Текст книги "Ищу маму для папы — спецназовца (СИ)"

Автор книги: Рошаль Шантье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Глава 48

Стефания

Удивительно, как иногда распоряжается судьба. Первая же близость с Тихоном принесла малыша. Оказывается, я была беременна, когда считала, что Тихон погиб. Когда прикладывала руку к животу и молила бога о милости. Когда рыдала, что пришли месячные. Я думала, что это из-за нервов они такие скудные, оказалось, что они вообще пошли из-за нервов. Это спасло нашего с Тихоном малыша – не представляю, что сделал бы Денис, если бы узнал, что я беременна от Тихона.

– Стеша… – мамин голос звучит так неожиданно, что я вздрагиваю. – Слава богу, тебе лучше. Мы места себе не находили.

Я встречаюсь с ней взглядом. Сердце ёкает, мне очень хочется поговорить с ней. Возможно теперь, когда у нее было время обдумать мои слова, слова Тихона и посмотреть информацию в медиа, она займет мою сторону? Папа стоит чуть позади, хмурый и молчаливый. Зачастую он полагается на мнение мамы.

– Привет, мам. Пап, – я рада, что они здесь. Я скучаю по ним.

– Как ты себя чувствуешь, милая? Мы с папой принесли тебе разные вкусности.

– Спасибо большое! Вы садитесь. Я довольно хорошо себя чувствую, но врачи пока не хотят отпускать меня из больницы. Так что отдыхаю вот, – я слабо улыбаюсь, стараясь сбить общее напряжение. – Я… на самом деле я очень испугалась. Я же беременна, мам. Врачи едва спасли ребенка.

– Хорошо, что все хорошо, – мама берет меня за руку. – Но это не ребенок, зайка. Это еще эмбрион.

Знаю, что по медицинским меркам так и есть. До одиннадцати недель это эмбрион. Но все-равно неприятно.

– Это мой малыш, – мягко поправляю, сжимая ее ладонь. – Ваш будущий внук.

Мама опускает глаза, мнется, решаясь сказать.

– А может, стоит повременить?

– Ч-что?

– Понимаешь, на таком маленьком сроке осложнения крайне нежелательны.

– Они на любом сроке нежелательны, мама.

– Конечно, но сейчас там только зародыш. Возможно, лучше отпустить его, а потом начать заново? Тетя Света из поликлиники говорила, что ее двоюродная племянница Дарья, ну, они жили напротив, когда мы только переехали…

– Он уже во мне, мама. Растет, развивается. Меня не интересует история тети Светы и ее внучатых родственников. Я говорила с врачами, с моим ребенком все хорошо.

Мама поджимает губы, папа смотрит в окно, будто наш разговор – фон работающего телевизора.

– Ну раз мнение матери вообще ничего не значит…

– Не в этом вопросе. Я прошла не один осмотр.

– У меня опыт есть. Я тебя носила вообще-то. Ну, как знаешь. Ладно, вы молодые, решать вам, конечно. Пусть так. Я поддержу тебя в любом решении.

– Спасибо, – я снова натягиваю улыбку, но сейчас хочу, чтобы они ушли. Мне неприятно. Я берегла себя, Тихон берег меня не ради этого.

– Дочь, ну не дуйся, – мама снова тянется к моей руке, но я поправляю одеяло, незаметно отодвигаясь. – Мы же как лучше хотим. Сама посуди: Денис сейчас под следствием, этот твой Тихон… у него уже двое детей. Ты представляешь, какая это обуза? С вашим трое. И это если все хорошо. А если действительно отклонение какое. Нужно же ко всему быть готовыми. А если он завтра на задание уедет и не вернется? На что ты рассчитываешь? На его пенсию?

Мама незаметно стукает папу по ноге, и он наконец отрывается от созерцания больничного двора.

– Мать дело говорит, Стеша. В жизни вообще мало чего как в кино бывает, а кушать хочется всегда. Памперсы, счета, продукты, а с маленьким дитем на руках – так и вообще. Это ты пока беременная ко всему готова, а как родишь и поймешь, куда вляпалась – так и все, туту – сушите весла, собирайте сети.

– Стеш, мать-одиночка – это очень сложно. Сеседи уже шушукаются, а если ты еще и родишь не пойми от кого, – она прерывисто вздыхает. – ох ты боже, позора не оберемся.

– Это точно, – кивает папа.

В горле встает горький ком. В этой стерильной палате мне вдруг становится нечем дышать. Мои родители, люди, которые должны были первыми обнять и вступиться, манипулируют страхом – за здоровье ребенка, перед будущим, перед обществом.

– Я рассчитываю на себя, – отвечаю, и мой голос звучит непривычно хрипло. – И на Тихона. Он был со мной все это время. Сторожил, чтобы я высыпалась и не волновалась.

Я не озвучиваю вслух продолжение фразы, но моя жалость о том, что Тихона нет рядом в эту секунду очевидна.

– Ну конечно, – мама закатывает глаза. – Он напел тебе в уши, а ты и рада. Стеша, вспомни, как Денис о тебе заботился! Какой ремонт…

– Ремонт? – я перебиваю ее, а в глазах на секунду темнеет от злости. – Мам, этот ремонт оплачен моими нервами и страхом. Тебе правда кафель важнее того, что он со мной делал?

– Все было настолько плохо? – тихо спрашивает она.

– Очень плохо, мам. Тихон помог ФСБ взять Дениса на горячем. Денис топил меня, понимаешь? Физически топил в реке. Я так испугалась…

– А майор твой что, просто стоял и смотрел?

– Мам, он не просто стоял. Он командовал захватом. Против прокурора с его связями нельзя выйти с одними словами – он бы раздавил любого, кто пошел бы против него без фактов. Тихону нужно было взять его с поличным, на горячем, понимаешь? Чтобы никакой «папаша» не смог замять дело. Если уж он вас так легко вокруг пальца обвел, представь, как мастерски он умеет заметать следы перед законом.

Я максимально терпелива. Объясняю так подробно и аккуратно, как только могу. Хотя на деле я взвинчена до предела.

– Какой кошмар, – мама ошарашенно качает головой. – В таком случае все правильно, Денису не место в твоей жизни. Надо вычеркнуть любые воспоминания о нем! – решительно заявляет она.

– Согласна! – мягко улыбнувшись, я облегченно выдыхаю.

– Предлагаю забрать заявление, отозвать обвинение и послать Дениса к чертовой бабушке! Пусть сам барахтается в своем дерьме, а с моей дочери довольно.

– Мам… – у меня отвисает челюсть. – Погоди, мам, ты о чем?

– О тебе, милая! – участливо восклицает она. – Не надо тебе и дальше марать о него руки. Представь какая поднялась шумиха! В нашем поселке только об этом и говорят. Ты же на улицу без пересудов не выйдешь. А мать Дениса? Она столько раз звонила мне. Конечно, я могу понять, как ей сложно – и муж, и сын теперь за решеткой. Так что лучше уж не гневить бога и забыть о них. Материнское горе оно знаешь какое сильное? И тебя заденет, и ребеночка твоего, не приведи господь, конечно.

– Мам, вы совсем что ли?

– Стефания! Не смей так разговаривать. Это все гормоны! Позже ты поймешь, что мы говорим разумные вещи. Если Денис такой урод, как ты говоришь – хорошо, я тебе верю, бог ему судья. Но заявление забери. Давай закончим этот цирк. Мы уедем домой, все утихнет, и начнем жить без этой грязи. Репутацию семьи еще можно спасти. Андрюша, ну что ты молчишь! – взвизгивает папе.

– Стефания, мама права. Жизнь – это не только твои чувства. Существует еще завтрашний день. Ну, посадят его, а нам как жить? Меня на работе заедят! Соседки, которые матери из-за зятя-прокурора завидовали, теперь ей все кости перемоют… А этот твой майор? Он сегодня есть, а завтра его на задании прикопают. Ты подумала, на что ты этого “зародыша” кормить будешь?

Глаза режет слезами. Ну где я виновата? Бессилие, что я ничегошеньки не могу сделать давит в солнечном сплетении.

– Я всё решила, – мой голос еле слышен. Я устала и хочу спать. А еще очень хочу плакать. – Заявление останется. Ребенок родится. А Тихон... Тихон – единственный, кто не торговался моей жизнью ради «репутации». Уходите. Пожалуйста. Просто уходите.

– Ну конечно! – мама вскакивает, нервно одергивая пальто. – Куда там, героиня! Ты посмотри на нее, Андрюша! Гордая какая! А через год приползешь к нам в слезах, когда этот твой солдафон тебя с прицепом бросит, да поздно будет...

– Не бросит.

Голос от двери звучит как выстрел. Короткий, сухой, вибрирующий от такой ярости, что папа невольно выпрямляется, а мама замирает на полуслове. Я поворачиваю голову.

Тихон.

Стоит в проеме в хищной стойке. В руках пакет с соком, взгляд – как у волкодава, который долго наблюдал за чужаками у своей стаи и наконец решил, что пора рвать. Судя по его лицу, он слышал очень многое.

– Визит окончен, – Тихон делает шаг в палату. Он не орет, но в помещении будто резко падает температура. – Стефании нельзя волноваться. А вам, – он переводит взгляд на моего отца, – пора привыкать к мысли, что «репутация» – это когда твоя дочь жива, а не когда у тебя в ванной плитка дорогая.

– Вы не имеете права! – мама пытается вернуть себе лидерство, но голос предательски дрожит. – Мы родители!

– Родители – это люди, обеспечивающие поддержку и защиту, – Тихон чеканит слова так, что у меня самой мурашки по коже. – А вы пришли торговаться. Я навел справки о вашей семье еще в первый день. Знаю и про ремонты, и про санатории. Стеша никуда не поедет и ничего не заберет. У неё теперь есть я. И наш ребенок. Для меня он не «зародыш», а моя кровь. На выход. Провожу.

Глава 49

Тихон

Служба – штука инерционная. Даже когда идешь на повышение, «поле» еще долго дергает за рукав привычными задачами. Но сегодня всё официально. Погоны новые, кабинет выше, а ответственность теперь не за одну группу, а за всё направление.

– Поздравляю, – Ян Бурый жмет мне руку. Крепко, по-мужски. Никакой лишней суеты, только спокойная, железная уверенность.

Ян – это сталь. В нем нет моей взрывной ярости, зато есть холодная, почти хирургическая точность. Пока я пер на рожон, Бурый был тем, кто превращал любой хаос в идеально работающий механизм.

Я лично рекомендовал его на место командира группы, потому что знаю: с ним группа станет безупречным инструментом. Он не просто командир, он – гарант того, что каждый вернется домой.

– Группа на тебе, Ян. Теперь ты будешь писать те отчеты, которые я буду браковать, – я хлопаю его по плечу, – Клим, присматривай там за этим стратегом. А то он, пока всё до идеала не доведет, вообще парней из штаба не выпустит. Следи, чтобы хоть иногда на свежий воздух выходили.

Клим Карый усмехается, кивая.

– Обещаю при необходимости звонить в колокола, товарищ подполковник. Заходи, если заскучаешь в своем новом кресле.

Мы обмениваемся крепкими рукопожатиями. «Чистка хвостов» по службе закончена. Теперь – самое сложное. Гражданское.

Я выхожу на парковку, и телефон в кармане начинает вибрировать. Я улыбаюсь – приятно, когда дома ждут. Вот только, когда смотрю на экран, улыбку сменяет злость.

– Да, – рявкаю в трубку, не скрывая радости.

– Тихон, нам надо встретиться. Это важно, – блеет бывшая жена.

Я смотрю на часы. На прошлой неделе я забрал Стешу из больницы. Пацаны целый праздник устроили, стол на карманные старшего накрыли. Сегодня как и все прошлые дни моя Горемычная (которая скоро станет Черномор) наверняка уже забрала мелкого пакостника и готовит ужин. И я должен променять уютный ужин дома на… это?

– Мне не интересно. Все вопросы решай через суд.

Я уже отвожу трубку от уха, чтобы сбросить вызов, как слышу визгливое:

– Я уезжаю, Тихон!

Прикладываю телефон обратно к уху:

– Тогда говори сейчас.

– Это… правда не телефонный разговор. Я на счет документов на детей.

– Хочешь написать отказ?

– Если ты хочешь. Меня все-равно здесь больше ничего не держит.

Меня так и подмывает уточнить, сваливает ли она потому, что Прокофьева осудили на пожизненное, а Турбанову дали пятнадцать. Когда в городской прокуратуре поняли, что подчиненным не отвертеться, на них повесили всё, что только можно. Суд учел каждый эпизод.

Я не задаю этот вопрос, потому что мне плевать на Ксению, ее обстоятельства и дальнейшее будущее. Внутри облегчение. Как будто из комнаты наконец-то вынесли старый, смердящий хлам.

– Приезжай к управлению через пятнадцать минут.

Она выглядит… откровенно плохо. Уставшая, несчастная и будто потухшая. Ксения нервно теребит ремешок сумки, глаза бегают. Больше нет той победоносной змеиной улыбки, с которой она тыкала мне в лицо объявлением о розыске Стеши. Сейчас она – просто банкрот. Моральный и финансовый.

– Мне не хватает денег на переезд, Тихон. Сумма не заоблачная, но нужная. Чтобы там… начать всё сначала.

– И что ты хочешь от меня? Очередную дозу «на восстановление ресурса»? – я прислоняюсь к машине, скрещивая руки на груди. Меня от нее воротит.

– Я предлагаю сделку, – она наконец поднимает взгляд. Холодный расчет, никакой лирики. – Всем будет лучше, если я исчезну.

– Исчезнешь? Ты уже с любовником своим исчезала, пока назад не пришла.

– Я напишу отказ от детей. Официально. Так устраивает?

– А что такое? Грехи замаливаешь или денег не хватает?

– Мне нужно небольшое вознаграждение, – я откровенно ржу. Некоторые вещи не меняются. – Небольшое, Тихон. И вы меня больше не увидите.

Я смотрю на нее и чувствую, как к горлу подступает желчь. Ничего нового, но все так же мерзко. Она торгует правом называться матерью, как залежалым товаром на прилавке. Впрочем, чему я удивляюсь? Сука – она и в Африке сука.

– Цена вопроса?

Она называет сумму. Для нее – капитал, для меня – две годовые зарплаты. Но в эту секунду я понимаю: я выгрызу эти деньги, займу, украду, но я их отдам. Только чтобы ее тени больше никогда не было на пороге моего дома. Чтобы Сэм не захлебывался от болезненной досады, когда она открывает рот, а Арс не бежал за ней во сне, не в силах догнать.

– Будет тебе вознаграждение, – мой голос звучит как приговор. – Но чтобы завтра же у нотариуса лежал документ. И чтобы я твоего духа в этом городе больше не чувствовал. Ксения, если ты хоть раз еще возникнешь на горизонте… я забуду про амнистию за очищение земли от таких, как ты. Поняла?

Я глушу мотор и несколько минут просто сижу в темноте, глядя на наши окна. Там горит свет. Там – моя жизнь, которую я сегодня окончательно выкупил у прошлого, не торгуясь.

Когда я открываю дверь, в нос сразу бьет запах дома и голубцов. Запах, от которого внутри окончательно отпускает. А еще я просто обожаю голубцы.

Стешка вылетает в коридор, сияя так, что в прихожей будто становится светлее. Такая домашняя, животик уже начал проявлятся. Моя яркая девочка с рыжей копной, завязанной в смешной ананас на макушке.

– Пришел! – она бросается ко мне, и я подхватываю её, прижимая к себе. Целую мягкие пухлые губы и, пока не выбежал Арс, оставляю быстрые поцелуи на шее. Ночью мы с ней продолжим.

– Пришел, птичка. Как вы тут? Не разнесли квартиру без меня?

Стеша отстраняется, но только чтобы заглянуть мне в глаза. Ее так и распирает от новостей.

– Ты не представляешь, какой сегодня день! – она хватает меня за руку и тянет на кухню. – Забираю Арсика из сада, а воспитательница ко мне чуть ли не бегом. Я уж грешным делом подумала – всё, опять окно разбил или пацанов в ряд построил.

– И что? – я усмехаюсь, снимая куртку прямо тут.

– А она сияет! Говорит: «Арсения сегодня просто не узнать». Игрушки делил, суп доел до последней ложки, никого не стукнул. Знаешь, что он ей заявил? Что он теперь младший лейтенант и должен подавать пример личному составу!

Я не выдерживаю и хохочу.

– Быстро парень сообразил. Командир растет.

– Это еще не всё, – Стеша понижает голос до заговорщического шепота, а глаза хитрые-хитрые. – Выхожу я на балкон стирку развесить, а там у подъезда… картина маслом. Наш Сэм и Ритка.

Я замираю с мылом в руках над раковиной.

– Ну?

– Стоят в тени, вплотную так… И тут Сэм ее ка-а-ак поцелует! Прямо по-настоящему, Тихон. Я чуть с балкона не свалилась от неожиданности. Сразу назад попятилась, чтобы не спугнуть. Влип наш старший, по самые уши влип.

Я вытираю руки полотенцем, глядя на свою женщину. Внутри разливается такое спокойствие, какого я не чувствовал годами.

– Влип, говоришь? – я притягиваю ее к себе за талию. – Это у нас семейное, Стешка. Мы, Черноморы, если влипаем в кого-то – то с концами. Намертво.

Стеша прижимается лбом к моему плечу и тихо выдыхает.

– Все как-то… так правильно, Тиш. Хорошо.

– Да, моя родная. Действительно хорошо.

Глава 50

В комнате царит полумрак, нарушаемый только мерным тиканьем настенных часов и глубоким, ровным дыханием Тихона. Мой личный громоотвод.

Я не сплю уже больше часа. И дело не в том, что мне неудобно или малыш решил устроить ночную тренировку. Нет, внутри меня разворачивается настоящая стихийная катастрофа.

Мне до боли, до фантомных спазмов в горле нужны мандарины.

До дрожи в пальцах, до фантомного запаха цедры, который, кажется, пропитал уже весь пододеяльник. Я закрываю глаза и наяву представляю этот звук: как лопается тонкая оранжевая кожица, выпуская облако терпкого эфирного масла, как разделяются на дольки прохладные, сочные бока плода…

Сглатываю...

Боже ж ты мой!

– Стеш? – голос Тихона, низкий и хриплый со сна, заставляет меня вздрогнуть. – Ты чего не спишь? Малыш толкается?

Он по привычке кладет тяжелую, горячую ладонь на мой живот. Четвертый месяц расцветает во мне новой жизнью, а я все не перестаю умиляться реакции своего мужчины. Тихон относится к нашему пузожителю с каким-то почти религиозным трепетом. А еще он свято уверен, что там пацан.

«Третий богатырь».

Не мои слова, его!

– Тиш… – я виновато закусываю губу. – Мне очень надо.

Он мгновенно подбирается, сон как рукой снимает.

– Что надо? Живот болит? Врачу звоним?

– Нет...

Я вздыхаю, чувствуя себя капризным ребенком. Тихон заметно расслабляется, на его лице появляется знакомая хищная улыбка:

– Секс? – он кладет руку на мое бедро. Невольно опустив взгляд на идеальное мужское тело, удовлетворенно замечаю вздыбленный член.

Я получаю какое-то удивительное удовольствие от знания, что возбуждаю его беременной. Когда-то я читала, что мужчины не очень-то реагируют на животик... В общем, это не наш случай.

– Мне нужны мандарины. Прямо сейчас. Много! – выпуливаю, потому что сегодня сначала мандарины, а потом секс.

Тихон замирает. Секунду он просто переваривает информацию, а потом тихо смеется, зарываясь лицом в мои волосы.

– Мандарины? В три часа ночи?

– Они мне снятся, Тиш. Я прямо чувствую их вкус. Если не съем хоть один – клянусь тебе: я не доживу до утра.

Продолжая посмеиваться, он вылазит из теплой постели. Мне немного стыдно отправлять его туда, но... мандарины...

Тихон же не ворчит, не жалуется на тяжелый рабочий день или на то, что за окном метель. Он просто натягивает футболку и джинсы.

– Я скоро, егоза.

Через сорок минут входная дверь хлопает. Я подскакиваю на кровати, набрасывая на плечи халат. Тихон входит в кухню, принося с собой запах мороза и… их. В руках он держит огромный бумажный пакет, который промок снизу от снега.

– Нашел только в круглосуточном на трассе, – сообщает он, вытирая лицо ладонью. – Продавец клянется, что они абхазские и супер-сладкие. Специально для будущих чемпионов.

Пританцовывая от радости, прямо здесь, у кухонного стола, запускаю руки в пакет. Кожура поддается с характерным треском. Первый брызнувший сок попадает мне на палец, и я чуть не стону от удовольствия.

Кисло-сладкий, ледяной, идеальный.

– О боже… – выдыхаю, отправляя вторую дольку в рот. – Тиша, это лучшее, что я ела в жизни.

Тихон прислоняется к косяку, скрестив руки на груди, и с нескрываемой нежностью наблюдает за моей расправой над цитрусовыми. Рядом на столе уже растет гора оранжевых шкурок.

– Аккуратнее, Стеш. Тебя же обсыпет всю, – резонно замечает он, но в глазах пляшут смешинки. – Смотри, пацан внутри решит, что он чебурашка, и передумает выходить.

На шум из своей комнаты выползает сонный Семён. Остановившись в дверях, щурится от яркого света, смотрит на меня, на пакет, на гору кожуры и переводит взгляд на отца.

– Бать, ты в курсе, что у нас дома теперь пахнет как на складе новогодних подарков?

– Приспичило, Сэм, – Тихон кивает на меня. – Иди спи.

– Да какое там спи… – Семён подходит к столу, ловко выуживает из пакета мандарин и начинает чистить его одной рукой. – Раз пошла такая пьянка, я тоже приобщусь.

В этот момент в коридоре раздается шлепанье босых ног. Маленькая фигурка в пижаме с динозаврами замирает на пороге кухни. Арсений трет кулачком заспанные глаза и втягивает носом воздух. Увидев гору оранжевых плодов, замирает с открытым ртом.

– Ого… – шепчет он, и его лицо озаряется восторгом. – Пап! Мам! Это что, Дед Мороз приходил? Уже?!

Мандарины в нашем доме не праздник, но Арсик и днем мочит, а со сна – это что-то с чем-то. Я давлю смешок, пряча лицо в дольке мандарина.

– Да, Арс, забегал на минутку, – подмигивает Сэм, протягивая брату очищенную половинку. – Специально для мамы передал.

Арсений делает шаг вперед, оглядывая кухню с таким серьезным и подозрительным видом, будто ищет следы от саней на кафеле.

– А почему меня не разбудили? – в его голосе слышится искренняя обида. – Вы хоть его сфоткали? На телефон?! Покажите!

Тихон подхватывает сына на руки, сажает Ареньку на бедро и придвигает к нему пакет.

– Не успели, боец. Он быстрый, как спецназ. Оставил передачку и в окно выпрыгнул. Ешь давай, а то Семён всё уничтожит.

Мы стоим вчетвером на ночной кухне. Я – с перепачканными соком пальцами, Тихон – приобнимающий меня за талию, и двое наших сыновей, сосредоточенно уничтожающих «подарки Деда Мороза».

– Знаешь, – я поднимаю глаза на Тихона, чувствуя, как внутри ворочается наше чудо, будто тоже радуясь сладкому угощению. – Ты так уверен, что там пацан. А мне кажется, только девчонки могут быть такими вредными и требовать мандаринов среди ночи.

Тихон притягивает меня к себе, целуя в макушку.

– Кто бы там ни был, Стеш. Главное, что вы здесь. А за мандаринами я хоть на край света съезжу. Даже если завтра ты захочешь арбуз посреди зимы.

Я смеюсь, утыкаясь носом в его плечо.

– Арбуз – это мысль, – бормочу я, доедая последнюю дольку. – Но, пожалуй, отложим его на завтра.