Текст книги "Польский поход (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

Глава 20
Закупки

13 ноября 1939 года. Москва, Кремль

Тевосян опоздал на четыре минуты. Для наркома непростительно. Для человека, вернувшегося из Берлина ночным поездом, объяснимо.

Вошёл быстро, с портфелем и папкой под мышкой. Кивнул Микояну, сел. Веки тяжёлые, под глазами залегли тени, но взгляд цепкий. Нарком судостроения, инженер-металлург. После берлинской командировки Тевосян стал человеком, который видел немецкие заводы изнутри. Это меняло его ценность.

Микоян уже сидел за столом. Приехал заранее. Перед ним лежали три листка с цифрами, аккуратно разложенные. Костюм отглажен, галстук по центру, ни складки на пиджаке. Два человека, две манеры: Тевосян, инженер, привыкший к цехам; Микоян, торговец, привыкший к переговорам.

– Докладывайте. Начнём с немцев.

Тевосян раскрыл папку.

– По кредитному соглашению от девятнадцатого августа двести миллионов марок. Используем на оборудование и образцы. На сегодня размещено заказов на семьдесят три миллиона. Поставлено на одиннадцать.

– Почему разрыв?

– Сроки производства. Станки не гвозди, их делают под заказ. Средний срок исполнения для тяжёлых: восемь-десять месяцев. Средние: четыре-шесть. Плюс немцы загружены собственными военными заказами, гражданские мощности сократились. Приоритет отдают вермахту, мы второй очередью.

– Что удалось разместить?

Тевосян перевернул страницу. Стал докладывать по пунктам, изредка сверяясь с папкой. Сергей слушал, следил по своему экземпляру списка.

Металлорежущие станки. Главная позиция: зуборезные, круглошлифовальные, карусельные, многорезцовые токарные, многошпиндельные сверлильные. Больше полутора сотен единиц. Десяток немецких фирм. Каждый станок полгода ожидания и отдельный контракт.

– Прессы для патронных и снарядных гильз двадцать штук, «Шлёман».

Тевосян закончил доклад и отложил страницу. Перечислял ровно, по памяти. Инженер, проехавший по немецким заводам две недели. Потрогавший каждый станок руками.

– Отдельно, образцы вооружения. Согласовано: самолёты «Хейнкель-100», «Юнкерс-88», «Дорнье-215», «Мессершмитт-109». С запасными моторами. Поставка к весне. Зенитные орудия, торпеды, перископы, системы радиосвязи. По крейсеру «Лютцов»: достройка идёт, но немцы тянут с поставкой оборудования.

– Тянут или саботируют?

– Тянут. Пока. Но темп замедлился. В сентябре обещали отгрузить турбины к декабрю. Сейчас говорят: февраль.

Сергей кивнул. Ожидаемо. Немцы продадут всё, что могут продать, но не раньше, чем сами насытятся. Кредит не подарок, а инструмент. Гитлер тоже считает, что покупает время.

– Чего не хватает?

Тевосян закрыл папку. Этот вопрос он ждал.

– Четыре позиции, которые мы не можем получить у немцев. Первое: высокоточные шлифовальные станки для оптического стекла. У немцев есть, но военного назначения, не продают. Второе: прецизионные токарные автоматы для мелких деталей. Производство сосредоточено в Швейцарии, немцы сами их импортируют. Третье: инструментальная сталь высших марок. Шведская лучше немецкой, и шведы продают без ограничений. Четвёртое: пьезокварцевое сырьё.

– Подробнее по кварцу.

– Для кварцевых резонаторов нужен природный пьезокварц. Чистые кристаллы определённой ориентации. Наши месторождения на Урале и Памире разведаны слабо, добыча ничтожная. В тридцать седьмом году начали геологоразведку, но результаты пока скромные. Импортировали из Бразилии, но после начала войны в Европе морские маршруты стали ненадёжными. Без пьезокварца нет стабильных раций. Без стабильных раций…

Не закончил. Все в комнате знали, что без стабильных раций.

– Где брать?

Тевосян и Микоян перебрали варианты. Бразилия через американских посредников, морем до Владивостока, три-четыре месяца от заказа. Небольшие альпийские месторождения в Швейцарии, объёмы малые, но качество высокое. Готовые резонаторы у швейцарских и американских фирм.

Микоян поднял руку. Не просящий жест, а обозначающий: моя тема. Тевосян замолчал.

– По Швейцарии и Швеции. Записка Конъюнктурного института: на сегодня это единственные два европейских рынка, где можно размещать заказы без политических ограничений. Швеция: сталь, подшипники, оружейные лицензии. Швейцария: оптика, точные станки, часовые механизмы, пьезокварц. Оба рынка работают за свободную валюту. Доллары или золото.

– Золото есть.

Микоян посмотрел на Сергея. Взгляд цепкий, чуть прищуренный. Торговец услышал ключевое слово.

– Сколько?

– К весне до тонны. К следующей осени три-четыре. Новое месторождение.

Не уточнил какое. Микоян не спросил, понял, что не скажет.

– Тонна золота примерно тридцать пять тысяч тройских унций. По текущему курсу: миллион двести тысяч долларов. Или четыре миллиона восемьсот тысяч шведских крон.

Микоян считал вслух, пальцы легко двигались по краю листка с цифрами.

– Хватит на серьёзные закупки. Не на всё, но на первоочередные хватит.

– Главное.

Сергей встал. Подошёл к окну, руки за спиной. Ноябрьский двор Кремля: мокрый асфальт, часовой у Троицких ворот, низкое небо. От стекла тянуло холодом.

– Составим список. По порядку.

Вернулся к столу. Взял чистый лист, карандаш.

– Первое. Зуборезные станки. Кошкин пишет, что трансмиссия А-34 ломается из-за шестерён: обработка с точностью до десятых долей миллиметра, а нужны сотые. Наши станки не тянут. Немецкие «Пфаутеры» тянут, но поставка через полгода. Нужны ещё. Сколько «Пфаутеров» можно дозаказать?

Тевосян полистал папку.

– Пять-шесть штук по текущему кредиту. Больше нужен дополнительный заказ.

– Дозакажите. И узнайте у шведов, фирма «Хёглунд», Гётеборг. Делают зуборезные для судостроения, качество не хуже немецкого. Если продадут берём.

Записал. «Зуборезные. Пфаутер 5–6 шт. (Германия). Хёглунд запрос (Швеция).»

– Второе. Круглошлифовальные. Для обработки орудийных стволов и валов. То же самое: наши производят единицами, немецкие заказаны, но мало.

– Карл Юнг, Лейпциг. Заказано двадцать четыре. Готовы к отгрузке восемь. Остальные к марту.

– Швейцарцы?

– «Штудер», Стефисбург. Шлифовальные станки, мировой уровень. Работают с тысяча девятьсот двенадцатого года. Продадут, вопрос цены.

Карандаш снова по бумаге. «Шлифовальные. Штудер запрос через торгпредство в Берне.»

– Третье. Прецизионные токарные автоматы. Для чего конкретно?

– Мелкие детали военного назначения. Взрыватели, детонаторы, части механизмов наведения. Точность до сотых. Немцы сами закупают в Швейцарии, их заводы таких не выпускают.

– Фирмы?

– «Торнос», Мутье. «Шобэн», Бевиле. Работают с прошлого века, производство отлажено. Нам нужны автоматы продольного точения: они обрабатывают длинные тонкие детали с высокой точностью. Конструкция не новая, принципу восемьдесят лет, но исполнение ручное, каждый станок доводится мастером.

– Сколько нужно?

– Для начала: двадцать-тридцать штук. Закроем потребность двух заводов, Тульского и Ковровского.

Записал. «Токарные автоматы. Торнос, Шобэн. 20–30 шт. Валюта золото.»

– Четвёртое. Инструментальная сталь.

Микоян чуть наклонил голову. Его территория.

– Шведская фирма «Сандвик», Сандвикен. Лучшая инструментальная сталь в Европе. Резцы, свёрла, фрезы. Наши заводы работают на отечественных резцах: стойкость три-четыре часа. Шведские двенадцать-пятнадцать. Разница в производительности втрое.

– Продадут?

– Шведы нейтральные, торгуют со всеми. Вопрос объёма и оплаты. Предложу через торгпредство в Стокгольме.

Добавил в список. «Инструментальная сталь. Сандвик. Объём по заявкам наркоматов.»

– Пятое. Пьезокварц и резонаторы.

Тевосян потёр переносицу. Глаза слипались, движение медленное. Ночь в поезде, утро в Кремле, доклад без перерыва.

– Есть два пути. Первый закупать готовые резонаторы. Дорого, зависимость. Второй закупать сырьё и освоить производство. Дешевле, но нужны специалисты и оборудование для резки кристаллов.

– Оба. Готовые сейчас, пока наши учатся. Сырьё параллельно, на перспективу. Бразильский кварц через кого?

Микоян ответил:

– Через американских посредников. Бразилия продаёт кварц свободно, ограничений нет. Доставка морем через Нью-Йорк, оттуда Владивосток. Долго, но надёжнее, чем через Атлантику напрямую.

– Срок?

– Три-четыре месяца от заказа до Владивостока. Если заказать сейчас, к марту-апрелю будет.

Список рос. «Пьезокварц. Бразилия через Нью-Йорк. Резонаторы готовые Швейцария, США. Своё производство Шубников, дать людей и оборудование.»

Шубников. Сергей помнил это имя из документов: профессор, организовал кварцевую лабораторию при Академии наук ещё в двадцать пятом году. Единственный человек в стране, который умел резать пьезокварц. Лаборатория крохотная, двадцать человек. Нужно расширять.

– Шестое. Лицензия «Бофорс».

Микоян выпрямился. Эту тему он готовил отдельно.

– Связались с «Бофорсом» через торгпредство. Шведы готовы обсуждать лицензию на сорокамиллиметровый зенитный автомат. Предварительная цена: триста, триста пятьдесят тысяч долларов за лицензию, включая документацию, чертежи и право на серийное производство.

– Станки для ствольного производства?

– Отдельно. Двести, двести пятьдесят тысяч. Специальные: глубокого сверления, нарезные, доводочные. Без них лицензия бесполезна, чертежи будут, а делать не на чем.

– Итого полмиллиона с лишним.

– Примерно шестьсот тысяч долларов. Половина нашего годового золота.

Сергей помолчал. Шестьсот тысяч за одну зенитку. Дорого. Но каждый «Бофорс» на позиции это бомбардировщик, который не дошёл до переправы. Или до аэродрома. Или до колонны на марше. Сто двадцать снарядов в минуту, потолок три с половиной километра. Ничего лучше в мире не существовало.

– Берём. Лицензию и станки. Оплата золотом, через Стокгольм. Когда можно подписать?

– Если ускорить, к январю-февралю. Шведы не торопятся, у них очередь: англичане, финны, поляки, все хотят «Бофорс».

– Поляков вычеркните.

Сергей сказал это без улыбки. Микоян позволил себе полуусмешку, уголки губ дрогнули. Тевосян промолчал.

– Торопите. Пусть Коллонтай подключится.

Александра Коллонтай, полпред в Швеции. Старая большевичка, шестьдесят семь лет, но хватка железная. Шведов знает, язык знает, доверие имеет. Если кто и продавит «Бофорс», она.

Сергей посмотрел на список. Шесть пунктов. Всё существующее, всё производимое, всё покупаемое за деньги. Никаких чудес, никаких изобретений из будущего. Только грамотные закупки того, что мир уже умеет делать, а СССР пока нет.

– Седьмое. Оптическое стекло. Для прицелов, панорам, биноклей. Немецкий «Шотт» не продаст, военное производство. Швейцарские фирмы в Херизау делают хорошее стекло, но объёмы малые. Значит, нужна технология: купить рецептуру и оборудование для варки, отправить двух-трёх инженеров на стажировку.

Последним пунктом вывел: «Оптическое стекло. Технология варки. Стажировка инженеров. Швейцария.»

Семь позиций. Лист исписан наполовину, крупным, неровным почерком, с подчёркиваниями.

– Теперь по деньгам. Считайте.

Он повернулся к Микояну. Микоян уже считал. Его листки с цифрами были исписаны ещё до совещания, он только вставлял уточнения.

– Германский кредит двести миллионов марок. Из них размещено семьдесят три, остаток сто двадцать семь. Хватит на дозаказ станков, самолёты, «Лютцов», остальные образцы. Но только у немцев. Шведам и швейцарцам нужна свободная валюта.

– Сколько на шведов и швейцарцев?

– «Бофорс», шестьсот тысяч долларов. Сандвик, инструментальная сталь, сто пятьдесят тысяч. Штудер, шлифовальные, двести тысяч. Торнос, токарные автоматы, сто восемьдесят тысяч. Пьезокварц, пятьдесят тысяч. Оптика, около ста тысяч. Итого: миллион двести, миллион триста тысяч долларов.

Тонна золота. Почти ровно.

– Тонна будет к весне. Заказывайте сейчас, оплата по мере поступления. Начните с «Бофорса» и токарных автоматов, они нужнее всего.

– А если золота будет больше?

Микоян спросил это тихо, взгляд внимательный.

– Будет больше. К осени три-четыре тонны. Но пока считайте от тонны.

Микоян отметил в блокноте. Три-четыре тонны, четыре-пять миллионов долларов. Для СССР тридцать девятого года сумма серьёзная. Не колоссальная, но и не пустяк. Хватит, чтобы заткнуть самые болезненные дыры в станочном парке и начать собственное производство того, что раньше только импортировали.

– По срокам. Когда первые станки будут на заводах?

Тевосян ответил:

– Немецкие, уже заказанные, первые партии к февралю-марту. Основной объём лето сорокового. Шведские и швейцарские, если закажем сейчас, к апрелю-маю.

– К лету сорокового все станки должны стоять на заводах и работать. Не на складах, не в ящиках. На фундаментах, под током, с обученными рабочими. Год на освоение роскошь, которой нет.

Тевосян понимал. Не знал откуда, но понимал, что время не просто ограничено, а отсчитывается.

– Ещё одно. Тевосян, когда вернётесь в Берлин, обратите внимание на буровое оборудование. Нужны буровые установки для глубокого бурения, до ста метров. Две-три штуки. Для геологоразведки.

Тевосян не спросил зачем. Записал.

– И подшипники.

Микоян добавил, не поднимая головы от листка с цифрами:

– Шведский «Эс-Ка-Эф», Гётеборг. Шарикоподшипники и роликовые. У нас дефицит хронический, каждый танк и каждый самолёт стоит на подшипниках. Закажу отдельно.

Сергей поставил точку. Список вырос до девяти позиций. Девять дыр в промышленности, каждая из которых стоила жизней. Зуборезные станки: трансмиссия А-34, которая не сломается в бою. Шлифовальные: стволы, которые не разорвёт после сотого выстрела. Токарные автоматы: взрыватели, которые сработают, а не заклинят. Пьезокварц: рации, которые не уплывут с частоты посреди боя. «Бофорс»: небо, закрытое от бомбардировщиков.

Девять позиций. Тонна золота. Год времени.

– Всё. Микоян, список с ценами и сроками мне на стол к пятнице. Тевосян, по немецким заказам ежемесячный доклад: что отгружено, что задерживается, кто саботирует. Свободны.

Встали. Микоян собрал листки, Тевосян папку. Стулья скрипнули по паркету. У двери Тевосян обернулся.

– Товарищ Сталин.

– Да.

– В Берлине… немцы показывают охотно. Заводы, технологии, станки. Всё показывают. Это настораживает.

Сергей посмотрел на него. Инженер видит суть. Немцы показывают, потому что уверены: скоро всё это не будет иметь значения. Через год, через два они придут и заберут. И станки, и заводы, и страну.

– Берите всё, что показывают. И записывайте всё, что видите. Каждый чертёж, каждый допуск, каждую марку стали. Пригодится.

Тевосян молча вышел. Микоян задержался на полшага.

– Золото. Новое месторождение. Это серьёзно?

Он сказал это тихо, почти шёпотом.

– Серьёзно.

– Дальстрой знает?

– Нет. И не должен.

Микоян прищурился чуть сильнее. Секунду смотрел на Сергея, потом кивнул.

Золото, о котором не знает НКВД. Другой уровень разговора.

– Понял.

Он вышел. Дверь закрылась тихо, без щелчка. Только лёгкий шорох по ковру.

Лист со списком лежал на столе, исчёрканный, с пометками. Девять позиций, два канала оплаты: немецкий кредит и золото. Два нейтральных рынка: Швеция и Швейцария. Один враждебный, но пока торгующий: Германия.

За окном серый кремлёвский двор. Часовой сменился, новый встал на пост, поправил шинель. Шаги по брусчатке, чёткие, размеренные.

Убрал список в сейф. Тяжёлая дверца щёлкнула, замок провернулся с глухим стуком. Достал следующий документ из стопки. Записка Шапошникова: соображения по укреплению новой западной границы. Первая страница, первый абзац: «Оборонительные сооружения на линии Буга следует проектировать с учётом опыта, полученного при изучении финских укреплений…»

Карбышев. Доты. Бетон. Ещё один разговор. Ещё один список.

Поскрёбышев давно ушёл. В приёмной горела одна лампа. За окном пустая площадь и ноябрьская тьма. Где-то далеко прогудел паровоз, звук протяжный, одинокий.

Глава 21
Рубеж

15 ноября 1939 года. Москва, Кремль

Карбышев разложил на столе три чертежа: финские, свежие, снятые инженерными частями после капитуляции гарнизона. Доты линии Маннергейма: фронтальный, продольный разрез, план сверху. Карандашные линии, проставленные размеры, пометки красным. Бумага шуршала под его пальцами.

Рядом лежала карта. Западная граница от Балтики до Карпат, новая, сентябрьская. Линия Буга выделена синим. Шапошников прочертил её три дня назад, когда готовил записку.

Сам Шапошников сидел справа. Спина ровная, папка на коленях. Карбышев слева, в инженерной форме. Пальцы измазаны тушью, под ногтями чернота.

Шапошников умел думать, как воевать. Карбышев умел строить.

– Борис Михайлович, начните вы.

Шапошников открыл папку. Страницы зашелестели.

– Записка «О системе укреплений на новой западной границе». Основные положения. Первое: старую линию укрепрайонов, от Карельского перешейка до Одессы, сохранить в полном объёме. Не разоружать, не консервировать. Гарнизоны сокращённые, но на месте. Вооружение в казематах.

Сергей кивнул. В другой истории именно это погубило оборону: старые УРы разоружили, новые не достроили. Между двумя линиями пустота, в которую вошли немецкие танки.

– Второе. Новая линия укреплений по рубежу Буга, от Бреста до Львова. Не сплошная, а узловая. Укрепрайоны на ключевых направлениях: Брест, Ковель, Владимир-Волынский, Рава-Русская, Перемышль. Между ними полевые позиции, подготовленные заблаговременно.

– Глубина?

– Основная полоса, десять-пятнадцать километров. Вторая полоса на удалении тридцать-сорок. Между ними противотанковые рвы, минные поля, заграждения.

– Дмитрий Михайлович.

Сергей повернулся к Карбышеву.

– Что по финским дотам?

Карбышев придвинул чертежи.

– Финны строили двадцать лет и строили с умом. Вобан бы одобрил: принцип тот же, что в семнадцатом веке. Перекрёстный огонь, мёртвые пространства, эшелонирование. Только материал другой. Основные выводы.

Ткнул карандашом в разрез.

– Первое. Толщина стен, полтора-два метра железобетона. Потолок, два метра. Наша гаубица Б-4, двести три миллиметра, бьёт прямым попаданием, дот выдерживает три-четыре снаряда. Пятый пробивает, но это пять снарядов калибра двести три. Много.

– Второе. Фланкирующий огонь. Амбразуры не смотрят на противника, смотрят вбок, вдоль рва или вдоль проволоки. Атакующий бежит на дот, а огонь сбоку, из соседнего. Мёртвая зона перед амбразурой, пять метров. Подойти и заткнуть почти невозможно.

– Третье. Подземные ходы. Доты соединены между собой траншеями полного профиля, а ключевые подземными галереями. Выбил один, гарнизон отошёл по галерее, занял запасной.

– Это можно повторить?

Карбышев помедлил. Взгляд в сторону, пальцы застыли на чертеже. Считал.

– Повторить нет. Финны строили двадцать лет. У нас столько нет. Но использовать принципы да. Фланкирующий огонь, укрытые ходы сообщения, толщина стен. Это, в сущности, учебник, первый курс Академии, я сам читаю этот раздел. Беда в том, что наши проектировщики учебник не открывали.

– Что не хватало?

– Наши довоенные УРы, Минский, Мозырский, Коростенский, проектировались под фронтальный огонь. Амбразура смотрит на противника. Танк подъезжает, бьёт прямой наводкой в амбразуру, всё, дот молчит. Финны это поняли и повернули амбразуры на девяносто градусов. Элементарное решение. Мы его не применяли.

– Теперь применим.

– Если дадите время и бетон.

– Сколько?

Карбышев достал из кармана записную книжку. Потрёпанная, с загнутыми углами, исписанная мелким почерком.

– Один дот. Казематированный, на два-три орудия, с фланкирующим огнём и ходом сообщения. Четыреста-пятьсот кубометров бетона, тридцать-сорок тонн арматуры. Три-четыре месяца работы.

Он перевернул страницу.

– Один укрепрайон: пятьдесят-семьдесят дотов, плюс полевые укрепления. Пять укрепрайонов на линии Буга: триста, триста пятьдесят дотов. Итого: сто пятьдесят, сто семьдесят тысяч кубометров бетона. Двенадцать, четырнадцать тысяч тонн арматуры.

Цифры были большие. Не запредельные: СССР заливал бетон миллионами кубов, Днепрогэс сожрал больше. Но на фоне всех остальных строек заметные.

– Срок?

– Если начнём в январе… К осени сорокового первая очередь, процентов сорок. Полная готовность весна-лето сорок первого. При условии, что людей и материалов хватит.

Весна-лето сорок первого. Впритык. Месяц-два до двадцать второго июня.

Но даже сорок процентов это сто сорок дотов на направлениях главных ударов. Сто сорок бетонных коробок, которые нужно обходить, давить или забрасывать по одной. Каждый дот это часы задержки. Часы, за которые отходит пехота, перебрасываются резервы, разворачивается артиллерия.

– Начинайте в январе. Проектирование немедленно, на основе финских чертежей. Бетон, арматуру, рабочих, заявки через Наркомстрой, я подпишу.

Карбышев сделал пометку в блокноте. Карандаш скрипнул по бумаге.

Шапошников поднял руку. Ладонь вверх, пальцы сложены. Просит слова.

– Борис Михайлович?

– Доты хребет обороны. Но между дотами промежутки. Танки пойдут не на бетон, они пойдут между. По полю, по дороге, по просёлку. Что в промежутках?

– Противотанковые рвы, минные поля.

Карбышев ответил коротко.

– Этого мало.

Шапошников встал, подошёл к карте. Провёл пальцем по синей линии.

– Промежуток между двумя дотами, километр-полтора. Танковый батальон проходит этот промежуток за десять минут. Ров задержит на двадцать-тридцать, если сапёры не навели мост. Мины ещё десять-пятнадцать, если не успели протралить. Итого час задержки. Этого недостаточно, чтобы подтянуть резервы.

– Что предлагаете?

– Глубину. Не одну линию, а три. Первая: доты и рвы. Вторая: полевые позиции с артиллерией, на удалении пять-семь километров. Третья: отсечные позиции на дорогах, десять-пятнадцать. Танки, прорвавшие первую, попадают под огонь второй. Прорвавшие вторую под огонь третьей. Каждая линия потери, время, расход снарядов. К третьей линии батальон превращается в роту.

– Людей хватит?

– Если расположить правильно, хватит. Гарнизон дота: взвод. Полевая позиция: рота. Отсечная: батальон. На один укрепрайон стрелковая дивизия. Пять укрепрайонов, пять дивизий. Это немного.

– А если не дивизия будет оборонять, а корпус?

Шапошников посмотрел на Сергея. Долго, прямо. Глаза не отводил.

– Тогда серьёзная оборона. Но тогда нужны запасы: снаряды, продовольствие, горючее. И нужна связь, та самая связь, которая в сентябре отваливалась каждые три часа.

Связь. Опять связь. Проклятая тема, которая всплывала в каждом разговоре.

– Связь будет. Найдёнов работает. Радиозаводы расширяются. К осени сорокового удвоим выпуск радиостанций.

Шапошников не спорил. Сделал пометку на полях.

– Дмитрий Михайлович.

Сергей снова обернулся к Карбышеву.

– Ещё один вопрос. Не по дотам.

– Слушаю.

– Противотанковая оборона пехоты. Что у рядового бойца против танка?

Карбышев переглянулся с Шапошниковым. Вопрос тактический, не инженерный. Но Карбышев воевал в Первую мировую, видел и танки, и окопы.

– Противотанковая граната РПГ-40. Тяжёлая, бросить можно метров на пятнадцать-двадцать. Противотанковое ружьё в разработке, но на вооружении пока нет. Артиллерия сорокапятка. И всё.

– А если артиллерию подавили? Если граната не пробила? Если ружья нет?

– Тогда ничего. Боец в окопе против танка безоружен.

Повисла тишина. Часы на стене тикали, мерно, негромко. Все трое знали, что это правда. Боец в окопе, над которым проходит тридцатитонная машина, может только лежать и молиться. Или бежать, и тогда его срежет пулемёт.

– В Финляндии нашли трофейные бутылки. Стеклянные, с зажигательной смесью. Простая конструкция: бензин с загустителем, фитиль, поджёг, бросил. Попадание на моторную решётку, танк горит.

– Знаю. Жуков докладывал. Японцы на Халхин-Голе тоже использовали. Примитивное, но работает.

– Примитивное значит ненадёжное. Фитиль гаснет на ветру. Боец лежит в окопе, танк над ним, нужно поджечь тряпку, а руки трясутся, спички мокрые. Половина бутылок не загорается.

– Это правда.

Карбышев подтвердил коротко.

– Нужна смесь, которая загорается сама. Без фитиля, без спичек. Разбилась бутылка, вспыхнула. Это задача для химиков.

Шапошников нахмурился. Морщины на лбу углубились.

– Самовоспламеняющаяся жидкость? Белый фосфор горит на воздухе. Но он ядовит, опасен при хранении…

– Я не химик. Пусть решают химики. У нас есть Главное военно-химическое управление, пусть работают. Задача простая: жидкость, которая загорается при контакте с воздухом. Загущённая, чтобы прилипала к броне и горела, а не стекала. Боец разбивает бутылку о танк, готово. Без фитиля, без спички, без лишних движений.

– Срок?

– Три месяца. Рецептура, испытания, пробная партия. Если получится, массовое производство. На стекольных заводах, на ликёро-водочных: у них тара есть и линии розлива.

Карбышев черкнул в блокноте. Потом поднял голову.

– Тара. Стекло бьётся при транспортировке. Если везти ящиками на грузовике по просёлку, до фронта доедет половина.

– Знаю. Поэтому упаковка. Деревянные ящики, ячейки, каждая бутылка отдельно, в соломе или стружке. Как снаряды, каждый в своём гнезде. Тара стоит копейки, солома бесплатно. Пусть ГВХУ проработает и это.

– А если не стекло?

Шапошников спросил это тихо.

– Жестяная ёмкость? Не бьётся, хранится проще.

– Жесть дороже, и при ударе может не разрушиться. Стекло правильный материал, нужно решить вопрос доставки. Но пусть химики попробуют и жесть, вдруг найдут конструкцию, которая раскрывается при ударе.

Записал на полях, под списком: «ГВХУ. Самовоспламеняющаяся смесь. Загуститель. Тара стекло (упаковка) + жесть (эксперимент). Срок 3 мес.»

Сергей сел. Шея затекла, между лопаток тянуло. Три совещания за три дня, каждое тяжелее предыдущего. Тевосян с его станками. Малышев с его золотом. Теперь Шапошников с бетоном и Карбышев с чертежами. Разные люди, разные дела, одна задача: успеть.

– Подытожим. Карбышев, проект укрепрайонов на линии Буга, на основе финского опыта. Фланкирующий огонь, подземные ходы, толщина стен, два метра. Начало строительства январь. Первая очередь осень сорокового. Шапошников, записка по системе обороны в три линии, доработать до полного расчёта сил и средств. ГВХУ, самовоспламеняющаяся зажигательная смесь, три месяца. Вопросы?

– Один.

Шапошников говорил негромко.

– Кто будет командовать укрепрайонами?

– Назначим отдельных комендантов. Из тех, кто показал себя в сентябре. Осташенко, например: умеет думать, а не лезть на рожон.

Шапошников кивнул. Встал, собрал папку. Карбышев свернул чертежи, бумага зашуршала под руками.

У двери Карбышев обернулся.

– Товарищ Сталин. Финские доты выдержали бы и десять снарядов, если бы не одно: амбразурные плиты. Бетон держит, а плита нет. Двадцатимиллиметровая стальная плита лопается от второго прямого попадания. Если сделать тридцатимиллиметровую из броневой стали, дот станет вдвое крепче. Но это наркомат вооружений, другое ведомство.

– Ванников получит указание. Броневые плиты для амбразур в план производства. Толщину и марку стали определите вы.

Карбышев коротко наклонил голову и вышел. Шапошников за ним, задержавшись на секунду у двери.

Карта на столе, чертежи финских дотов, записка Шапошникова. Два слоя обороны: бетон и огонь. Третий время, которого не хватит.

Пятьсот восемьдесят пять дней.

Достал чистый лист. Написал: «Ванников. Броневые плиты для амбразур дотов. Толщина 30 мм, броневая сталь. Количество по заявке Карбышева. Срочно.»

Ниже: «ГВХУ. Начальнику управления. Разработать самовоспламеняющуюся зажигательную жидкость для бутылок. Требования: загорание при контакте с воздухом, загущённая (прилипание к поверхности), пригодная для снаряжения стеклянной тары. Упаковка для транспортировки проработать. Доклад через 30 дней о ходе работ, готовый образец через 90. Срочно.»

Сложил оба листа в стопку для Поскрёбышева. Утренняя почта.

В кабинете стало тихо. Часы на стене отсчитывали четвёртый час. Где-то далеко, на новой западной границе, стояла такая же тишина: пустые поля, недостроенные казармы, земля, в которую ещё не залили ни кубометра бетона. Немцы перебрасывали дивизии к Франции, готовились к весеннему удару. Франция ждала за линией Мажино и верила, что бетон спасёт.

Бетон не спасёт. Сергей это знал, и про Мажино, и про Буг. Бетон задержит. Но остановит только армия, которая умеет воевать.

Он сложил чертежи, аккуратно, по сгибам. Бумага тонкая, хрупкая, как и время, которое ещё оставалось.