Текст книги "Польский поход (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

Глава 12
Кадры

5 октября 1939 года. Москва, Кремль

Шапошников пришёл в семь вечера – точно, как договаривались. Вошёл без стука, сел напротив, положил папку на стол. Папка толстая, в сером картоне, с машинописной наклейкой: «Кадровые решения по итогам операции. Сентябрь 1939».

Кабинет был пуст: Сергей отпустил Поскрёбышева в шесть. Такие разговоры ведут без секретарей, без адъютантов, без свидетелей. Два человека и список фамилий.

– Борис Михайлович. Начнём сверху.

Шапошников раскрыл папку. На первом листе командующие фронтами.

– Тимошенко. Украинский фронт. Задачу выполнил. Темп ниже планового на пятнадцать процентов, но в пределах допустимого с учётом дорог и погоды. Снабжение – проблемы, о которых вы знаете: горючее, транспорт. Но фронт двигался, связь с армиями не терял, потери минимальные. Гродно не его участок.

– Тимошенко на месте. Хороший командующий. Исполнительный, жёсткий, людей знает. Штабная работа – слабее, но для этого у него есть начальник штаба. Дальше.

– Ковалёв. Белорусский фронт. Задачу выполнил. Темп – ниже планового на двадцать процентов. Проблемы с маршевой дисциплиной: Столбцы, перекрёсток. Потеря связи с десятой армией – сорок минут. Гродно – на его участке.

– Ковалёв.

Помолчал. Ковалёв – командарм второго ранга, белорус, невысокий, тихий, из тех командиров, которые не блестят, но и не проваливаются. Средний уровень. На учениях приемлемо. В реальном бою вопрос.

– Ковалёв знал, что Борзилов вошёл в Гродно без пехоты?

– Узнал через три часа после начала боёв. Приказа Борзилову не отменял – к тому времени танки уже были в городе.

– Что предпринял?

– Ускорил выдвижение 101-й стрелковой дивизии. Направил 305-й полк в обход – по вашему приказу, но Ковалёв продублировал и подтвердил.

– Продублировал, – повторил Сергей. – То есть сам не решил. Дождался приказа сверху и передал дальше.

Шапошников не ответил. Не защищал и не обвинял – излагал. Тридцать лет штабной работы приучили к тому, что оценки даёт тот, кто принимает решение, а начальник штаба даёт факты.

– Ковалёв остаётся. Пока. Снимать командующего фронтом через две недели после операции, в которой фронт выполнил задачу: сигнал, который будет прочитан неправильно. Но я его запомнил. Если в следующий раз он будет ждать приказа, когда нужно решать, – снимем. Дальше.

– Командармы. Начну с проблемных.

– Начинайте.

– Комдив Голубев, десятая армия. Потеря связи – четыре часа двадцать минут. Самый длительный перерыв за всю операцию. Голубев не предпринял мер по восстановлению: радисты его штаба перешли на запасную частоту, но не уведомили штаб фронта. Фронт не знал, где десятая армия, четыре часа.

– Голубев.

Знал это имя. Голубев был из старых – гражданская война, кавалерия, потом пехотное командование, потом армейский корпус, теперь армия. Рос по выслуге, без провалов, но и без блеска. Добросовестный, не глупый, но не быстрый. Из тех, кто делает то, что приказали, ровно то, ни больше ни меньше.

– Голубева вниз. На армии ему тесно, на корпусе в самый раз. Верните на корпус. Без публичности, без шума. Перевод, не снятие.

Сделал пометку – коротко, два слова, карандашом: «Корпус. Тихо».

– Комдив Музыченко, шестая армия, Украинский фронт. Задачу выполнил. Темп выше планового. Инициативен: обошёл Львов с юга, когда фронтальное продвижение замедлилось. Потерь три человека, все дорожные аварии. Связь устойчивая. Лично объезжал дивизии на марше.

– Музыченко вверх. Командарм. Если Голубев уходит с десятой – Музыченко на его место.

– Десятая – Белорусский фронт. Музыченко командовал на Украинском. Другое направление, другие люди, другие дороги.

– Именно. Нужен свежий взгляд. Десятая армия стоит на самом опасном участке – от Белостока до Гродно. Прямое направление удара, если ударят с севера. Музыченко – энергичный, инициативный, быстро ориентируется. Голубев на этом месте при реальной угрозе проспит первые сутки.

Шапошников не спросил, откуда Сергей знает про «направление немецкого удара». Привык. Три года – достаточно, чтобы перестать удивляться тому, что «Сталин» знает вещи, которых знать не должен.

– Дальше. Бригады.

– Борзилов. По вашему решению – остаётся на должности. Отчёт о Гродно передан в учебное управление.

– Подтверждаю. Борзилов не трус и не дурак. Но на разборе в «Выстреле» – лично. Пусть расскажет комбатам, как потерял шесть танков в городской застройке. Своими словами, не по бумажке. Ошибка, рассказанная вслух тем, кто её совершил, учит лучше любого устава.

– Осташенко, 305-й полк.

– Орден. Красного Знамени. И перевод на бригаду. Осташенко готовый комбриг. Обход Гродно – не случайность, не везение. Он прочитал обстановку и принял верное решение без связи с вышестоящим штабом. Именно такие командиры нам и нужны.

– Согласен. – Шапошников позволил себе одно слово одобрения. Для него – много.

– Комбаты?

Перевернул лист. Мелкий шрифт, два столбца: «повышение» и «перевод вниз».

– Комбат-два 305-го полка, капитан Дорохов. Марш на Гродно. Выдержал темп, обошёл город, вышел к Неману. Инициатива при отсутствии связи с полком – правильная.

Дорохов. Капитан, шедший по грязи, считавший шаги, посылавший ординарца запомнить обстановку. Сергей его не знал, никогда не видел, никогда не увидит.

Капитан Дорохов принял решение в темноте, без связи, без приказа – и решение оказалось верным. Но Сергей знал об этом из трёх строк донесения: обошёл, вышел к Неману, потерь нет. Остальное в донесении не умещается. Голос, которого не слышал. Лицо, которого не видел. Страх, с которым Дорохов двигал батальон вперёд, не зная, что делается на соседних флангах, – этого там нет. Только результат.

Из результатов он строил армию. Иначе нельзя: людей слишком много, времени мало. Но оставалось одно сомнение, которое он отпускал и которое возвращалось. А если Дорохов – просто везучий Борзилов? Если обход получился случайно, потому что дорога через город оказалась занята? По трём строкам это не проверить. Приходилось доверять выводу.

Это и есть цена должности: решать о людях, не зная людей.

Фамилия лежала на столе.

– Дорохов – на полк. Не сейчас – после курсов. Отправить на «Выстрел», на трёхмесячную программу. Вернётся – получит полк.

– Понял. Комбат-три того же полка, капитан Зубарев. Аналогичная характеристика.

– Аналогично. «Выстрел», потом – полк.

Переворачивал листы. Фамилии шли одна за другой – командиры дивизий, полков, батальонов. У каждого своя история, характер, послужной список. Каждый требует решения.

Комдив Петров, 101-я стрелковая. Подошёл к Гродно с опозданием – на шесть часов отстал от графика. Причина: не организовал марш, колонна растянулась, обоз встал на переправе. Когда прибыл – бои шли уже полдня. Вошёл в город и воевал нормально – но опоздание стоило жизней.

– Петрова на корпус. Не на армию, на корпус. Стрелковый. Он не стратег, он боевой командир: в бою хорош, на марше плох. Пусть командует тем, что видит. Корпус – его потолок.

Начальник связи 4-й армии, полковник Субботин. Перерывы связи – систематические. Не обеспечил резервные каналы, не проконтролировал радистов. Когда оборвалась проводная линия – растерялся, ждал починки вместо того, чтобы перейти на радио.

– Субботин – снять. Перевести в учебный центр связи. Инструктором. Пусть учит других тому, чего сам не умеет делать в поле. Иногда плохой практик – хороший преподаватель.

Отложил лист – взгляд на Сергея короткий, оценивающий. Прямой, не по-штабному.

– Товарищ Сталин. Позвольте замечание.

– Слушаю.

– Список длинный. Двадцать три перемещения. Девять – вниз. Судьбы. Карьеры. Жизни. Некоторые – заслуженные командиры с боевым опытом, с наградами, с репутацией. Голубев, Петров – люди уважаемые. Субботин тоже не последний человек. Их товарищи, сослуживцы, бывшие подчинённые – будут задавать вопросы. Могут воспринять как несправедливость. Многие обидятся.

Слушал. Шапошников говорил медленно, подбирая слова – не из осторожности, а из точности.

– Обиженные – не мёртвые, Борис Михайлович.

Замолчал.

– Голубев обидится, что его вернули на корпус. Жена будет плакать, сослуживцы – шептаться. Неприятно. Но если Голубев останется на армии и в настоящем бою потеряет связь на четыре часа – не на учениях, а с танками в тылу, – то вместо обиженного Голубева будут десять тысяч мёртвых. Я выбираю обиженного.

Шапошников кивнул. Не спорил – и не ожидалось, что будет спорить. Борис Михайлович был согласен; он просто хотел услышать обоснование, чтобы передать его тем, кто будет задавать вопросы.

– И ещё, – сказал Сергей. – Принцип. Не для этого списка – для всех последующих. Снятие – не наказание. Мы не расстреливаем, не сажаем, не позорим. Переводим. Хороший полковник не обязательно хороший генерал. Это не вина, это природа. Человек, дошедший до своего потолка, должен остаться на потолке, а не карабкаться выше и падать. Объясните это – лично, каждому. Не через приказ, не через бумагу. Вызовите, поговорите, скажите: вы хорошо служили, но эта должность вам велика. Вот другая, по силам. Служите дальше.

– Понял.

Встал, прошёлся по кабинету – от стола к окну, от окна к двери. За окном кремлёвский двор, фонари, охрана у ворот. Октябрьский вечер, холодный, тёмный. Листья на брусчатке мокрые, жёлтые.

– Борис Михайлович. Сколько у нас комдивов?

– Действующих – около девяноста.

– Из них – сколько способны командовать дивизией в реальном бою? Не на учениях, не на марше по мирной территории – в бою. С авиацией над головой, с танками в тылу, со связью, которая рвётся каждый час.

Помедлил – вопрос был не риторическим, Сергей ждал числа.

– Треть. Может, чуть больше.

– Тридцать из девяноста.

– Примерно.

– А нужно – девяносто из девяноста. Или хотя бы семьдесят. Где взять сорок комдивов?

– Курсы. «Выстрел», академия Фрунзе. Ускоренные программы. Стажировки.

– И Польша. Этот поход – лучшая аттестация из возможных. Каждый, кто прошёл его, проверен. Не пулями, но дорогами, грязью, связью. Кто справился – на ступень вверх. Кто не справился – на ступень вниз. Не через год, не через два, а сейчас. Пока есть время. Пока ошибки стоят не крови, а карьеры.

Собрал листы, выровнял края, вложил в папку.

– Приказы подготовлю к утру. Всё?

– Почти. Последнее. Найдёнов.

– Начальник связи РККА.

– Найдёнов честный человек. Докладывает как есть, не приукрашивает. Это ценно. Но связь по-прежнему катастрофа. Сорок один час потерь за тринадцать суток, против противника, который не стреляет. Против немцев это смерть. Найдёнов знает проблему, но не может её решить: нет станций, нет радистов, нет денег на производство. Это не его вина, это наша общая. Найдёнова оставить. Дать ему всё, что просит: заводы, людей, валюту на станки. Связь – приоритет номер один. Выше танков, выше самолётов. Потому что без связи танки горят на перекрёстках, а самолёты бомбят своих.

– Понял.

– Идите, Борис Михайлович. Спасибо.

Встал и собрал листы в папку – ровно, без лишних движений, привычка штабного человека: документ должен лежать так, чтобы его можно было найти в темноте. На пороге задержался на секунду – не оборачиваясь – и вышел.

Кабинет опустел. Лампа, окно. За стеклом октябрь, темнота, первый заморозок на брусчатке.

Двадцать три перемещения. Девять вниз, четырнадцать вверх. Наверх: Музыченко, Осташенко, Дорохов, Зубарев. Вниз: Голубев, Петров, Субботин. Борзилов на месте, с отчётом, который будут читать в каждом училище.

Кадры решают всё. Фраза, которую произнёс настоящий Сталин в тридцать пятом году. Сергей не любил цитировать человека, в чьём теле жил, – слишком похоже на карикатуру. Но фраза была точной.

Список лежал на столе – двадцать три фамилии, двадцать три судьбы. Завтра Шапошников начнёт обзванивать. Послезавтра первые приказы. Через неделю новые люди на новых должностях.

Первый акт закончен. Работа продолжается.

Глава 13
Трофеи

12 октября 1939 года. Кубинка, НИИБТ полигон

Ангар пах соляркой, металлом и чем-то ещё – чужим. Немецким. Краска была другая – не советская, матовая зелень «защитного», а немецкая, тёмно-серая, Dunkelgrau, ровная, без потёков, нанесённая заводским способом, не кистью. Месяц назад в этом же ангаре стояли свои, два БТ бок о бок, живые, с прогретыми двигателями. Теперь стоял чужой, разобранный, выпотрошенный. Мелочь. Но из мелочей такого рода складывалось впечатление, которое Сергей уже уловил в рапортах, в наблюдениях офицеров, в коротких записях старшего лейтенанта-танкиста из Бреста: немцы делали вещи аккуратно.

Pz.III стоял посреди ангара – разобранный, выпотрошенный, как рыба на столе повара. Башня снята и лежала отдельно, на деревянных козлах, пушкой вверх. Двигатель извлечён, установлен на верстаке, обложенный ветошью. Трансмиссия рядом, разобранная на узлы, каждый промаркирован бирками с немецкими обозначениями и карандашными пометками по-русски. Катки, гусеницы, торсионы выложены в ряд на бетонном полу. Рация вынута из башни и стояла на отдельном столе, подключённая к питанию, с горящей шкалой.

Работали инженеры. Шестеро, в халатах, с измерительными инструментами, с масляными руками. Лица сосредоточенные, увлечённые, которым дали разобрать чужую игрушку.

Шёл вдоль экспонатов медленно, как по музею. Рядом шёл Тухачевский, в шинели поверх кителя, с непокрытой головой, с тем выражением острого внимания, которое появлялось у маршала при виде техники. Тухачевский любил машины – не как эстет, а как инженер: понимал устройство, видел решения, чувствовал замысел конструктора за каждой деталью.

– Трансмиссия, – сказал Тухачевский, остановившись у верстака. – Вот это главное.

Главный инженер полигона, военинженер первого ранга Коробков, подошёл. Невысокий, плотный, с руками, которые выдавали человека, привыкшего работать не только головой.

– «Майбах» Variorex. Десять передач, полуавтоматическая. Переключение – безударное, без двойного выжима сцепления. Механик-водитель переходит с первой на десятую за двенадцать секунд. На нашем БТ – четыре передачи, переключение с усилием, механик бьёт кулаком по рычагу на третьей.

Присел, посмотрел вплотную, коснулся пальцем шестерни – чистая, полированная, с зубьями, нарезанными станком, которого в СССР не было.

– Точность обработки?

– Зазоры – в пределах сотых долей миллиметра. Наш допуск – десятые. Разница – порядок.

Порядок. Десятикратная разница в точности. Станки хуже. Станкостроение отстаёт. За ним – двадцать лет без мирного развития промышленности: гражданская, разруха, индустриализация с нуля, пятилетки, когда строили быстро, но грубо. Цепочка причин, уходящая в прошлое, до которого Сергей не мог дотянуться.

– Двигатель, – продолжил Коробков. – «Майбах» HL 120 TRM. Двенадцать цилиндров, триста лошадиных сил, бензиновый. Ресурс около трёхсот моточасов. Наш М-17Т на БТ-7 – четыреста пятьдесят лошадиных, но ресурс сто пятьдесят. И перегрев при длительном марше.

– То есть их двигатель слабее, но живёт вдвое дольше, – сказал Тухачевский.

– Да. Другая философия: не максимум мощности, а надёжность. Танк, который доедет до поля боя, полезнее танка, который сломается на марше.

Промолчал. Немцы строили технику для войны, а не для парада. Каждое решение – практическое: не быстрее, а надёжнее, не мощнее, а точнее. Двигатель, который не перегреется. Трансмиссия, которую не нужно бить кулаком. Краска, которая не облезет после первого дождя.

Перешли к рации. FuG 5, танковая рация, компактная коробка, меньше советской 71-ТК в полтора раза. Сергей видел сравнение раций ещё в тридцать восьмом, на заводе Козицкого, – тогда немецкая трофейная из Испании стояла рядом с нашей, и разница била в глаза. С тех пор прошло два года. Советская рация стала лучше – появилась 71-ТК-3, компактнее, надёжнее. Но немцы за те же два года ушли дальше.

– Дальность? – спросил Сергей.

– Устойчивая связь до шести километров на ходу, в движении. Наша 71-ТК-3 три-четыре на стоянке, на ходу полтора-два. В условиях помех ещё меньше.

– Помехоустойчивость?

Замялся.

– Значительно выше. У них – кварцевая стабилизация частоты. У нас – нет. Они держат частоту, мы плывём.

Повернулся к Сергею – молча.

– Дальше, – сказал Сергей.

Оптика. На отдельном столе, на бархатной подложке лежали немецкий танковый прицел TZF 5a и советский ТОП. Рядом бинокли, стереотрубы, командирские перископы – всё с бирками, с описаниями.

– Возьмите. – Коробков протянул немецкий прицел.

Приложил окуляр к глазу. Мир прыгнул навстречу – резко, чётко, как фотография. Перекрестье тонкое, точное, с дальномерной шкалой. Поле зрения широкое. Светосила – даже в полутёмном ангаре картинка была яркой, контрастной.

Переложил в другую руку советский ТОП. Тот же ангар, те же предметы – но мутнее, тусклее, перекрестье толще, края замыленные. Разница, которую нельзя объяснить словами. Только глазами, переводя взгляд с одного окуляра на другой.

– «Цейсс», – сказал Коробков. – Стекло шоттовское, обработка – ручная полировка на финишном этапе. Просветление линз – их технология, мы только начинаем осваивать. Разница в светопропускании до тридцати процентов.

– Можем повторить? – спросил Тухачевский.

– Повторить – можем. За два-три года, если поставить задачу ГОМЗ и Загорскому заводу. Но «повторить» – значит получить то, что у немцев есть сегодня. За два-три года они уйдут ещё дальше.

Произнёс это без вызова, просто – как инженер, понимающий масштаб отставания.

Поставил прицелы на стол. Повернулся к дальнему углу ангара, где стояла вторая выставка – поменьше, победнее. Польские трофеи.

Здесь было скромнее: карабин Mauser wz.29, пулемёт Browning wz.28, противотанковое ружьё – длинное, нелепое, с прикладом, рассчитанным на человека крупнее среднего поляка. Но среди всего этого – одна вещь, ради которой стоило ехать в Кубинку.

Зенитная пушка. 40-мм «Бофорс», шведского производства, на четырёхколёсном лафете. Поляки выпускали её по лицензии на арсенале в Стараховице; ствол длинный, тонкий, элегантный, с дульным тормозом и оптическим прицелом. Автоматика газоотводная, скорострельность сто двадцать выстрелов в минуту. Потолок три с половиной тысячи метров. Лучшая зенитка калибра в мире. Так считали шведы, и шведы были правы.

Обошёл пушку, присел, заглянул снизу – на механизм вертикальной наводки, на поворотный круг. Встал, посмотрел в прицел.

– Качество, – сказал он. – Шведское.

– Шведское, – подтвердил Коробков. – Поляки делали по лицензии, но ключевые узлы, стволы и прицелы, получали из Швеции. Собственное производство: корпуса, лафеты, расходники.

– Можем скопировать? – спросил один из инженеров, молодой, с азартом в глазах.

Ждал этого вопроса. Он звучал на каждом смотре трофейной техники, при каждой встрече с конструкторами, на каждом совещании: «можем скопировать?» Рефлекс догоняющей промышленности – увидел чужое, хорошее, потащил к себе, разобрал, срисовал. Логика понятная, соблазнительная. И почти всегда – ошибочная.

– Копировать не будем, – сказал Сергей.

Инженер удивлённо поднял голову.

– Копия всегда хуже оригинала. Вы разберёте пушку, снимете чертежи, воспроизведёте размеры. Но не воспроизведёте сталь – у шведов другая, легированная, по их рецепту. Не воспроизведёте станки, на которых обрабатывался ствол, – у нас таких нет. Не воспроизведёте оптику прицела – это «Бофорс», шведский завод, ручная сборка. В итоге получите пушку, которая выглядит как «Бофорс», стреляет хуже, ломается чаще и стоит дороже.

Слушал, чуть повернув голову – поза человека, который слышит то, что сам думал, но в чужой формулировке. Коробков молчал с выражением человека, который знал это, но не решался сказать.

– Лицензия, – сказал Сергей. – Покупаем у шведов лицензию на производство. Вместе с лицензией технологическую документацию, спецификации на материалы, образцы инструмента. Если нужно, посылаем инженеров в Швецию, на завод, на стажировку. Учимся делать так, как они. Не срисовываем – осваиваем.

– Шведы продадут? – спросил Тухачевский.

– Шведы – нейтральные. Торгуют со всеми. Продали лицензию полякам, продадут нам. Вопрос цены. Цена будет – деньги есть.

Деньги есть: Тамдытау. Золото, о котором не знал никто из присутствующих, кроме Сергея. Добыча пошла в августе, первые партии уже в Москве. Через полгода превратится в валюту, валюта – в станки, станки – в зенитки. Длинная цепочка, каждое звено которой тянется месяцами. Но звенья уже ковались.

– И ещё, – продолжил Сергей. – Лицензия не только пушка. Лицензия – школа. Инженеры, которые освоят шведскую технологию, потом сделают свою. Лучше. Потому что будут понимать принципы, а не копировать формы. Копировщик воспроизводит ошибку вместе с решением. Инженер, обученный методу, находит новое решение.

Молодой инженер промолчал. Лицо задумчивое, не обиженное.

Отошёл от «Бофорса» к немецкому танку и стоял перед разобранной трансмиссией, руки за спиной, голова чуть наклонена – поза, в которой Сергей видел его десятки раз: маршал думал.

– Товарищ Сталин, – сказал Тухачевский, не оборачиваясь. – Трансмиссия «Майбах» – тоже лицензия?

– Нет. Трансмиссию копировать бессмысленно, лицензию не продадут. Немцы не шведы. Но принцип – полуавтоматическое переключение, безударная работа – можно реализовать самим. У Кошкина на А-34 трансмиссия слабое место, он знает. Передайте ему результаты осмотра, пусть посмотрит немецкие решения. Не для копирования, для понимания.

– Передам.

Обход закончился через два часа. Сергей и Тухачевский вышли из ангара на воздух – октябрьский, резкий, с запахом палой листвы и мокрой земли. Полигон лежал за забором: поле, мишени, бетонные стенки для обстрела. Где-то вдали стучал пулемёт – испытания, рутина.

– Михаил Николаевич. Общее впечатление.

Помолчал, подбирая формулировку – маршал знал цену слову и знал, что его слова будут услышаны.

– Мы отстаём. – Он помолчал. – Не катастрофически, но системно. Отдельные образцы у нас не хуже: пушка Ф-22, танк КВ, штурмовик Ильюшина – когда доведут. Но система хуже. Связь, оптика, трансмиссии, качество серийного производства. Всё, что требует точности, надёжности, стандартизации. Немцы – индустриальная нация с полувековой традицией точного машиностроения. Мы двадцать лет назад пахали сохой.

– Двадцать лет, – повторил Сергей. – И время на исходе.

– Не всё можно наверстать. Рации – можно, если завод заработает на полную. Оптику – частично. Трансмиссии – нет. Кошкин не успеет переделать КПП на А-34 к серии, это полгода работы минимум.

– Значит, А-34 пойдёт в серию с плохой трансмиссией.

– Пойдёт. И танкисты будут бить кулаком по рычагу. Но пушка семьдесят шесть миллиметров, броня наклонная, дизель. Против «тройки» – подавляющее преимущество в огне и защите. Трансмиссию доработаем в серии, по ходу.

Умел останавливаться там, где идеал становился врагом возможного: воевать будем тем, что есть, улучшать по ходу. Ждать идеала – роскошь без срока годности.

– Список, – сказал Сергей. – Мне нужен от вас список: что покупаем, что делаем сами, что откладываем. По каждому образцу, увиденному сегодня. С приоритетами и сроками. Через неделю.

– Будет.

Машина ждала у КПП. Власик стоял у двери, молчаливый, привычный. Сергей сел, откинулся на спинку. Машина тронулась – через КПП, на шоссе, к Москве.

За окном лес, жёлтый, прозрачный, осенний. Деревья стояли голые, листва почти облетела, и сквозь стволы было видно далеко: поля, деревни, дым из труб. Мирный пейзаж, мирный октябрь. И где-то за этим пейзажем – танки с безударной трансмиссией и рациями на каждой башне, которые однажды поедут на восток. Их должны встретить не пустые дороги, а окопы, минные поля и семидесятишестимиллиметровые стволы, наведённые через оптику, которая пока ещё хуже «Цейсса».

Пока.