Текст книги "Польский поход (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

Всё решаемо. Паспорта – дело техники, бланк, печать, подпись ОТК. Ремкомплекты просчитать, заказать, упаковать. Инструкция, нарисует Федотов, у него рука лёгкая, чертежи как в учебнике. Фильм, договорится с киногруппой, снимут за неделю. Саенко и Гринберг, письмо на Ижорский и «Большевик», со ссылкой на записку Сталина, отпустят. Врач, сходить, анализы сдать, послушают, постучат, скажут: переутомление, отдохните. Отдохнуть некогда, но анализы сдать можно.

План по месяцам. Январь – десять машин. Февраль – пятнадцать. Март – двадцать. К маю пятьдесят. Дальше темп: летом по десять-двенадцать, осенью по двадцать. К июню сорок первого выйдет на нужную цифру. Можно, если люди не подведут, если станки придут, если он сам не подведёт.

Поезд тронулся. Мягко, почти незаметно. За окном Казанский вокзал поплыл назад, потом Москва, серая, заснеженная, с трамваями и очередями, с Кремлём вдали, с куполами церквей, припорошёнными снегом. Москва, где в кабинете с картой на стене человек, который знает, когда начнётся война, сказал: «Запускайте».

Кошкин закрыл блокнот. Прислонился к стенке вагона. Закрыл глаза.

Четырнадцать поломок. Триста танков. Восемнадцать месяцев.

Успеем. Если Бог даст. Если железо выдержит. Если люди не сломаются.

Успеем.

За окном мелькали столбы, леса, деревни. Поезд набирал скорость. Харьков через ночь, завод через день, работа через час после возвращения.

Танк ждать не будет.

Глава 26
План эвакуации

30 ноября 1939 года. Москва, Кремль

Вознесенский пришёл с двумя портфелями. Сергей видел его дважды на заседаниях Совнаркома и один раз на приёме в честь годовщины Октября, мельком, через зал, рукопожатие и три фразы. Но записку в сорок страниц прочитал целиком, и записка сказала о человеке больше, чем рукопожатие.

Тридцать шесть лет. Председатель Госплана, самый молодой в правительстве. Ленинградец, экономист, в тридцать три заместитель председателя Совнаркома. Карьера, от которой у других заняла бы жизнь. Очки в тонкой оправе. Костюм неновый, но чистый, воротничок накрахмален. Сидел ровно, как на экзамене, не откинувшись в кресле.

Портфели положил на стул рядом, не на стол. Дистанция. Сел ровно, руки на коленях. Ждал.

– Николай Алексеевич, я прочитал вашу записку, – сказал Сергей. – Цифры хорошие. Выводы – нет.

Вознесенский не дрогнул. Другой бы начал оправдываться или переспрашивать. Этот подождал секунду, спросил:

– Что именно не устраивает?

– План промышленного производства на сороковой год. Двадцать шесть процентов роста по тяжёлой промышленности. Шестнадцать по оборонной. Хорошие цифры. Реалистичные. Проблема в другом: это мирный план.

– Мирный?

– Мирный. Построен из допущения, что производство идёт в нормальном режиме, заводы стоят на своих местах, снабжение не прерывается, рабочие ходят на смену. Всё правильно… пока правильно. А если нет?

Вознесенский снял очки, протёр стекло. Жест не нервный, привычный, дающий секунду на размышление.

– Вы говорите о мобилизационном варианте.

– Говорю.

– Мобилизационный план существует. Мобплан двадцать три, утверждён в марте. Перевод промышленности на военные рельсы: танки вместо тракторов, снаряды вместо кастрюль. Сроки перехода: от трёх до шести месяцев в зависимости от отрасли. По нему работают все наркоматы.

– Я знаю. Читал. Хороший план, если война начнётся по расписанию. Угрожаемый период, мобилизация, развёртывание. Три-шесть месяцев на перестройку. А если не будет трёх месяцев?

Вознесенский надел очки. Смотрел внимательно, не настороженно, а именно внимательно. Считал.

– Что вы имеете в виду?

Сергей встал. Подошёл к карте. Провёл ладонью по западной границе: от Мурманска до Одессы. Долгая линия, четыре тысячи километров.

– Назовите мне заводы, которые стоят западнее линии Ленинград, Москва, Тула, Харьков.

Вознесенский не стал доставать документы. Знал наизусть.

– Авиационные: номер двадцать один в Горьком, это восточнее. Но номер сорок три в Киеве. Номер сто тридцать пять в Харькове. Номер двадцать девять в Запорожье, моторный, делает двигатели для всей фронтовой авиации.

– Дальше.

– Танковые: Харьковский паровозостроительный, завод сто восемьдесят три, Кошкин. Кировский в Ленинграде. Мариупольский, броневой лист.

– Дальше.

– Артиллерийские: «Большевик» в Ленинграде. Номер тринадцать в Брянске. Пороховой в Шостке. Патронный в Луганске. – Он перечислял ровно, как читал ведомость, завод за заводом, город за городом. – Оптико-механический в Ленинграде: прицелы, бинокли, перископы. Подшипниковый в Москве, единственный в стране. Электротехнические: Харьков, Запорожье, Днепропетровск.

– Достаточно, – сказал Сергей. – Теперь ответьте на один вопрос. Что произойдёт с промышленным производством, если в первые недели войны мы потеряем территорию западнее этой линии?

Тишина. За окном едва слышно шуршал снег. Вознесенский провёл пальцем по переносице. На этот раз медленнее.

– Потеря шестидесяти-шестидесяти пяти процентов производства алюминия. Сорок-сорок пять процентов стали. Тридцать пять процентов производства вооружений. Авиамоторный завод в Запорожье: это треть двигателей. Харьков: половина танков. Ленинград: четверть артиллерии.

– А подшипниковый?

– Московский ГПЗ-1. Единственный. Восемьдесят процентов подшипников в стране.

– Если он встанет?

– Встанет всё. Танки, самолёты, станки, паровозы. Подшипник: деталь, без которой не крутится ничего.

Сергей вернулся к столу. Сел. Сцепил пальцы.

– Николай Алексеевич, мне нужен другой план. Не вместо мобилизационного, в дополнение к нему. План перемещения промышленности.

Вознесенский молчал. Не от непонимания, а от масштаба.

– Перемещения, – повторил Сергей. – Для каждого крупного завода западнее линии Москва, Тула, Воронеж. Список того, что можно вывезти: оборудование, кадры, задел. Для каждого: площадка на Урале, в Сибири, в Средней Азии. Маршрут, железнодорожный, с указанием пропускной способности узловых станций. Сроки демонтажа, погрузки, перевозки, развёртывания на новом месте.

– Вы понимаете, – Вознесенский заговорил медленно, выбирая слова, – что такой план подразумевает, что мы допускаем потерю западных областей.

– Да.

– Это… не принято. Доктрина предполагает, что война будет вестись на территории противника.

– Я не предлагаю менять доктрину. Я предлагаю иметь запасной вариант. Называйте это как угодно: мобилизационное резервирование, дублирование производственных мощностей, создание промышленной базы на востоке. Формулировку выберите сами. Но суть – эвакуационный план.

Вознесенский достал из портфеля блокнот. Открыл чистую страницу. Карандаш, остро заточенный, как у чертёжника, заскрипел по бумаге.

– Масштаб?

– Все предприятия первой категории: танковые, авиационные, артиллерийские, моторные, боеприпасные, подшипниковые. Это первый круг. Второй: металлургия: броневой прокат, качественные стали, алюминий. Третий: снабженческие: пороховые, патронные, взрывчатых веществ.

– Это сотни заводов.

– Двести, двести пятьдесят по первому кругу. Остальные по мере проработки.

– Площадки на востоке?

– Есть. Не все, но основа есть. Челябинский тракторный: готовая площадка для танкового производства. Магнитогорск, сталь. Свердловск, машиностроение. Новосибирск, авиация. Куйбышев тоже. Ташкент для тех, кому нужно дальше. Нужно понять, что из существующего можно расширить, а где строить с нуля.

Вознесенский писал быстро, мелко. Не стенограмму, а ключевые слова, по которым потом восстановит разговор целиком. Сергей узнал эту манеру: так работал Тевосян, так работал Шапошников. Люди, у которых память была рабочим инструментом.

– Сроки демонтажа, – продолжил Сергей. – Для каждого завода: две цифры. Первая: сколько дней на демонтаж ключевого оборудования. Не всего, ключевого. Станки, прессы, уникальные агрегаты. То, что нельзя произвести заново быстрее, чем перевезти. Вторая: сколько эшелонов и сколько суток на перевозку.

– Пропускная способность – узкое место, – сказал Вознесенский. – Восточный ход Транссиба: двадцать четыре пары в сутки. Если грузить одновременно три-четыре завода, забьём магистраль за неделю.

– Значит, нужен график. Очерёдность. Кого первым, кого вторым. Критерий: не размер завода, а критичность продукции. Подшипниковый раньше мебельной фабрики. Моторный раньше швейной.

– Это понятно. Вопрос другой: строить площадки на востоке заранее?

Сергей помедлил. Строить заранее значит тратить ресурсы, которых и так не хватает. Не строить значит, когда начнётся, заводы будут прибывать в чистое поле.

– Фундаменты, – сказал он. – Подъездные пути, подключение к электросети и воде. Для десяти-пятнадцати ключевых площадок. Это можно подать как расширение промышленной базы на востоке – плановое, мирное, в рамках третьей пятилетки.

– Стоимость?

– Посчитайте. Но не в рублях, а в месяцах. Сколько месяцев мы выиграем, если на площадке уже есть фундамент, рельсы и столбы с проводами, когда приедут станки?

Вознесенский поставил точку. Поднял голову.

– Три-четыре месяца на каждом заводе. Если фундамент готов и подведены коммуникации, развёртывание: шесть-восемь недель. Если с нуля: четыре-пять месяцев.

– Четыре месяца. В войну это вечность.

– Кто будет знать о плане?

– Вы. Я. Молотов, в общих чертах. Микоян по снабженческой части. Наркомы, каждый по своему ведомству, без общей картины. Полную версию: только Госплан.

– Режим секретности?

– Высший. Литера «ОВ», особой важности. Рабочее название: «Мобилизационный резерв восточных округов». Ни слова «эвакуация» в документах. Ни слова «отступление». Дублирование. Резервирование. Создание промышленной базы.

Вознесенский закрыл блокнот. Убрал в портфель. Сидел молча, глядя на стену с разметкой границ.

– Вы ждёте войну, – сказал он.

– Жду.

– И ждёте, что будет тяжело.

Сергей не ответил. Посмотрел на Вознесенского через стол. В другой истории этот человек в сорок первом организовал эвакуацию полутора тысяч заводов за полгода. Без подготовки, без площадок, без графиков. Станки ставили на мёрзлую землю. Крыши достраивали, когда цеха уже работали. Рабочие жили в землянках. Это был подвиг, о котором не снимали кино. Он стоил столько жизней, что считать их не хватало бухгалтеров.

– Будет тяжело, – сказал Сергей. – Но мы можем подготовиться. И чем больше мы сделаем сейчас, тем меньше людей будут жить в землянках потом.

Вознесенский встал.

– Сроки?

– Первый вариант плана: к февралю. Двести заводов, площадки, маршруты, график. Черновой. Полную версию с расчётами пропускных способностей, к маю. И отдельно, до конца декабря, список пятнадцати первоочередных площадок, где нужно начинать строить фундаменты. Этот список, мне лично.

Вознесенский записал. Поставил точку.

– И, Николай Алексеевич, – Сергей поднялся, протянул руку. – Это самое важное, что вы сделаете за всю жизнь. Важнее любых пятилетних планов. Вы поймёте потом.

Вознесенский пожал руку. Крепко, сухо. По-деловому. Собрал вещи и вышел.

Сергей стоял у карты. Синяя линия Буга: доты Карбышева, ещё не построенные. Красный пунктир Москва, Тула, Воронеж. Граница того, что можно потерять. Чёрные точки городов. Харьков, Запорожье, Киев, Днепропетровск, Ленинград. Каждая точка – заводы, люди, станки. Каждая может стать пустым местом за месяц, если всё пойдёт как в прошлый раз.

Не пойдёт. Для этого план. Для этого фундаменты на Урале, рельсы до площадок, столбы с проводами. Для этого записи Вознесенского с мелким почерком и словами, которых нет в доктрине.

Сергей сел за стол, придвинул записку Шапошникова: «Соображения по системе обороны западных рубежей». Два документа рядом. Оборона и отступление. Щит и запасной план на случай, если щит не выдержит.

Глава 27
Подписи

1 декабря 1939 года. Москва, Кремль

Молотов доложил в десять утра. Вошёл без портфеля: только тетрадь и три листа, сколотые скрепкой. Сел на обычное место, положил тетрадь параллельно краю. Карандаш рядом.

– Все подписали.

Сергей поднял голову от бумаг. Ждал подробностей.

– Эстонцы: вчера, в четырнадцать ноль-ноль. Посол Рэй принял ноту двадцать седьмого утром, запросил инструкций из Таллина. Пятс тянул двое суток, потом принял все три пункта. Без оговорок.

– Без торга?

– Без. Я ожидал, что попросят хотя бы уменьшить контингент или ограничить зону работы НКВД. Нет. Подписали как есть. Думаю, покушение их напугало больше, чем нота. Если собственные граждане стреляют в Сталина из эстонского оружия, последствия непредсказуемы. Лучше отдать немного контроля, чем потерять всё.

– Латвия?

– Ульманис торговался. Как и предполагали. Двадцать восьмого попросил отсрочку: «для консультаций с парламентом». Парламент у него декоративный, но формальность соблюдена. Двадцать девятого передал через посла встречное предложение: контингент увеличить, единое командование – да, но оперативную работу НКВД ограничить Ригой и Даугавпилсом, не на всей территории.

– Ответили?

– Ответили: нет. Ограничение сводит к нулю смысл третьего пункта. Террористы не обязаны находиться в Риге. Ульманис подумал ночь и утром подписал. Без ограничений.

– Литва?

Молотов позволил себе тень улыбки. Едва заметную, уголком рта.

– Литовцы промолчали и подписали. Как я говорил. У них Вильнюс. Одного слова «пересмотр» в контексте территориальных договорённостей достаточно, чтобы любая нота была принята за час. Сметона подписал двадцать девятого, раньше латышей.

Сергей взял три листа. Протоколы: на русском и на языке каждой страны. Подписи, печати, даты. Одинаковый текст, три разных истории согласия: страх, торг и тихая покорность.

– Жуков?

– Директива готова. Особый Прибалтийский округ, штаб: Рига. Жуков назначен командующим. Ему сообщили вчера вечером, он просил передать: прибудет в Ригу четвёртого декабря. Просит три дня на формирование штаба в Москве.

– Три дня, нормально. Кого берёт?

– Начальник штаба, полковник Кленов. Начальник оперативного отдела, майор Трухин. Начальник разведки, майор Ершов. Связь, капитан Гаранин, из тех, кого Найдёнов хвалил после польской операции.

Сергей запомнил фамилии. Кленов, Трухин, Ершов – никого не знал. Гаранин: если Найдёнов хвалил, значит, связист толковый, а толковых связистов в РККА можно пересчитать по пальцам.

– По НКВД?

– Берия выделяет оперативную группу. Двенадцать человек, старший: капитан Судоплатов. Задача: розыск остатков Кайтселийта, проверка военных складов, установление связей с Абвером. Работают через наши базы, не через эстонскую полицию.

– Судоплатов, – повторил Сергей. Имя он знал. – Хороший выбор.

Молотов не спросил, откуда Сталин знает Судоплатова. Раньше спросил бы. Теперь нет. Привык.

– Что по задержанному?

– Меркулов продолжает допросы. Задержанный дал второе имя: Тоомас Карк, уроженец Валга, бывший унтер-офицер эстонской армии. Служил в Кайтселийте до расформирования. Называет организатора: некий «Тынис», фамилию не знает или не даёт. Утверждает, что финансирование шло из Таллина, от частных лиц. На вопрос о связи с немцами – молчит.

– Молчит – значит, есть что молчать.

– Или боится больше немцев, чем нас.

Сергей сложил протоколы в стопку. Три страны, три подписи. Сорок тысяч бойцов в Эстонии, тридцать в Латвии, двадцать пять в Литве. Единый штаб. НКВД на месте. Де-факто: военный округ. Де-юре: «координация безопасности».

К лету сорокового, когда Франция падёт и Европе станет не до Прибалтики, следующий шаг. Но это потом. Сейчас – достаточно.

– Вячеслав Михайлович. По линии наркоминдела: никаких торжественных заявлений. Протоколы подписаны, но не публикуются. Газеты – ничего. ТАСС – ничего. Если спросят иностранные корреспонденты – «рутинные консультации по обеспечению безопасности в рамках существующих договоров».

– Понял, – сказал Молотов. – Рутинные консультации.

– Именно. Чем меньше шума, тем крепче результат.

Молотов убрал тетрадь. Встал. У двери обернулся.

– Немцы заметят.

– Немцы уже заметили. Риббентроп запросит объяснений через неделю. Ответим то же самое: безопасность, террористы, рутинные консультации. Риббентроп не поверит, но ему нужен пакт, а пакт важнее трёх прибалтийских республик. Проглотит.

– Проглотит, – согласился Молотов. Вышел.

Жуков пришёл в три. Без вызова, сам попросил приём через Поскрёбышева.

Вошёл быстро, сел, не дожидаясь приглашения. Широкий шаг, плотная фигура, лицо, будто вырубленное из чего-то твёрдого. Сергей жест не сделал – Жуков не ждал.

– Четвёртого еду, – сказал Жуков. – Штаб формирую здесь, в Москве.

– Знаю. Молотов доложил.

– Молотов доложил по дипломатической части. Я по военной.

Сергей кивнул.

– Базы. Я был в Эстонии в октябре. Палдиски: голое место. Казармы бывшие эстонские, на роту, а у нас батальон. Люди спят в две смены. Склады: открытые, под навесами. Если в первый же день прилетит бомбардировщик, мы теряем всё. Нужно строить: казармы, склады, укрытия, капониры для техники.

– Сколько?

– По Эстонии четыре объекта: Палдиски, Хаапсалу, Ласнамяэ, запасной аэродром южнее Таллина. По Латвии три: Лиепая, Вентспилс, база под Ригой. По Литве два: Алитус и Вильнюс. Итого девять. На каждом: казарменный фонд, крытые склады, хотя бы земляные укрытия для техники. Срок – до лета.

– Стоимость?

– Не считал в рублях. Считал в людях и материалах. На каждый объект: сапёрная рота и стройматериалы. Девять рот, это сапёрный батальон с усилением. Бетон, лес, скобяные, по линии Хрулёва. Если дадите батальон и материалы к январю, к июню основное готово.

– Дадим. Через Шапошникова, по линии Генштаба. Оформите заявку, завтра, до отъезда.

– Уже написал. – Жуков достал из планшета два листа, положил перед Сергеем. Текст плотный, без полей. – Заявка и схема размещения. Красным: первая очередь, синим: вторая.

Сергей взял листы. Жуков приехал с готовой заявкой – не после назначения, не после осмотра, до. Знал, что назначат.

– Связь. Сейчас между базами проводная, через эстонскую телефонную сеть. Это значит: каждый разговор слушают эстонцы. Каждый. Нужна своя радиосеть, закрытая. Четыре узла: Таллин, Рига, Каунас, и один выносной, резервный, на случай если основной накроют. Гаранин обещает развернуть за три недели, если получит пять радиостанций РАТ и два комплекта ЗИП.

– Пять РАТов. Найдёнов даст. Скажите от моего имени.

– Скажу. – Жуков помолчал секунду. – Учения. Хочу провести окружные в марте. Тема: отражение десанта на побережье. Настоящие, с выводом войск в поле, с боевыми стрельбами. Эстонцев не приглашаем, латышей тоже. Наши войска, наша территория баз, наш план.

– Эстонцы заявят протест.

– Пусть заявляют. По договору мы имеем право на боевую подготовку в зоне баз. Учения – боевая подготовка. Если они не хотят, чтобы мы стреляли, пусть не подписывали договор.

– Учения в марте – согласовано. План мне до пятнадцатого февраля.

Жуков встал. Не поблагодарил. Забрал планшет, застегнул ремень.

– Разрешите?

– Идите. И, Георгий Константинович, связь с Москвой каждый день. Не через эстонцев, через свою сеть. Лично мне: раз в неделю, по пятницам.

– Понял.

Козырнул коротко и пошёл к двери.

Сергей остался один. Достал из ящика карту, рабочую, с карандашными пометками. Три новые точки, поставленные пять дней назад: Таллин, Рига, Каунас. Теперь – штабы.

К лету прибалтийские базы будут позициями: с дотами, складами, аэродромами и людьми, которые знают каждую дорогу от Палдиски до Каунаса. Жуков сделает – это Сергей понял ещё по заявке, написанной до назначения.

Сергей свернул карту. Убрал в ящик, запер на ключ.

Первое декабря. Первый день зимы. Снег за окном лежал тонким слоем: ночью подморозило, и кремлёвский двор побелел, как чистый лист. К вечеру затопчут.

Он придвинул к себе следующую папку: сводка Генштаба по западной группировке вермахта. Тухачевский обещал доклад к декабрю. Пора напомнить.

Глава 28
Снег

2 декабря 1939 года. Ближняя дача.

Яков позвонил накануне вечером. Спросил осторожно, как человек, который не уверен, что звонит вовремя: «Отец, ты будешь на даче в воскресенье?» Сергей сказал: буду. Яков помолчал секунду, потом: «Мы приедем, если не против. С Галей. Светлана говорит, она ещё не видела снега по-настоящему».

По-настоящему. Галя родилась в апреле тридцать седьмого, и всё, что она видела зимой, видела из окна или с рук, закутанная так, что и не разберёшь, снег там за стеклом или просто белое. Третий год. Самый возраст, когда мир ещё удивляет.

Сергей приехал рано, до девяти. Охрана открыла ворота, кивнула молча, как всегда. Декабрь выдался сухой, без оттепелей: снег лежал плотный, синеватый в тени деревьев и слепяще белый там, где его уже тронуло утреннее солнце. Берёзы вдоль дорожки стояли без листьев, чёрные ветки на белом, как чернила на бумаге.

Валентина протопила с ночи. Дом встретил теплом и запахом пирогов: она пекла с утра, не спрашивая, будут ли гости, просто знала, что воскресенье – это пироги. Двадцать лет в этом доме, сначала при одном хозяине, теперь при другом; Сергей так и не понял до конца, видит ли она разницу.

Он прошёл в кабинет, сел, открыл папку с бумагами – и закрыл. Воскресенье. Папка подождёт.

В начале одиннадцатого во дворе захрустел снег под колёсами. Сергей вышел на крыльцо.

Яков выбирался из машины первым. За ним Юля с Галей на руках: девочка была замотана в столько слоёв, что напоминала кочан капусты: шубка, шарф, шапка с помпоном, поверх шапки ещё платок. Юля поставила её на снег, придержала за плечи.

Галя посмотрела вниз.

Потом подняла ногу и опустила в снег. Нога провалилась почти по колено. Галя уставилась на то место, где только что была нога. Потом на Юлю. Потом снова на снег.

– Белое, – сказала она.

– Снег, – сказала Юля.

– Белое, – повторила Галя, уже увереннее, как будто это многое объясняло.

Яков поймал взгляд Сергея. Не улыбнулся – только чуть дёрнулся угол рта. За восемь месяцев после Халхин-Гола из него ушло что-то напряжённое, то, что раньше сидело в нём постоянно, даже когда он молчал. Теперь молчал иначе.

– Здравствуй, отец.

– Здравствуй. Дорога нормально?

– Нормально. Светлана ещё не приехала?

– Скоро будет.

Они стояли на крыльце и смотрели, как Галя пробует снег. Пробовала методично: наступала, смотрела на след, отступала, наступала рядом, сравнивала. Потом нагнулась, подобрала горсть, понюхала. Понюхала ещё раз.

– Холодное, – сообщила она маме.

– Холодное, – согласилась Юля.

Галя сунула снег в рот. Юля успела перехватить только половину.

– Нельзя, – сказала Юля.

– Вкусное.

– Всё равно нельзя.

Галя обдумала это противоречие. Потом выплюнула снег с видом человека, который сделал правильный вывод, но сохранил при этом достоинство.

Сергей спустился с крыльца. Снег скрипел под сапогами, тот особый декабрьский скрип, сухой, короткий, который бывает только при морозе. Галя услышала, обернулась. Посмотрела на его следы. На свои. На его.

– Деда, – сказала она. – Топ-топ.

– Топ-топ, – согласился Сергей.

Галя взяла его за палец – не за руку, именно за один палец, двумя своими ладонями, и потянула. Куда тянула, было неясно. Просто вперёд, туда, где снега было больше.

Светлана приехала в половине двенадцатого, выскочила из машины раньше, чем та остановилась. Шапка набекрень, коса выбилась. Увидела Галю, которая к тому времени уже ползала по сугробу у забора, и кинулась туда же, не заходя в дом.

– Галя, смотри! – Светлана взяла снег, слепила кое-как и запустила в берёзу. Снег рассыпался на полдороге. – Надо вот так, плотнее.

Галя смотрела на неё с серьёзностью учёного, наблюдающего новый опыт.

– Снег не держится, – объяснила Светлана. – Слишком сухой. Надо дышать на него.

– Зачем? – спросила Галя.

– Чтобы липкий стал.

Галя взяла снег, подышала на него с сосредоточенным видом. Снег не стал липким, рассыпался.

– Не получается, – сообщила она.

– Ещё.

Они дышали на снег вдвоём, обе согнувшись над горстью, которую Светлана держала в ладонях. Сергей стоял в трёх шагах и не двигался. Яков подошёл, встал рядом.

– Она в прошлом году была слишком маленькой, – сказал Яков тихо. Не объяснение, просто мысль вслух.

– Знаю.

– Ты помнишь, как Светлана первый раз увидела снег?

Сергей не помнил. Светлана в тридцать шестом была уже десятилетней девочкой, которая снег, конечно, видела.

– Нет, – сказал он.

Яков кивнул, как будто ожидал этого ответа.

– Я тоже не помню. Первое, что помню – как ты читал мне что-то. Что-то длинное. Я не понимал слов, но слушал голос.

Сергей промолчал. Яков говорил редко о детстве, и когда говорил, всегда с этой осторожностью, как будто проверял, не хрустнет ли под ногами.

– На Халхин-Голе подумал: может, не так важно, было ли это. Важно, что помню.

Светлана с Галей добились своего: снег наконец слепился, неровный, больше похожий на кусок льда, чем на снежок. Галя держала его обеими руками, торжественно, как флаг.

– Получилось! – закричала Светлана.

Галя посмотрела на снежок. На Юлю. На Сергея.

– Деда, держи.

Сергей поймал снежок. Тот немедленно развалился в ладонях.

– Сломал, – сказала Галя с упрёком.

– Растаял.

– Сломал, – повторила Галя непреклонно.

Светлана засмеялась. Яков тоже, неожиданно, открыто. Сергей редко слышал его смех, и каждый раз немного удивлялся тому, что он у него такой же, молодой.

Юля позвала с крыльца обедать. Галя категорически отказалась идти в дом. Пришлось уговаривать пять минут, потом объяснять, что снег никуда не денется, потом пообещать, что после обеда снова выйдут. Галя проверила это обещание взглядом, в котором было недоверие пополам с готовностью поверить, и пошла.

За столом было тесно и шумно, насколько может быть шумно четыре взрослых и ребёнок. Валентина принесла пироги с капустой, потом суп, потом кашу. Галя ела кашу без уговоров, что, по словам Юли, было редкостью и подозрительным знаком.

– Она просто замёрзла, – сказала Светлана.

– Я не замёрзла, – возразила Галя, не отрываясь от каши.

– Тогда почему ешь?

– Вкусная.

Валентина поставила на стол компот и ушла на кухню. Сергей налил Якову, налил себе. Яков взял стакан, повертел.

– Отец, – сказал он. – Я хотел сказать. Юля беременна. Второй месяц.

Юля смотрела в тарелку. Светлана замерла с кружкой на полпути ко рту.

– Поздравляю, – сказал Сергей.

– Спасибо.

– Когда?

– В июне.

Июнь. Сергей взял стакан с компотом. Вишнёвый, тёмный. Смотрел на него секунду.

– Хорошо, – сказал он.

Светлана поставила кружку, перегнулась через стол и обняла Юлю. Та растерялась на секунду, потом ответила – осторожно, как обнимает человек, не привыкший к внезапным объятиям. Галя смотрела на них поверх каши с выражением вежливого интереса.

– Брат? – спросила она у матери.

– Не знаем ещё, – сказала Юля.

– Хочу брата.

– Посмотрим.

– Хочу брата, – повторила Галя, на этот раз с нажимом, как будто это что-то меняло.

Яков поймал взгляд Сергея. Кивнул. Сергей кивнул в ответ.

После обеда Галю уложили спать в маленькой комнате, где когда-то ночевал Яков. Юля сидела рядом, пока та не уснула, потом вышла и тихо прикрыла дверь. В гостиной Светлана читала, нашла на полке что-то, уткнулась с ногами в кресло. Яков ушёл на кухню помочь Валентине с посудой, хотя та и не просила.

Сергей оделся и вышел на улицу.

Снег за три часа осел немного, стал чуть плотнее. Следы от утра остались: Галины маленькие ямки, Светланины длинные, его собственные. Дорожку расчистили ещё с утра, но бока сугробов были нетронуты, синие в тени дома.

Он прошёл до конца дорожки, до ворот, повернул. Охрана не появлялась: знали, что это просто прогулка, не выход. Берёзы стояли тихо, без ветра.

За спиной скрипнула дверь.

– Замёрз бы, – сказал Яков. – Пальто хотя бы надел.

– Не успел замёрзнуть.

Яков спустился с крыльца, встал рядом. Постоял, глядя на дорожку.

– Я думал об этом, – сказал он. – Всю осень думал. Про ребёнка. Про то, что если будет война…

– Будет.

– Да. Я понимаю. – Пауза. – Я хочу служить. Не в штабе, в артиллерии. Ты знаешь.

– Знаю.

– Ты не будешь против.

Не вопрос. Сергей посмотрел на берёзы.

– Нет, – сказал он. – Не буду.

Яков молчал минуту. Потом:

– Юля боится.

– Конечно боится.

– Я не могу ей объяснить. Что это важно. Что я не могу иначе. Она понимает, но всё равно боится.

– Это разные вещи.

– Да. – Яков поднял воротник. – Ты умеешь объяснять. Мог бы ей…

– Нет, – сказал Сергей.

Яков посмотрел на него.

– Это не моё, – сказал Сергей. – Это между вами. Я не должен туда лезть.

Яков помолчал. Потом кивнул.

– Ладно. Сам.

Они постояли ещё немного. Дверь снова открылась: Светлана, без пальто, накинула на плечи что-то первое попавшееся:

– Вы не замёрзли?

– Иди в дом, – сказал Сергей.

– Я только спросила. – Она не уходила. – Галя проснулась. Зовёт деду.

– Скоро.

Светлана вернулась, громко топая по ступенькам. Яков почти улыбнулся.

– Она тебя любит, – сказал он.

– Я знаю.

– Это… – Яков остановился. Подбирал слово, не нашёл, махнул рукой. – Хорошо. Просто хорошо.

Сергей вернулся в дом. Галя сидела в кровати, не вставая, и смотрела на дверь, терпеливо, как умеют только маленькие дети, которым ещё не сказали, что ждать неприятно. Увидела Сергея, немедленно встала на матрасе и потянула руки.

– Снег, – потребовала она. – Обещали.

– Обещали, – согласился Сергей. – Оденемся?

Одевались долго. Галя не давала застёгивать пуговицы и настаивала на том, что сделает это сама, – в результате пуговицы были застёгнуты в неправильные петли, и Юле пришлось переделывать под видом «поправить воротник». Галя на это не купилась, но смирилась. Шапка надевалась три раза: первый – неровно, второй – Галя сняла сама и надела снова, третий – Юля отступила и оставила как есть.

На улице Галя сразу пошла к сугробу у забора, тому самому. Светлана двинулась следом. Сергей стоял на дорожке и смотрел.

Светлана учила Галю лепить снежки, Галя падала в снег и обнаруживала, что встать сложнее, чем упасть, Светлана поднимала её и тут же падала сама, нарочно, чтобы Гале не было обидно. Яков вышел с кружкой чаю, встал у крыльца. Юля пристроилась рядом, прислонилась плечом, он придержал её локоть.

Солнце садилось рано, по-декабрьски: в четыре уже потянуло синевой, тени стали длинными. Галины следы изрыли весь двор, хаотично, без логики, как бывает, когда идёшь не куда нужно, а просто идёшь.

– Темнеет, – сказала Юля.

– Ещё чуть-чуть, – сказала Светлана.

– Галя, пора.

– Ещё.

– Пора, пора.

Галю уводили с боем, но без слёз: Светлана пообещала приехать снова, на следующей неделе, и снова лепить снежки. Галя запомнила это обещание с точностью, которую Сергей успел за ней заметить: она не забывала ничего, что ей обещали, и всегда спрашивала потом.

Машина Якова ушла первой. Сергей стоял на крыльце и смотрел, как задние фонари исчезают за поворотом. Потом уехала Светлана, помахала из окна, крикнула что-то про следующие выходные.

Двор опустел.

Валентина убирала со стола. Охрана ходила по периметру, невидимая за деревьями. Снег лежал изрытый, в следах, с ямками от падений и дорожками, которые не вели никуда.