Текст книги "Польский поход (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

Глава 34
Доты

10 января 1940 года. Москва, Кремль

Карбышев пришёл с тубусом. Длинный, жёлтый, картонный, с потёртостями на углах. Прижимал его к боку, как сапёр прижимает миноискатель. Шапошников шёл следом, портфель в руке, спина прямая.

Оба в шинелях, оба с мороза. Щёки красные, на плечах снежная пыль. Январь выдался холодный, минус двадцать с утра.

Сергей встал из-за стола, показал на карту у стены. Большая, два на три метра, западная граница от Балтики до Чёрного моря. Новая, сентябрьская. Линия Буга выделена синим.

– Сюда.

Карбышев открыл тубус, вытащил листы ватмана. Двенадцать штук, свёрнутых в рулон. Развернул на столе, придавил углы пресс-папье и чернильницей. Запахло тушью и бумагой.

Чертежи. Внизу каждого штамп: «Типовой проект ДОТ. Западный Буг. Инженерное управление РККА». Линии чёткие, размеры проставлены, сечения заштрихованы. Работа не одной ночи.

Сергей взял верхний лист. Запах свежей туши, бумага плотная, дорогая. Карбышев работал тщательно, как и всё, что делал. Пятьдесят девять лет, комбриг, автор учебников по фортификации. Человек, который строил форты Брест-Литовской крепости ещё до Первой мировой.

– Три класса, – начал Карбышев.

Голос глуховатый, с лёгкой хрипотцой. Пальцы в чернильных пятнах, ногти коротко острижены. Инженер до мозга костей, почти шестьдесят лет, из них больше тридцати в фортификации.

– Первый: пулемётный. Гарнизон семь человек, отделение. Два «максима» во фланкирующих амбразурах. Поворот девяносто градусов от фронта.

Он провёл пальцем по чертежу. Вид сверху: два каземата, соединённые ходом, запасной выход в тыл.

– Атакующий бежит на дот, огонь приходит сбоку. Из соседнего. Финский принцип, мы его изучили после операции «Котёл».

Он достал другой чертёж, положил рядом. Разрез.

– Вот сечение. Стена полтора метра со стороны противника, метр с тыла. Амбразура узкая, двадцать на сорок сантиметров, с бронезаслонкой. Попасть снарядом почти невозможно, угол неудобный.

– Стены?

– Метр двадцать бетона. Потолок полтора. Немецкая полевая гаубица, стопятимиллиметровая, не пробивает. Тяжёлая, стопятидесятимиллиметровая, с третьего-четвёртого прямого. Но попасть в амбразуру, повёрнутую боком, задача нетривиальная.

Сергей взял чертёж, поднёс к свету. Компактно. Толково. На полях пометки карандашом, расчёты.

– Вентиляция?

– Фильтровентиляционная установка. Здесь, в тыльной части. – Карбышев показал на чертеже. – Приточный и вытяжной каналы, фильтр от отравляющих веществ. Производительность тридцать кубов в час на человека. Достаточно для семи человек при закрытых амбразурах.

– Связь?

– Провод в тыл, к ротному опорному пункту. Телефонная станция на десять абонентов. Если провод перебит, ракеты. Красная – атакуют, зелёная – отбились, белая – нужна помощь.

– А между дотами?

Карбышев помедлил.

– Проблема. Между соседними дотами от километра до полутора. Провод тянуть можно, но его перебивают в первые часы. Радиостанций на каждый дот не хватит. Пока решения нет.

Сергей записал в блокноте: «Связь между дотами. Найдёнов. Малые станции».

– Второй класс?

– Артиллерийско-пулемётный. Взвод, двадцать пять человек. Сорокапятка в бронеколпаке плюс два пулемёта. Стены полтора метра, потолок два. Держит стопятидесятимиллиметровый.

Карбышев развернул следующий чертёж. Дот больше, сложнее. Три уровня: боевой, жилой, технический.

– Здесь уже автономность. Запас воды на трое суток, продовольствие на неделю. Дизель-генератор для освещения и вентиляции. Гарнизон может держаться, даже если отрезан от тыла.

– Боеприпасы?

– Три боекомплекта на орудие, пять на пулемёты. При интенсивном бое хватит на сутки. После этого дот становится бесполезен.

– Как пополнять?

– Снаружи. Транспортный люк в тыльной части. Ночью, под прикрытием темноты. Если люк заблокирован или тыл занят противником… – Карбышев развёл руками.

– То есть автономность условная.

– Условная. Дот может держаться без снабжения двое-трое суток. После этого патроны кончаются, и гарнизон сидит в бетонной коробке без возможности стрелять.

Сергей подошёл к чертежу ближе.

– Решение?

– Два варианта. Первый: увеличить внутренний склад. Но это значит увеличить дот, больше бетона, дольше строить. Второй: подземные ходы сообщения между дотами. Тогда снабжение идёт по тылу, под землёй.

– Ходы строятся?

– Нет. Слишком дорого. Километр хода – это как два дота. На триста дотов нужно пятьсот километров ходов. Нереально.

– Что тогда?

Карбышев помедлил.

– Мы закладываем в расчёт, что часть дотов будет потеряна. Не разрушена, а потеряна. Гарнизон расстреляет боеприпасы и погибнет или сдастся. Это цена, которую придётся заплатить.

– Неприемлемо.

– Товарищ Сталин…

– Неприемлемо. Думайте дальше. Запасы в соседних дотах с возможностью переброски. Ночные вылазки за боеприпасами. Минимальный расход при обороне, концентрация при угрозе. Что угодно, но не «сидим и ждём, пока кончатся патроны».

Карбышев записал в блокноте.

– Сколько строить?

– Четыре месяца. Бетона двести кубов, арматуры восемь тонн. Бригада сапёров, двадцать человек, плюс бетономешалка, плюс подвоз материалов.

– Третий?

– Артиллерийский. Два орудия, семидесятишестимиллиметровые. Гарнизон рота. Это якорь укрепрайона. Строить полгода, бетона шестьсот кубов на один. Таких немного: пять-шесть на укрепрайон, на главных направлениях.

Он положил последний чертёж. Огромное сооружение, почти крепость. Командный пункт, склады боеприпасов, лазарет, казарма.

– Автономность до месяца. Артезианская скважина, запас топлива, два выхода. Может вести бой, даже если всё вокруг занято противником.

Шапошников стоял у карты, ждал своей очереди. Руки за спиной, пальцы сцеплены. Лицо спокойное, но глаза внимательные. Следил за реакцией.

Сергей положил чертёж на стол.

– Гарнизоны. Кто будет сидеть?

Карбышев и Шапошников переглянулись. Короткий взгляд.

– Отдельные пулемётно-артиллерийские батальоны, – ответил Шапошников. – По штату формируются при укрепрайонах. Личный состав набирается из местного населения, командиры из кадровых.

– Подготовка?

– Три месяца. Огневая, инженерная, тактическая. Учимся на финском опыте.

Сергей подошёл к карте.

– Расскажите про финский опыт. Что узнали?

Карбышев выпрямился. Это была его тема.

– Три вещи. Первое: дот без пехотного прикрытия – мишень. Финны это понимали. Между дотами траншеи, в траншеях пехота. Пехота не даёт сапёрам подойти, сапёры не закладывают заряды. В первоначальном плане у нас было иначе. Собирались подходить к дотам без прикрытия, положили бы людей тысячами.

– Второе?

– Маскировка. Некоторые финские доты мы обнаружили, только когда уже прошли мимо. Валуны, кусты, снег – всё выглядит естественно. Разведка докладывает: пустые холмы. А там шесть амбразур и тридцать человек. Мы так не умеем. Строим, как завод: квадратно, заметно. Нужно учиться.

– Как учиться?

– Маскировочные сети, ложные позиции, обсыпка грунтом. Дот должен выглядеть как холм, как сарай, как что угодно, только не как дот. Финны маскировали так, что с воздуха не видно. Мы можем так же, но нужны специалисты и время.

– Включите в проект. Каждый дот с маскировкой. Ложные позиции на каждые три настоящих.

– Это увеличит сроки…

– Знаю. Делайте.

– Третье?

– Боевой дух. Гарнизон финского дота знал, что отступать некуда. За спиной страна, семья, дом. Наши гарнизоны будут знать другое: за спиной пятьсот километров до Днепра. Это психология. Человек, который знает, что может отойти, держится иначе.

Сергей смотрел на карту. Линия Буга, тонкая, синяя. За ней Польша, которой больше нет. За Польшей Германия.

– Что с этим делать?

– Учить, – сказал Карбышев. – Объяснять, зачем они там. Не «приказ», а «смысл». Каждый час, который дот держится, это километр, который не пройдёт противник. Каждый километр, это жизни тех, кто отходит. Гарнизон должен понимать: он умирает не зря.

Тишина. За окном каркнула ворона.

– Сколько всего?

Шапошников шагнул вперёд. Развернул свою карту поверх чертежей. Буг от Бреста до Владимира-Волынского. Карандашные кружки, пунктирные линии, пометки на полях.

– Пять укрепрайонов. Брестский, Ковельский, Владимир-Волынский, Рава-Русский, Перемышльский. На каждый от пятидесяти до семидесяти дотов. Всего триста, триста пятьдесят.

Он показал на карте. Кружки выстраивались в линию, прерывистую, с промежутками.

– Брестский укрепрайон прикрывает шоссе и железную дорогу на Минск. Главное направление. Здесь плотность выше: семьдесят дотов на сорок километров фронта.

Сергей смотрел на карту. Брест. Город, который он знал по другой истории. Брестская крепость, которая держалась месяц после того, как фронт ушёл на сотни километров. Люди, которые умирали в подвалах, не зная, что война уже далеко.

– Крепость в Бресте, – сказал он. – Какова её роль?

Шапошников показал на карте.

– Старая крепость, девятнадцатый век. Сейчас казармы, склады, штаб дивизии. В оборонительном плане не учитывается. Стены не держат современную артиллерию.

– Гарнизон?

– Части шестой и сорок второй стрелковых дивизий. Около восьми тысяч человек.

Восемь тысяч. В той истории большинство погибнет или попадёт в плен в первые дни. Крепость станет ловушкой, а не укреплением.

– Эвакуация на случай войны?

Шапошников нахмурился.

– Эвакуация чего?

– Семей командиров. Штабных документов. Складов с боеприпасами.

– Товарищ Сталин, крепость прямо на границе. Под огнём с первой минуты.

– Именно. Поэтому спрашиваю.

Тишина. Шапошников смотрел на карту, словно видел её впервые.

– Разработайте план эвакуации, – сказал Сергей. – Семьи командиров вывозить при первых признаках угрозы. Документы уничтожать или вывозить. Склады рассредоточить. Крепость не должна стать мышеловкой.

– Понял.

– И ещё. Дивизии, которые стоят в крепости. Их позиции по плану прикрытия?

Шапошников достал другую карту, поменьше.

– Шестая дивизия занимает рубеж вдоль границы, на участке севернее и южнее города. Сорок вторая резерв, остаётся в крепости.

– Время на выдвижение?

– По плану четыре часа. Пешим маршем.

– А если выдвигаться не по плану? Если выдвигаться внезапно, ночью, под артобстрелом?

Шапошников не ответил. Ответ был очевиден.

– Пересмотрите план. Часть сил на позициях постоянно. Ротация каждые две недели. Если война начнётся ночью, кто-то уже должен быть на рубеже.

– Это большие расходы. Содержание в поле дороже, чем в казармах.

– Знаю. Делайте.

Шапошников записал в блокноте.

– Промежутки?

– Километр-полтора между соседними. Перекрёстный огонь. Танк, идущий в промежуток, попадает под фланкирующий огонь с двух сторон.

– Этого мало, – сказал Сергей.

Шапошников кивнул.

– Мало. Поэтому между дотами противотанковые рвы, минные поля, проволока. Задача не остановить, задержать. Час, два, полдня. Пока подойдут резервы.

– Сроки?

Шапошников и Карбышев переглянулись. Короткий взгляд, почти незаметный. Плохие новости.

– Начало работ апрель, – сказал Шапошников. – Раньше земля мёрзлая, бетон не встаёт. При двух инженерных бригадах и мобилизации местного населения к октябрю сорокового сорок процентов. К маю сорок первого семьдесят-восемьдесят. Полная готовность осень сорок первого.

– Осень сорок первого не считается.

Тишина. Шапошников опустил глаза на карту.

– К маю сорок первого семьдесят процентов. Двести пятьдесят дотов. Из них сто сорок пулемётных, первого класса. Они строятся быстрее.

– Бетон откуда?

– Заводы в Бресте, Ковеле, Львове. Мощности достаточно, вопрос в транспорте. Узкоколейки от заводов к площадкам нет. Возить грузовиками – медленно и дорого.

– Постройте узкоколейки.

Карбышев поднял голову.

– Это ещё три месяца и две тысячи рабочих. Но окупится. С узкоколейкой темп вырастет вдвое.

– Делайте. Что ещё нужно?

– Арматура. Сталь. Сейчас везём из Днепропетровска, далеко. Если наладить поставки из Кривого Рога, ближе на триста километров.

Сергей записал: «Арматура. Кривой Рог. Тевосян».

– Хорошо. Теперь промежутки.

Карбышев кивнул. Достал из тубуса ещё один лист, поменьше. Схема с расчётами.

– Между двумя дотами километр-полтора. Танковый батальон проходит промежуток за десять минут. Ров задержит на двадцать. Мины ещё на пятнадцать. Итого сорок пять минут. Мало.

– Решение?

– Глубина.

Карбышев положил ладонь на схему. Пальцы широкие, крепкие. Руки человека, который умеет работать не только головой.

– Первая линия: доты и рвы. За ней, в пяти-семи километрах, полевые позиции с противотанковой артиллерией. Ещё глубже, в десяти-пятнадцати, отсечные позиции на дорогах. Танки, прорвавшие первую линию, попадают под огонь второй. Прорвавшие вторую, под огонь третьей.

– Это доктрина Тухачевского.

– Да. Мы с Михаилом Николаевичем работали вместе. Он давал расчёты по немецкой тактике, я по инженерной части. Его доклад в декабре и мои чертежи – части одного плана.

Сергей кивнул. Это он и хотел услышать. Люди работают вместе. Не каждый сам по себе, не каждый в своём углу. Армия, которая готовится к войне как единый организм.

– Тухачевский видел эти чертежи?

– Видел. Вносил замечания. Вот здесь, например. – Карбышев показал на пометку карандашом в углу листа. – Его рукой: «Увеличить сектор обстрела до ста десяти градусов». Он прав, мы переделали.

– Полевые позиции не строятся за полгода.

– Не строятся. Но размечаются.

Карбышев выпрямился. Смотрел прямо, не отводил глаз.

– Рекогносцировка, привязка к местности, огневые позиции с расчётом секторов. Окопы в профиль. Это не бетон, это лопата. Дивизия, встав на подготовленный рубеж, окапывается за сутки. Без подготовки за трое.

– Двое суток разницы.

– На каждом рубеже. Три рубежа, шесть суток. Шесть суток это четыре дивизии резерва по железной дороге.

Сергей отошёл к окну. Кремлёвский двор внизу, снег на крышах, часовой у ворот. Январское небо низкое, серое.

Он думал о том, чего не знали ни Карбышев, ни Шапошников. О двадцать втором июня сорок первого. О том, как немцы обошли укрепрайоны, оставив гарнизоны в тылу. Как доты, построенные для обороны, стали ловушками. Как люди умирали в бетонных коробках, не понимая, что война уже прошла мимо.

Если дать им шанс отойти. Если объяснить, когда держаться, а когда уходить. Если подготовить рубежи, на которые можно отойти.

– Борис Михайлович. Промежуточные рубежи. Мы говорили пятого декабря.

– Говорили.

Шапошников достал из портфеля тонкую папку. Шесть страниц убористым почерком. Положил на стол.

– Четыре рубежа. Первый, линия Буга. Второй, Стырь, от Луцка до Ровно. Не бетон, полевые позиции и мосты, подготовленные к подрыву.

Палец двинулся по карте на восток.

– Третий, старые укрепрайоны: Коростенский, Новоград-Волынский, Летичевский. Они существуют. Нужно расконсервировать. Четвёртый, Днепр.

– Старые укрепрайоны. В каком состоянии?

Шапошников помедлил. Выбирал слова.

– Законсервированы в тридцать девятом, после присоединения западных областей. Гарнизоны сняты, оборудование вывезено частично. Доты стоят, но без вооружения, без связи, без людей.

– Я видел Коростенский в октябре, – добавил Карбышев. – Сто двадцать дотов, два яруса. Бетон целый, амбразуры закрыты щитами. Внутри пусто, даже проводка снята. Восстановить можно, но работы на три-четыре месяца.

– Почему сняли проводку?

– Медь дефицитная. Когда консервировали, решили использовать повторно. На новой линии.

Сергей посмотрел на него.

– И использовали?

– Частично. Остальное на складах.

– Верните. Проводку обратно, оборудование обратно. Всё, что сняли.

– Это задержит строительство на Буге…

– Буг приоритет. Но старая линия не должна стоять пустой. Если враг прорвётся, она должна работать.

– Почему законсервировали?

– Граница отодвинулась на триста километров. Считалось, что старая линия потеряла смысл. Ресурсы перебросили на новую.

– Считалось кем?

Шапошников выдержал взгляд.

– Решение наркомата. Санкционировано Генштабом.

– Вами?

– Нет. Моим предшественником.

– Ошибочное решение.

Шапошников не ответил. Спорить было не о чем.

– Расконсервировать. Вернуть вооружение, восстановить связь, сформировать гарнизоны. Сроки?

Карбышев ответил:

– Три-четыре месяца. Доты целые, бетон не портится. Нужно проверить вентиляцию, заменить проводку, установить пулемёты. Люди – отдельный вопрос.

– Сколько людей?

– На три укрепрайона, двенадцать батальонов. Около восьми тысяч человек. Набрать можно из запаса, но обучение…

– Три месяца. Вы говорили.

– Да.

– Значит, к лету готовы. Если начать сейчас.

Шапошников записал в блокноте.

– Сколько времени даёт каждый рубеж? – спросил Сергей.

– Буг до недели, если доты готовы. Стырь двое-трое суток. Старая граница до недели. Днепр серьёзный рубеж, танки с ходу не форсируют. Итого три-четыре недели.

Сергей вернулся к столу.

– Десна.

Шапошников помедлил.

– Пятый рубеж. Чернигов, Бахмач, Конотоп. Если противник дошёл до Десны, Киев под угрозой. Это потеря Правобережной Украины.

– Именно.

– Вы считаете этот сценарий вероятным.

Не вопрос. Утверждение. Шапошников смотрел ему в глаза, ждал ответа.

– Возможным. Штабная игра покажет.

– В марте. Тухачевский будет готов.

– В марте. Не позже.

Карбышев тем временем сворачивал чертежи, убирал в тубус. Аккуратно, не торопясь. Каждый лист отдельно.

– Дмитрий Михайлович.

Карбышев поднял голову.

– Рекогносцировка промежуточных рубежей. Кто будет проводить?

– Инженерные части округов. Нужна директива.

– Директива будет. Через Генштаб. Формулировка: «плановые мероприятия по совершенствованию обороноспособности». Без упоминания отхода. Командиры дивизий получают карты, но слова «отступление» не видят.

Карбышев кивнул. Щёлкнул крышкой тубуса.

– Ещё одно, – сказал Сергей. – Инструкция для гарнизонов дотов.

Оба посмотрели на него.

– Когда держаться. Когда отходить. Критерии.

Карбышев нахмурился.

– Товарищ Сталин, гарнизон дота не отходит. Дот – это позиция до последнего.

– Нет.

Слово упало тяжело. Карбышев замолчал.

– Дот, который держится в окружении сутки и сковывает батальон противника, это успех. Дот, который держится трое суток после того, как фронт ушёл на сто километров, это бессмысленная смерть. Мне не нужны мёртвые герои. Мне нужны живые солдаты.

Шапошников медленно кивнул.

– Критерии отхода по пособию Тухачевского. Применить к гарнизонам укрепрайонов. Если противник прорвался на тридцать километров за линию дотов, гарнизон имеет право на отход. Не обязанность, право. Решение принимает командир гарнизона.

Карбышев молчал. Думал.

– Это сложно, – сказал он наконец. – Психологически сложно. Человек, который знает, что может уйти, держится иначе. Вы сами сказали.

– Знаю. Но человек, который знает, что его не бросят, тоже держится иначе. Лучше.

Пауза.

– Включите в инструкцию. Маршруты отхода, точки сбора, порядок уничтожения оборудования. Гарнизон, который отошёл с оружием и документами, это не трусы. Это резерв для следующего рубежа.

Карбышев кивнул. Медленно, но кивнул.

– Борис Михайлович. Рекогносцировка в первую очередь Стырь и старая граница. Днепр вторая очередь, Десна третья. Карты к апрелю. Полная привязка к августу.

– Есть.

– Условие. Группы малые, три-четыре офицера. В штатском. Местным объяснять как геодезическую съёмку. Цель знают только командующие округами.

Шапошников наклонил голову.

Вышли вместе. Карбышев с тубусом под мышкой, Шапошников с портфелем. В приёмной голоса, шелест шинелей. Поскрёбышев провожал до дверей, негромко объясняя порядок пропусков.

Сергей слышал их голоса через неплотно прикрытую дверь. Карбышев что-то говорил Шапошникову, тот отвечал односложно. Два военачальника, которые только что получили задачу, от которой зависят миллионы жизней. И знают это.

Сергей остался один. Шесть страниц Шапошникова лежали на столе. Четыре рубежа. Буг, Стырь, старая граница, Днепр.

Взял карандаш. Написал на полях: «Десна. Пятый. Не забыть».

Ниже добавил: «Инструкция гарнизонам. Право на отход. Карбышев».

И ещё ниже: «Старые УРы. Расконсервация. Контроль апрель».

Положил карандаш и посмотрел на карту. Линия Буга, синяя, тонкая. За ней Польша, за Польшей Германия. Тысяча километров, которые вермахт пройдёт за три недели, если дать.

В той истории прошли. Минск на шестой день. Киев на восемьдесят шестой, после двух месяцев окружения. Смоленск, Вязьма, котлы, миллионы пленных.

Он помнил цифры. Западный фронт потерял в первую неделю триста тысяч человек. Две трети техники. Всю авиацию. Командующего расстреляют через месяц, обвинив в измене.

Укрепрайоны не помогли. Не потому что были плохие. Потому что их обошли. Потому что гарнизоны не знали, что делать, когда фронт рухнул. Потому что приказа на отход не было, а самовольно отходить – расстрел.

Здесь будет иначе. Должно быть иначе.

Двести пятьдесят дотов к маю. Четыре рубежа позади. Пятый, Десна, если дойдёт. Гарнизоны, которые знают, когда держаться и когда отходить. Резервы, которые успеют подойти, потому что каждый рубеж даёт время.

Карбышев. Человек, которого он помнил по другой истории. Генерал, который попадёт в плен под Могилёвом. Который откажется сотрудничать с немцами. Которого заморозят насмерть в Маутхаузене, обливая водой на морозе.

Здесь Карбышев строит доты. Здесь он на своём месте. Здесь он, может быть, доживёт до победы.

Шапошников. Начальник Генштаба, который в той истории проработает до сорок второго, потом уйдёт по болезни. Умрёт от туберкулёза в сорок пятом, за месяц до Победы. Единственный маршал, которого Сталин называл по имени-отчеству.

Здесь Шапошников планирует оборону. Рисует рубежи, считает дни, готовит отход, который не называет отходом. Умный человек. Осторожный. Понимает больше, чем говорит.

Они оба понимают. И Карбышев, и Шапошников. Видят, куда идёт дело. Видят, что готовятся не к победоносной войне на чужой территории, а к чему-то другому. К войне, в которой придётся отступать. К войне, в которой укрепрайоны – не стартовая позиция для наступления, а последняя линия перед катастрофой.

Но не говорят. Потому что говорить такое вслух – опасно. Потому что «пораженческие настроения» – статья. Потому что лучше молчать и делать, чем говорить и сидеть.

Сергей встал, подошёл к карте. Провёл пальцем по линии Буга. Брест, Ковель, Владимир-Волынский. Названия, которые через полтора года станут синонимами катастрофы. Или не станут.

Три-четыре недели вместо трёх дней. Днепр вместо Москвы.

Не победа. Но и не катастрофа.

Он вернулся к столу и придвинул следующую папку. Рапорт Судоплатова из Таллина. Другая война, тихая, без взрывов и дотов. Но тоже война.

За окном темнело. Январский день короткий, к четырём уже сумерки. Снег всё шёл.