Текст книги "Польский поход (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

На перилах крыльца осталась Галина варежка. Синяя, шерстяная, совсем маленькая. Одна.

Сергей взял её, положил в карман. Завтра позвонит Юля, спросит. Нашёл, скажет он. Нашёл.

Он постоял ещё немного. Потом зашёл в дом.

Глава 29
Доклад

5 декабря 1939 года. Москва, наркомат обороны

Тухачевский привёз работу сам. Не передал через адъютанта. Приехал лично, в половине девятого, с кожаной папкой и двумя офицерами из своей группы.

Сергей принял их не в Кремле, а в наркомате обороны, на Фрунзенской. Кабинет Ворошилова, одолженный на утро: длинный стол, портрет Ленина, карта Европы на стене. Ворошилов не обиделся. Давно смирился с тем, что Сталин, когда хотел говорить о войне, выбирал место, где ею пахло. Картами, табачным дымом, сапожной ваксой из коридора.

Кроме Тухачевского, Шапошников. Начальник Генштаба пришёл раньше всех, разложил свои бумаги, сел в углу. Слушатель, не докладчик. Но от него зависело, превратится ли доклад в директиву.

– Начинайте, – сказал Сергей.

Маршал встал. Два года назад его везли в расстрельный подвал. С тех пор он изменился: не постарел, а закалился. Глаза стали жёстче, движения скупее, слова точнее.

– Тема доклада: «Характер будущих операций вермахта на Восточном фронте», – начал он. – Работали два месяца. Материалы: польская кампания, данные разведки, трофейные документы из Кубинки, немецкие публикации, испанский опыт. Группа: полковник Иссерсон, комбриг Василевский, майор Баграмян. Я – руководитель.

Сергей отметил фамилии. Иссерсон, теоретик глубокой операции, написал книгу о польской кампании ещё до того, как пороховой дым развеялся. Василевский, штабист от бога. Баграмян. Хорошая группа.

– Главный вывод первый, – сказал Тухачевский. Открыл папку, но не смотрел в неё, знал текст наизусть. – Немцы не будут воевать с нами так, как воевали в восемнадцатом году. И не так, как мы планируем. Они будут воевать по-новому. Польша не исключение, а правило. Метод, который они обкатали и будут применять снова.

Он подошёл к карте. Достал из кармана указку, тонкую, деревянную, с медным наконечником.

– Суть метода. Первое: удар авиацией по аэродромам, узлам связи и штабам в первые часы. Не по войскам, по управлению. Цель: ослепить и оглушить. Лишить командования, связи и воздушного прикрытия до начала наземной операции.

Шапошников сидел неподвижно, карандаш не касался бумаги.

– Второе: танковые клинья. Не широким фронтом, а узкими, глубокими ударами. Танковые и моторизованные дивизии прорывают оборону на участке пятнадцать-двадцать километров и уходят в глубину на пятьдесят-семьдесят километров в сутки. Пехота не поспевает, и не должна. Её задача: расширять прорыв и добивать окружённых. Танки вперёд, пехота следом. Разрыв между ними: сутки, двое.

– А фланги? – спросил Шапошников.

– Фланги открыты. Намеренно. Немцы осознанно идут на риск: контрудар во фланг требует от обороняющегося тех же качеств, связи, скорости, координации. Если у обороняющегося этого нет, открытый фланг не слабость, а приглашение потратить силы впустую. Пока вы собираете контрудар, клин ушёл на сто километров и перерезал ваши коммуникации.

Указка двигалась по карте. Стрелы, синие, резкие, как скальпельные разрезы. Польша: два клина, с севера и юга, встреча у Варшавы. Восемнадцать дней.

– Третье, и это ключевое: скорость принятия решений. Мы измерили цикл управления по данным польской кампании. Время от обнаружения цели разведкой до удара по этой цели – двадцать-тридцать минут. У нас: четыре-шесть часов. Разница в десять-двенадцать раз.

– Почему? – спросил Сергей.

– Три причины. Первая: рация на каждой машине. Командир танка говорит с ротным, ротный с батальонным, батальонный с командиром дивизии. В реальном времени, голосом. Не флажками, не посыльными, не проводной связью, которая рвётся при первом обстреле. Голосом.

– Вторая?

– Делегирование. Немецкий командир батальона имеет право менять направление удара без согласования с дивизией. Видит слабое место и бьёт. Не ждёт приказа, не запрашивает разрешение. Командир роты, аналогично. Инициатива снизу, рамки сверху. Мы так не умеем. У нас командир роты не двинет взвод без приказа комбата, комбат без комполка. Каждое решение поднимается по цепочке вверх и спускается вниз. Это и есть четыре часа.

– Третья?

– Штабная культура. Немецкие штабы работают иначе. Они не пишут длинных приказов, а ставят задачу. «Взять высоту 217 до полудня», всё. Как решает исполнитель. Наши приказы на три страницы: маршрут, порядок, взаимодействие, резервы, сигналы. Пока напишут, пока доведут, пока прочитают, противник уже на высоте 217.

Он положил указку, повернулся к Сергею.

– Это не техническое превосходство. Это системное. Технику можно скопировать, систему – нет. Систему можно только построить. И на это нужно время.

Пауза. Шапошников делал пометки в блокноте, не поднимая головы.

– Теперь: как это будет выглядеть на нашей границе, – продолжил Тухачевский. Перешёл к стене с советско-германской границей. Красная линия от Балтики до Чёрного моря. Синие стрелы, предположительные направления ударов.

– Главный удар здесь. – Указка упёрлась в Белоруссию, между Брестом и Минском. – Прямая дорога на Москву. Местность позволяет: равнина, шоссе, железная дорога. Танковые группы, две, минимум. Цель: Минск. Котёл. Окружить и уничтожить всё, что между Бугом и Минском.

Сергей смотрел на синюю разметку.

– Второй удар на Украине. – Он провёл линию на юг. – Львов, Киев. Цель: промышленность Украины и Донбасс. Третий: через Прибалтику на Ленинград. Классическая схема, три группы армий, три направления. Центральное главное.

– Сроки? – спросил Шапошников.

– Если немцы справятся с Францией к лету сорокового, а они справятся, удар по нам не раньше весны сорок первого. Скорее лето. Июнь, самое позднее июль. Им нужна сухая земля для танков и длинный световой день для авиации.

– Что нам делать, – сказал Сергей. Не вопрос, приглашение.

Тухачевский вернулся к столу. Сел. Открыл вторую часть доклада: страницы, исписанные мелким почерком, с таблицами и схемами.

– Рекомендации. Четыре направления. Первое: связь. Мы проиграем любое сражение, если цикл управления останется четыре часа. Нужно довести до часа, максимум. Это рации в каждом танке, в каждом батальоне, радиосеть от дивизии до армии. Промышленность не справляется, значит, нужно закупать, лицензировать, строить новые заводы. Это приоритет выше танков и самолётов.

Сергей не перебивал. Найдёнов уже работал: радиозаводы строились, кварц заказан, первые станции выходили на испытания. Тухачевский не знал деталей и пришёл к тому же выводу с другой стороны.

– Второе: доктрина. Нужно учить командиров принимать решения. Не выполнять приказы, а принимать решения. Это ломает всю систему подготовки. Академия, курсы «Выстрел», штабные учения, всё нужно переделать. Сейчас мы учим: получил приказ, выполнил. Нужно учить: получил задачу, решил сам, доложил результат.

– Сколько времени на переучивание? – спросил Шапошников.

– Честно? Пять лет. У нас их нет. За полтора можно подготовить верхний эшелон: командиров дивизий, корпусов, армий. Если ниже, командиры полков и батальонов, останутся прежними, эффект будет половинчатым. Но половина лучше, чем ничего.

– Третье?

– Глубина обороны. Немцы ломают первую линию за часы. Одна линия, значит, никакой обороны. Нужны три-четыре полосы, с промежутками десять-пятнадцать километров. Танковые резервы не на линии, а за ней, в двадцати-тридцати километрах от передовой. Задача: контрудар во фланг прорвавшемуся клину, когда он растянется и оторвётся от пехоты.

Шапошников поднял голову.

– Это противоречит текущей доктрине. Текущая доктрина: войска у границы, оборона на линии, контрнаступление в первые дни.

– Текущая доктрина написана для другой войны, – ответил Тухачевский. Голос ровный, без вызова. – Для войны, где противник наступает широким фронтом, медленно, с пехотой впереди. Немцы так не воюют. Они бьют кулаком, а не ладонью. Войска у границы, значит, войска в первом котле.

Тишина. Шапошников записывал.

– Четвёртое, – сказал Тухачевский. – И самое сложное. Нужно допустить, что первый удар мы пропустим. Что приграничное сражение может быть проиграно. Что придётся отходить.

Слово повисло в кабинете. В армии, воспитанной на лозунгах о победе малой кровью на чужой территории, «отходить» звучало почти как измена.

– Организованный отход не поражение, – продолжил Тухачевский, – это манёвр. Размен пространства на время. У нас есть пространство: пятьсот километров от Буга до Днепра, тысяча от Буга до Волги. Немцы при каждом километре продвижения теряют темп, растягиваются коммуникации, отстаёт снабжение, танки ломаются.

– Наша задача: не дать окружить, не потерять армию. Армия, которая отошла, но сохранила людей и технику, – это армия. Армия в котле – это пленные.

– Борис Михайлович, – обратился Сергей к Шапошникову. – Ваше мнение.

Шапошников встал. Подошёл к карте. Долго смотрел на синие стрелы, потом на красную линию обороны.

– По существу согласен. По форме: сложно. Доктрину отступления невозможно внедрить приказом. Командиры не примут. Политуправление тем более. Нас обвинят в пораженчестве.

– Не обвинят, – сказал Сергей. – Если сформулировать правильно. Не «отступление», а «манёвренная оборона». Не «отход», а «перегруппировка на заранее подготовленные рубежи». Не «потеря территории», а «размен пространства на сосредоточение резервов».

Шапошников чуть наклонил голову.

– Заранее подготовленные рубежи, – повторил он. – Значит, нужны промежуточные линии обороны. Не только Буг. Ещё Днепр, ещё Десна, ещё что-то между ними.

– Да. Карбышев работает над линией Буга. Промежуточные, следующий шаг. Не доты, не бетон. Полевые позиции, разведанные, с привязкой к местности. Чтобы дивизия, отходя, знала: через сорок километров подготовленный рубеж, окопы размечены, огневые позиции определены, сектора обстрела расчищены.

Тухачевский слушал, не вмешивался. Его дело, анализ и рекомендации. Решения не его уровень.

– По докладу, – сказал Сергей. – Первое: размножить в пяти экземплярах. Гриф «совершенно секретно». Рассылка: мне, Шапошникову, Тимошенко, Жукову, Ворошилову. Больше никому.

– Понял.

– Второе. На основе доклада учебное пособие для командующих округами. Без грифа «совершенно секретно», без прогноза по срокам и направлениям. Только метод. Что такое блицкриг, как выглядит, как противодействовать. Название: «Особенности ведения современных наступательных операций и меры противодействия». Срок к февралю.

– Сделаем.

– Третье. Штабная игра. Март, не позже. Тема: «Отражение массированного удара с западного направления». Красные обороняющиеся, синие наступающие по немецкому образцу. Синими командуете вы, Михаил Николаевич. Постарайтесь нас разгромить.

Тухачевский позволил себе тень усмешки.

– Постараюсь.

– Борис Михайлович, красными вы. Или кого назначите. Место: Генштаб. Участники, командующие округами лично. Не заместители, не начальники штабов.

Шапошников кивнул.

– И последнее. – Сергей встал. – Борис Михайлович, Михаил Николаевич, это лучшее из того, что я читал за три года. Передайте группе, Иссерсону, Василевскому, Баграмяну, благодарность. Лично от меня.

Тухачевский собрал папку. Офицеры, молча просидевшие всё совещание у стены, встали. Шапошников свернул свои записи.

Вышли по одному: сначала офицеры, потом Шапошников, последним Тухачевский. У двери задержался.

– Товарищ Сталин. Один вопрос не из доклада.

– Слушаю.

– Вы всё это знали. До моего доклада. Знали про клинья, про связь, про июнь. Я видел, вы не удивились ни разу. Ни одному выводу.

Сергей посмотрел на него. Тухачевский стоял в дверях, высокий, прямой, с папкой под мышкой.

– Знал, – сказал Сергей. – Но знать и доказать разные вещи. Вы доказали.

Тухачевский секунду смотрел на него. Кивнул. Вышел.

Сергей постоял у карты: синие линии на восток, на Минск, на Киев, на Ленинград. Потом снял шинель с вешалки и вышел следом. В коридоре догнал Шапошникова.

– Борис Михайлович. Пройдёмся до машины.

Тот не удивился. Пошли рядом, по длинному наркоматовскому коридору, мимо часовых, мимо портретов, мимо дверей чужих кабинетов.

– Штабная игра, – сказал Сергей негромко. – Это будет не учение. Это будет проверка. Если Тухачевский за синих разобьёт нас так, как мы боимся, значит, мы правы. Значит, нужно менять всё.

– А если не разобьёт?

– Значит, мы ошиблись. Но мы не ошиблись.

Вышли на крыльцо. Декабрьский воздух ударил в лицо, сухой, резкий. Машина Шапошникова стояла первой, за ней «паккард» с Ухабовым.

Глава 30
Печка

19 декабря 1939 года. Москва, Кремль

Карбышев привёз печку в портфеле.

Не в ящике, не на грузовике. В портфеле. Обычном, кожаном, потёртом на углах. Достал, поставил на стол перед Сергеем. Жестяная коробка, сантиметров тридцать на двадцать, высотой в ладонь. Разборная: стенки на защёлках, дверца с задвижкой, труба из трёх колен, каждое вкладывается в предыдущее. В сложенном виде плоский прямоугольник, помещается в вещмешок.

– Вес?

– Два килограмма двести. С трубой.

– Задержка, – сказал Сергей. В начале ноября он дал неделю. Прошло шесть.

– Первый образец был готов к десятому ноября, – ответил Карбышев ровно. Голос без оправданий, без виноватых интонаций. Констатация. – Испытания на Нахабинском полигоне показали: при ветре свыше пяти метров труба гасит пламя. Обратная тяга. Пришлось менять конструкцию колена.

Он достал из портфеля блокнот, раскрыл на странице с чертежом. Три варианта колена, карандашом, с размерами.

– Первый вариант: прямое колено, угол девяносто градусов. Простое в производстве, но при боковом ветре создаёт обратную тягу. Второй: колено с козырьком. Лучше, но козырёк забивается снегом, примерзает. Третий: двойное колено, S-образное. Ветер входит в первый изгиб, теряет скорость, выходит через второй. Работает при ветре до двенадцати метров.

Сергей посмотрел на чертёж. Линии чёткие, размеры в миллиметрах. Карбышев чертил сам, не передоверял помощникам.

– Второй образец, двадцать пятого ноября. Колено исправили. Но дверца перекашивалась после четвёртой топки. Металл ведёт от жара. Пришлось добавить рёбра жёсткости и изменить крепление петель.

Он перевернул страницу. Ещё один чертёж: дверца в трёх проекциях.

– Третий образец: вот этот. Работает.

Сергей взял печку, повертел. Жесть тонкая, но жёсткая, не кровельная, а консервная, пробитая рёбрами жёсткости. Дверца ходила туго, но открывалась одной рукой. Задвижка простая, проволочная, но с фиксатором, чтобы не открывалась от тряски.

– Собрать и разобрать?

– Минута на сборку, полторы на разборку. Боец освоит за два показа.

Сергей разобрал печку. Стенки отщёлкивались легко, труба разбиралась на три части, каждая входила в предыдущую. Сложил обратно. Действительно минута.

– Испытания?

Карбышев открыл блокнот на другой странице. Таблица, цифры, даты.

– Полигон Нахабино, четырнадцатого декабря. Температура воздуха минус одиннадцать. Ветер северо-западный, четыре метра в секунду. Окоп полного профиля, перекрытый щитом из горбыля. Топливо: щепа, сухие ветки, торфяной брикет.

Он провёл пальцем по строкам.

– Время выхода на рабочую температуру: восемь минут. Температура в окопе через тридцать минут работы: плюс четыре. Через час: плюс семь. Через два часа: плюс девять, стабильно.

Сергей кивнул. Плюс девять вместо минус одиннадцати. Двадцать градусов разницы. Разница между обмороженными пальцами и живыми руками. Между бойцом, который может держать винтовку, и бойцом, который не чувствует спускового крючка.

– Дым?

– При горизонтальной трубе рассеивается в пределах пяти метров от среза. На расстоянии двадцати метров не виден даже ночью. Проверяли специально: наблюдатель на вышке, ночь, безлунная. Дыма не засёк.

– Искры?

– Искрогаситель внутри трубы, металлическая сетка. Искры гаснут до выхода. Проверяли на сухой траве: труба над травой, топим два часа. Ни одного возгорания.

Сергей поставил печку на край стола. Карбышев ждал, блокнот открыт.

– Расход топлива?

– Килограмм щепы в час для поддержания температуры. Или два торфяных брикета. На ночь, восемь часов: три-четыре килограмма. Боец может нести с собой запас на одну ночь. Но в обороне не нужно: щепу можно заготовить на месте, торф тоже.

– Стоимость?

– При массовом производстве: четыре рубля двадцать копеек штука. – Карбышев перевернул страницу. – Калькуляция: жесть консервная, отходы производства, шестьдесят копеек на единицу. Штамповка, рубль двадцать. Сборка, восемьдесят копеек. Труба, девяносто. Упаковка, транспортировка, накладные, семьдесят.

– Матрица?

– Главная затрата. Штамповочная матрица для стенок, одна на артель. Шестьсот рублей. Окупается с первой сотни печек.

Сергей записал цифры в свой блокнот. Четыре двадцать за штуку. Двадцать тысяч печек – восемьдесят четыре тысячи рублей. Копейки по масштабам военного бюджета. Меньше, чем один танк.

– Сколько артелей можем задействовать?

– Наркомат местной промышленности даёт двадцать три артели в Московской, Ивановской, Горьковской областях. Жестяное производство, опыт работы с тонким металлом: вёдра, тазы, корыта, печные трубы. Переход на печки, неделя на освоение.

– Двадцать три артели, это сколько печек?

– При двухсменной работе: пятьдесят печек на артель в сутки. Двадцать три артели – тысяча сто пятьдесят в сутки. Тридцать пять тысяч в месяц.

– Когда выйдут на этот темп?

– Матрицы изготовит завод имени Лихачёва, побочное производство, литейный цех. За неделю сделают десять, за две – все двадцать три. При двадцати трёх артелях первые партии к концу января, пять тысяч к марту, тридцать пять тысяч к апрелю. Дальше по нарастающей.

Сергей встал, подошёл к окну. Декабрьская Москва за стеклом: снег на крышах, дым из труб, люди в шубах и валенках. Минус одиннадцать. Как на полигоне.

– Мало. Армия, три миллиона человек.

– Три миллиона не в окопах, – ответил Карбышев. Голос спокойный, без спора. – В окопах зимой первый эшелон: стрелковые дивизии приграничных округов. Сто пятьдесят тысяч, максимум двести. Одна печка на отделение, десять человек. Пятнадцать-двадцать тысяч печек закрывают первый эшелон полностью.

Он подошёл к столу, взял печку.

– Мы отстали от графика на полтора месяца, это правда. Но печки нужны не сегодня. Они нужны следующей зимой, когда немцы… – Он осёкся, поправился: – Когда понадобятся. До октября сорокового успеваем с запасом. Пятьдесят тысяч к осени, сто тысяч к декабрю.

Сергей обернулся. Карбышев стоял с печкой в руках, невысокий, жилистый, с седыми висками и загорелым лицом человека, который проводит время на полигонах, а не в кабинетах.

– Утверждаю. – Сергей вернулся к столу, сел. – Чертежи в наркомат местной промышленности сегодня. Матрицы на ЗИС, производство с января. Контроль качества ваш лично, Дмитрий Михайлович. Каждая десятая печка с каждой артели – на проверку. Чтобы каждая работала, а не рассыпалась после третьей топки.

– Не рассыпется, – сказал Карбышев.

– И ещё. Инструкция для бойцов. Одна страница, с картинками. Как собрать, как топить, как чистить, что делать, если забилась труба. Понятная для человека с четырьмя классами образования.

– Сделаю. К концу недели.

Карбышев убрал печку в портфель. Застегнул. Убрал блокнот во внутренний карман. Ни лишнего слова, ни задержки. Встал.

У двери обернулся.

– Товарищ Сталин. Ещё одно. По линии Буга.

Сергей поднял голову.

– Первые чертежи дотов готовы. Двенадцать типовых проектов, три класса: лёгкий пулемётный, средний с противотанковой пушкой, тяжёлый артиллерийский. Привязка к местности по результатам рекогносцировки сентября-октября. Готов докладывать.

– Когда?

– Когда прикажете.

Сергей посмотрел на календарь. Девятнадцатое декабря. До Нового года одиннадцать дней.

– После праздников. Десятого января. С Шапошниковым вместе. Он должен видеть, как доты встраиваются в общую систему обороны.

– Есть.

Карбышев кивнул и вышел. Шаги в приёмной, негромкий голос Поскрёбышева, дверь.

Сергей остался с печкой в голове. Два килограмма двести. Четыре рубля двадцать копеек. Плюс девять вместо минус одиннадцати.

Он записал в блокноте: «Печки Карбышева – контроль февраль». Подчеркнул.

Поскрёбышев заглянул в дверь.

– Товарищ Сталин, Найдёнов ждёт. По радиозаводам.

– Пусть войдёт.

Найдёнов вошёл с папкой. Лицо усталое, тёмные круги под глазами. Те же, что в ноябре, что в октябре. Человек, который спит по четыре часа и работает по шестнадцать.

– Садитесь.

Найдёнов сел. Папку положил на колени, руки сверху. Пальцы в чернилах, как всегда.

– Коротко. По кварцу. Шубников просит помещение и оборудование. Мощность триста пьезоэлементов в месяц, потребность тысяча двести. Дефицит четырёхкратный. Запрос передал в наркомат, пока без движения.

– Решу через Кафтанова. До конца месяца.

Найдёнов кивнул.

– По заводу Козицкого. С ноября выпущено восемьдесят три станции. Брак сорок пять процентов. Причины: кварц нестабильный, монтажников мало, корпуса негерметичные.

– Что делаете?

– Третья смена с января. Набор монтажников. Ускоренные курсы при заводе.

– Сколько станций в месяц к весне?

– Сто пятьдесят, если Шубников получит оборудование. Сто, если нет.

– Горьковский завод?

– Переоснастка начинается. Первые образцы к марту, серия к апрелю. Потенциал сто пятьдесят станций в месяц к лету.

Сергей записал цифры. Сто пятьдесят плюс сто пятьдесят – триста в месяц. Три с половиной тысячи в год. Мало. Но больше, чем сейчас.

– Свердловский?

– Строительство по графику. Корпус готов на тридцать процентов. Монтаж первой линии – июль. Выход на проектную мощность – ноябрь-декабрь. Двести станций в месяц.

– Итого к концу года?

Найдёнов открыл папку, нашёл страницу с расчётами.

– При оптимистичном сценарии: пять тысяч станций в войсках к декабрю сорокового. При реалистичном – четыре тысячи. При пессимистичном – три.

– А нужно?

– Восемь.

Пауза. Найдёнов смотрел в папку. Сергей смотрел на него.

– Разрыв три-пять тысяч. Я не знаю, как его закрыть за год. Нет мощностей, нет кадров, нет кварца.

– Делайте что можете. Четыре тысячи лучше, чем три. Пять лучше, чем четыре.

Найдёнов кивнул. Закрыл папку.

– Ещё одно. По радистам. Новая программа обучения утверждена наркоматом. Шесть часов на ключе, два теории. Строевую убрали. Первый выпуск по новой программе – апрель.

– Сколько человек?

– Двести. Но эти двести будут давать шестнадцать групп в минуту. Не восемь, как раньше.

– Хорошо. Идите. И выспитесь, Найдёнов. Вы мне нужны живым.

Найдёнов встал. У двери обернулся, хотел что-то сказать. Передумал. Вышел.

Сергей остался один. За окном темнело. Декабрьский день короткий, в четыре уже сумерки. Он включил лампу, придвинул следующую папку.