолжила играть, как будто эта жуткая прореха тут и должна была быть.
Легкое, как перышко, прикосновение губ прочертило дорожку по плечу, что-то написало его жарким дыханием, вернулось к лопатке. Опаленная кожа горела, зудела, требовала большего. Я вся была словно в агонии. Мой дьявол искушал меня, соблазнял, и все во мне до последней молекулы и атома хотело этого.
И только когда я уже почти закончила играть произведение, он уткнулся носом мне в мочку уха и поцеловал мою шею, касаясь разгоряченной кожи языком, сжав руками мои двигающиеся плечи. Прямо в ту жилку, вокруг которой рисовали узор его пальцы. Мои руки соскользнули с мануалов, и, не выдержав, я повернулась к его лицу и поцеловала его в ответ, со всей страстностью, на которое только было способно мое гулко бьющееся сердечко.
Еще мгновение, и я приподнята сильными руками в воздух, он сел на табурет вместо меня, и тут же усадил меня на колени, перебросив обе мои ноги через свое бедро. Целомудренно спустил подол, прикрыв обнаженную кожу, и, взглянув в мои глаза на короткий миг, снова поймал мои губы. Совершенно не стесняясь, я обхватила руками его шею, позволяя целовать себя, отвечая, наплевав на все на свете. Даже на то, что мы находились в церкви. Руки Захара легли на мою шею, он прижался ко мне, дыхание его сбилось. Мы оба задыхались, дышали одним на двоих дыханием, смешанным, раскаленным до невозможности.
В это мгновение я не думала ни о чем, я абсолютно потеряла себя, растворившись в свих ощущениях. Опьянела от его смелых прикосновений. И в реальность меня вернул тоже он. Отстранился от меня, тяжело дыша и прикрыв глаза, стиснув мои плечи. Ему стоило невероятных усилий остановиться, поняла я. И это немного меня отрезвило. Я вскочила, одергивая платье и не зная, куда себя деть. Щеки горели от стыда. Боже мой, прямо в церкви…
Он тоже встал с табурета, поправляя волосы. Смущенно откашлялся и взял себя в руки.
– Что ты играла? Это было… прекрасно, – проговорил он. В его голосе звучало неподдельное восхищение.
– Эпитафия Теодора. Автора ты вряд ли ты знаешь. – Я была рада, что он завел разговор о моей игре.
Громов поджал губы.
– Я немного разбираюсь в музыке.
– Я имела ввиду, что она современница. Малоизвестная для широкого круга. Я и сама недавно узнала.
– Ясно.
Что я несу?
Мы встали, как вкопанные, уставившись друг на друга, и мне вдруг невыносимо захотелось чтобы он снова задал тот вопрос.
«Агафонова, будешь со мной встречаться?»
Но Захар молчал, а сама я никогда не посмею напомнить о таком. Я затеребила пальцами свой подол.
– Пойдем обратно?
Взглянув на часы, парень нахмурился.
– Блин, бал закончился уже. Наверное все разъезжаются, – проговорил он, и вновь взяв меня за руку, повел из церкви, предварительно закрыв крышки мануалов и выключив свет.
Мы поспешили к раздевалкам, где уже одетыми стояли наши друзья. Увидев мое лицо, Кристина округлила глаза, и я резко остановилась.
– Что-то не так? – спросил Захар, повернувшись на мою запинку.
– У меня что-то с лицом? – шепнула я, пока мы приближались к ним.
– Нет, все в прядке, – недоуменно ответил он, и я выдохнула. Значит дурацкий глупый румянец, который выдавал меня с головой.
Впрочем Кристина ничего не сказала, лишь лукаво прищурилась. Мы тоже переоделись.
– Может дальше тусить? – предложил Мишка, и Аня тут же покачала головой.
– В этом? Да я больше не могу сделать и шага, каблуки меня доконали.
– Можно завалиться ко мне домой, – предложил Пашка. – У меня предков нет дома сегодня.
Я с грустью сжала рукав своей, точнее маминой, шубки. Виновато взглянула на всех.
– Мне нужно домой, извините.
– Я провожу, – проронил Захар, застегивая пальто.
– Да я на такси, сейчас вызову. – Я попробовала отказаться, честно говоря, мне так хотелось побыть наедине со своими мыслями, осознать произошедшее. На полчаса спрятаться в свой привычный кукольный домик.
Но он покачал головой.
– Мы вместе поедем на такси, я уже вызвал. Я провожу.
– Хорошо, – вздохнув, прощаюсь со всеми и иду за ним, потому что машина уже, оказывается, ждала нас за воротами.
В машине мы оба сели на заднее сиденье, и Захар, положив мою руку на свое колено, уставился в окно, и не проронив за всю поездку ни слова. А у подъезда лишь сжал кисть, легонько поцеловав меня в щеку, видимо не решившись целовать в губы на глазах у таксиста. Или по другой причине, я не знаю. С долей разочарования я вышла из машины, и мой взгляд метнулся к моему окну. На кухне горел свет, за окном торчала тень моей бабушки.
– Помаши из окна, – донеслось из машины, и он пересел на мое сиденье.
– Хорошо, шестой этаж, – я кивнула, и не оглядываясь, почти бегом бросилась домой.
– Ну как все прошло? – на пороге уже ждала бабушка, но я, на ходу бросив «все хорошо», проскочила на кухню и, широко улыбаясь, невероятно счастливая, махнула машине. Слава Богу, что ему виден только силуэт. Машина сорвалась и уехала, а я еще долго не могла успокоить свое скачущее галопом сердце.
**
*Эпитафия Теодора, современницы Анны Фон Хаусвольф в оригинале играется на электронном органе, Полина играет ее на классическом духовом.
Глава 21
POV Захар. Настоящее
Мы сидели и пялились в экран моего ноутбука, добивая очередной сериал Netflix. Чем больше улыбалась Ленка, тем больше я хмурился. Наступили каникулы, сегодня уже было тридцать первое декабря.
В моей комнате стояла ваза с еловыми ветками – сестра постаралась, на них висели маленькие шарики, вокруг вазы она обложила все это дело мандаринами.
– Чего такой угрюмый? По-моему, все классно складывается, – довольно произнесла Ленка, закидывая в рот очередную горстку чипсов.
Я ничего не ответил, но глухая тяжесть в районе ребер только усилилась. Встал с дивана, решив проветриться, и принялся натягивать теплый свитер.
– Ты куда? – недоуменно покосилась сестра.
– Прогуляться хочу.
– С тобой можно?
– Лен, я один. Подумать хочу.
Она обиженно надула губы, и я потрепал ее по голове, проходя мимо.
– Принесу тебе сникерс, – пообещал я, выходя за дверь.
– Гору сникерса! – долетело в мою спину, и тяжко вздохнув, я прошел мимо кухни.
В холле меня поймал отец.
– Куда собрался? Праздник сегодня, а ты из дома уходишь. Вообще, мог бы и помочь, – проворчал он.
Мы с ним вроде как помирились, ну, по крайней мере, тот случай не вспоминаем и вообще делаем вид, что ничего не произошло. Хотя в своем обмане я не признался. Ни к чему. Тем более сейчас.
– Вернусь скоро, еще только час дня. Елка стоит, салаты готовы. Чем я могу помочь?
– Ладно, иди уж, – буркнул он, и уже развернулся чтобы уйти, как из кухни выскочила мать в фартуке. Мы все столпились у двери.
– Сынок, купи, пожалуйста, корицу, для праздничного пирога нужна, а дома нету, – попросила она, смахнув рукой несуществующую пылинку с моего плеча.
– Хорошо, – ровно ответил я и поспешил выйти за дверь.
На улице было морозно и свежо, и я уткнулся носом в высокий ворот пуховика, отправившись просто бродить по улицам.
Руки просто неимоверно чесались набрать Агафоновой, но я опять сдержал порыв. После зимнего бала мы так и не виделись. В школе наступили каникулы, парни тусовались с девчонками, звали и меня, но я сознательно избегал встречи, чтобы не столкнуться с ней.
После бала чувствовал себя крайне дерьмово, мучительно представляя себе нашу следующую встречу. Зачем я только поцеловал ее, и вообще зачем попросил сыграть для меня, утянул ее за тонкую руку в темноту. А она, не мешкая, шагнула за мной. Зачем я вобще позвал ее на бал.
Как в случае с ее чертовыми волосами. Или с тем поцелуем в малине. Знал, что будет чертовски трудно. Но и по-другому не мог поступить.
Так же и с этим балом, чтоб его. Как представил, что на талию Агафоновой лягут чужие лапы, так сразу нарисовался у ее парты.
И как бы я теперь не бежал от нее словно от проклятой чумы, все равно ведь в глубине души знал, что будет моей. Только моей и ничьей больше. Понял, еще когда она повернула свой профиль в беседке, в тот день, когда я стоял позади нее, вдыхая запах сирени после дождя.
И все сделал, чтобы получилось обратное.
Сейчас у меня, наконец-то, появился шанс, Полина испытывает ко мне чувства. Она хочет меня также, как и я ее. Дураку было ясно, о чем она думает, когда я смотрел в ее глаза с поволокой на том бархатном табурете. Позволяла откровенно целовать себя, сама отвечала с таким энтузиазмом, что сомнений не оставалось.
И опять в моей жизни все через одно место. Начинаю чувствовать себя неудачником, ибо количество тупых поворотов судьбы уже зашкаливает.
Могу ли я обманывать ее?
Молчание считается обманом? Ведь по сути, я все равно вижу свое будущее только с ней, что бы не стояло на нашем пути. И к черту тех, кто говорит что это первая любовь, школьная и бла-бла-бла. Честно, пусть идут в зад, даже не хочу это слышать. Убеждать в обратном, что-то доказывать и рассусоливать.
И в себе я ни капли не сомневался. Но в ней… Да, сомнения были и сильные, тем более после всего, что с нами было. После всей той лажи, что я наделал.
Сам не понял, как оказался около ее подъезда. Уставился в ее окно, но не увидел ничего. Обвел взглядом ее балкон, но тоже глухо. Что я тут забыл? Боялся ей даже позвонить, а сам сюда приперся.
Резко развернулся и пошел обратно, чуть не столкнувшись, при этом, с ее бабкой. Поспешил придержать ее за локоть, старушка чуть не свалилась в сугроб. Думал, покроет меня трехэтажным элегантным матом, но она оглядела меня с ног до головы, поджав губы.
– Что ты тут забыл, Громов? – ее голос был похож на скрежет стекла, но меня, все-таки, больше удивил тот факт, что она меня запомнила. Кажется, плохой знак.
Бороться с демонами Полины я научился, но с ее деспотичной старухой я, боюсь, останусь в провале.
– Здравствуйте… Проходил мимо, – пробормотал я, поспешно сваливая с ее двора.
Оглянувшись, моргнул от неожиданности. Та смотрела мне в след, слишком, блин, пристально. Больше оглядываться я не решался. Сверившись с часами, я отправился в сторону ювелирного, Агафоновой нужно было еще успеть купить подарок на Новый Год.
Пока шел, в памяти уже привычно всплывал ее образ, в ее красивом платье. Весь вечер с ума сходил вдыхая умопомрачительный запах ее кожи. Гладкие обнаженные плечи, длинная тонкая шея, волнистый локон у виска. Пытался пялиться куда угодно, лишь бы не на нее. Так и напугать недолго.
И мне стоило невероятных усилий не облапать ее прямо на танцполе, не прижать ее к себе изо всех сил, потому что она вся заполнила собой каждую пору в моем теле, и я тихо сходил с ума. Так сильно мне хотелось зацеловать ее полные розовые губы, сжать руки на узкой талии. И опять эти плечи…
Смешно, но я впервые видел Агафонову в столь откровенном платье. Я не стал смотреть на нее тогда на озере, хотя был великолепный шанс. В школе у нас строгая форма, а в лагере она всегда была в скромных целомудренных платьях. И в свое время именно ее скромность так привлекла мой взгляд.
Это же платье хоть и бы длинным, но точно не чопорным. Соблазняло, притягивало взгляд к тому, что теперь было открыто.
Как последний фетишуга хотел вдыхать запах ее кожи и волос, но не делать же мне это при всех, в самом деле.
Только когда попросил ее сыграть для меня, дал волю чувствам. И то, сильно сдерживая свой пылкий темперамент. Дурак, сам себе западню устроил. Сил смотреть на ее мерцающую в неярком свете кожу, не осталось.
Она играла божественно. Вообще ее игра меня покорила с первой минуты, как услышал. И я с тех пор я довольно часто подслушивал, как она играет в церкви.
Но это было впервые, когда она играла для меня. И это только еще больше воспламеняло мои эмоции, которые отправили мою воспитанность в мощный нокаут. Потому что она ответила на мой поцелуй. Снова.
Беззастенчиво сидела на моих коленях, как и я, жаждая большего. И только мысль о том, что это не может произойти здесь, отрезвляла меня. Я не верю ни в Бога, ни в высшие силы, поэтому мысль о том, что я готов был заняться сексом с Агафоновой в церкви мне была абсолютно по барабану. Но не мысль о том, что у нее это будет впервые. Не на табурете же в самом деле.
Ее девственность вызывала счастливую дебильную улыбку. Она реально будет моей. Во всех смыслах этого слова. Быть первым и единственным для нее – ничего сейчас не может быть важнее.
Даже дурацкое примирение родителей, в которое я слабо верю. Точнее не так: тем более дурацкое примирение родителей. Но опять вынужден покориться.
Перед глазами возникли стеклянные двери. Я вошел в ювелирный и, прокашлявшись, в смятении подошел к витринам.
**
POV Полина. Настоящее
Дома стояла суета, стол уже ломился от изысканных блюд, но бабушка все колдовала на кухне, как будто было мало. Я ей помогала, пока мама с папой спорили о чем-то в гостиной. На кухню они зайти не решались, выносить запах готовящейся еды им было трудно.
– Да вы что, волосы пропахнут луком! А его обязательно добавлять в это блюдо?
Я лишь закатила глаза, выпроводив маму из кухни.
Стрелки на часах уже перевалили за девять, но время еще было. Никого в гости мы не ждали, собирались отмечать своей семьей. И я предвкушала провести теплый семейный вечер с самыми близкими людьми, по которым я так соскучилась.
Время от времени бабушка посматривала на меня странноватым взглядом, и меня-таки подмывало спросить в чем дело. Но ее хмурые глаза словно предупреждали этого не делать.
– Катерина! Ты не права! – с жаром донеслось из гостиной. Их непонятная дискуссия принимала крутой оборот.
Бабушка вышла чтобы проверить, что там у них происходит, а я подошла к окну. Уже давно стемнело, но у подъезда стояли фонари, освещая площадку перед дверью. За окном кружил снег, тут и там начинали громыхать короткие вспышки салюта, освещая небо разноцветными всполохами.
Интересно, чем сейчас занят Громов?
Всю неделю после Зимнего бала я сходила с ума, задаваясь вопросами. Что будет дальше? Когда я снова его увижу? Значит ли для него все, что происходит между нами так же сильно, как и для меня? И что, в конце концов происходит? Любовь или просто желание? Перемирие? Я не имела ни малейшего понятия о чем он думает, а он не делал ни одной попытки объясниться или просто написать «Привет. Как дела?». Просто ничего. И меня не покидает неприятное липкое ощущение, что все снова вернулось к самому началу.
С собой-то я уже разобралась. Я люблю его и хочу быть с ним, но как же будет больно, если ему это все не нужно. Если в нем играет лишь одно желание.
«Признаюсь, я очень давно и сильно мечтаю залезть тебе под юбку».
Я же не дура, понимаю, что в нем может быть только чисто спортивный интерес. Чем больше я его динамила, тем больше ему хотелось добиться. А если все произойдет? Не исчезнет ли его интерес? Как же я ничтожно мало о нем знаю…
Его страница в контакте была довольно скучна, ничего интересного. Никакой ценной информации, типа о себе, предпочтения, хобби и так далее. В фотографиях лишь только парочка тех, на которых его отметили друзья с прошлой школы. Одна с футбольной команды и… все. На аватарке фото пятисотлетней давности, на которой ему, кажется, вообще еще мало лет.
Пролистав колонку, лишь увидела несколько репостов с подборкой фильмов и книг. Полистав аннотации книг, уже заказала парочку в интернете. Вдруг, однажды, разговор зайдет о этих книгах, и я смогу его удивить… Знаю, глупо, наивно и смешно, но ничего не могу с собой поделать.
Так и не решившись добавить его в друзья, отметила, что на страницу он не заходил очень давно, и с вздохом закрыла сайт.
В инстаграмме и других соцсетях его так и не нашла. Я и сама особо не сидела, но теперь с маниакальным интересом собирала любую информацию о нем.
Вспомнив, что он занимается футболом, обшарила все известные мне спортивные сайты нашего города и наконец, спустя пару часов усиленных поисков, нашла его фамилию и имя в списке юношеской сборной города. Нажала на маленькую фотографию, и она увеличилась в размере на весь монитор ноутбука. Фото было свежим, явно соответствовало его возрасту и привычному образу. Растрепанные темные волосы, прищуренный взгляд хмурых глаз, отсутствие улыбки. Как будто торопился отфотографироваться и дальше бежать на поле. Под спортивной формой угадывалось крепкое телосложение, но я и так видела его обнаженным по пояс, чего гадать.
Сохранив его фото на жесткий диск, я чуть не подпрыгнула и поспешила закрыть вкладку, когда услышала за спиной голос бабушки.
– Чем это ты тут занимаешься?
Я неловко обернулась, покраснев до кончиков волос и, нещадно заикаясь, ответила ей.
– Н-ничего… то есть, н-ничем… таким…
Она долго смотрела на меня, поджав губы, но ничего не сказала и вскоре вышла. Это было пару дней назад.
– Полина, – папин голос оторвал меня от мыслей и созерцания снега за окном.
Я вышла в гостиную, время было почти двенадцать.
– Давайте усаживаться, – командовала бабушка, заканчивая последние приготовления. Она принесла охлажденную бутылку шампанского, и папа с трудом открыл ее.
Разлил напиток по бокалам, не пропустив и мой. На строгое выражение лица бабушки он пожал плечами.
– Да праздник сегодня, пусть выпьет бокал.
Тут у бабушки зазвонил телефон и она, всплеснув руками выскочила из-за стола, куда только уселась.
Мама сидела в праздничном платье и… весь вечер не вылезала из мобильного. На возмущенный комментарий отца, лишь махнула рукой.
– Подруги пишут, тысячу лет с ними не виделась.
Я удивленно взглянула на нее. Я и не знала, что у нее, оказывается, есть подруги. Ну, только если по оркестру. Но она говорит, что давно не виделась с ними, значит коллеги отпадают.
Тут вернулась бабушка, жутко довольная и запыхавшаяся.
– Ой, Володька. Жанна Викторовна звонила, помнишь моя старая подруга, профессор при университете гуманитарных наук? Ее сын, Анатолий, в театре играет, главные роли получает. Она зовет в гости сегодня после двенадцати, тут рядом живет в соседнем квартале.
– Погоди-как, Толька, тот долговязый малый, в театре? – удивился папа. – Я помню, как мы с ним однажды от местной шайки хулиганов удирали дворами. С тех пор долго дружили, пока школу не закончили. Ничего себе, поворот. Да, я бы встретился.
Мама делает недовольное выражение лиц, сморщив нос.
– Мы тут и так не надолго, мне не хочется идти. Лучше побуду с Полей, но вы идите без нас. Ну если только Полина не захочет к вам присоединиться.
Что? Слушать часа два, как две старушки будут нахваливать друг другу своих сыновей? Ну уж нет.
Я судорожно мотаю головой.
– Останусь с мамой дома.
– Ну ладно, мы ненадолго, и в любом случае после нашего праздника, – резюмирует папа, и все согласно кивают.
Но вот речь президента окончена, бьют куранты, а мы дружно поздравляем друг друга, пьем шампанское и дарим подарки. За окном раздаются оглушительные взрывы фейерверков.
Родители дарят мне невероятное колье из жемчуга вперемешку с золотом, и я восторженно ахаю над ювелирным изделием, как любая другая девушка, искренне обрадовавшись подарку. Бабушка улыбается и сильно меня удивляет, когда дарит мне небольшой флакон духов. Обычно ее подарки, даже на день рождения, были весьма строги и скромны. Что-то вроде хорошей увесистой книги или связанного вручную свитера.
Я, в свою очередь, скопила почти все карманные, что были, чтобы купить им небольшие скромные подарки. И теперь переживала, что мои сувениры, красивая посуда и книги и рядом не стояли, но все выглядели довольны, и я, впервые за долгое время, поверила, что моя семья еще может быть вот такой, полноценной, счастливой.
Но вскоре это зыбкое ощущение исчезло, оставив после себя привычный привкус горечи, потому что едва отец с бабушкой ушли в гости к профессорше, как мать, буквально через десять минут после их ухода, принялась собираться.
– Малыш, ты все равно спать ляжешь, а я так давно подружек не видела. Не обижайся, ладно? – она подкрашивала губы, пока я стояла, оперевшись о дверной косяк, с тоской смотря на свою мать.
И говорить о том, что меня она тоже давно не видела, я не стала. Какой в этом смысл? Я уже давно смирилась с фактом, что не на первом месте у родителей. Просто смирилась и живу с этим фактом дальше. А сегодня праздник, и из-за бокала шампанского мне просто показалось.
Она ушла, а я не отправилась спать. Нагло налила себе еще один фужер и, включив музыку, подошла к зеркалу примерить ожерелье. Сегодня не хотелось никакой классики или ограна, и я выбрала новогодний микс на ютубе, из которого тут же выплыл знакомый всему миру трек «Last Christmas». Пританцовывая, я оглядела свое отражение, но эффект всего вечера уже был смазан. На меня смотрела вполне красивая девушка, но глаза словно неживые, покрытые грустью. Или это из-за слез я не могу разглядеть толком свое отражение.
Голова слегка кружилась из-за выпитого шампанского, и я решила отправиться спать. Но не успела сделать и шага к спальне, как в дверь позвонили. Звонок раздался слишком громко и неожиданно, и я недоуменно таращилась на дверь в холле, пытаясь понять, кто это. Ключи были у каждого члена семьи, но может кто-то из них забыл в спешке.
Распахнув дверь, даже не спросив, из соображений безопасности, кто там, я с изумлением уставилась на стоящего на лестничной площадке Захара.
Глава 22
POV Захар. Настоящее
Думал, что придется прорываться через бабку-генерала, и еще даже не успел придумать, что сказать, как дверь распахнулась, и на меня уставилась Полина собственной персоной.
– Захар? – удивленно произнесла она, словно не верила в такого Санту.
– Кхм… Привет, – произнес я, спрятав руки в карманы.
И замер, не зная, что еще сказать. Но она отмерла и раскрыла дверь шире, делая приглашающий жест.
– Проходи.
– Нет, что ты! – Поспешно помахал руками. – Я не хотел вам мешать, это неудобно…
– Заходи, говорю, дома никого нет.
Секунды молчания, я перевариваю информацию.
– А где все? Ты одна празднуешь?
– Теперь да. Просто все разошлись по друзьям. Забей, ничего интересного. Зайдешь, или так и будешь стоять за дверью? – спросила Полина, и я прошел внутрь квартиры, с интересом оглядываясь.
Обстановка, в которой она жила могла рассказать что-нибудь о ее хозяйке, и я начал подмечать мелочи, что-то вроде ее рюкзака в прихожей, аккуратно стоящие в углу дутые сапоги, фоторамки на стене, где она улыбается еще совсем маленькая, держит в руках букет ромашек. А на другом фото, скорее всего, со своими родителями, стоят все дружно около органа. На третьем опять Полина, на руках у бабушки, тут она вообще дошколенок.
