Текст книги "Польский поход (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

Глава 22
Горбатый

20 ноября 1939 года. Москва, Кремль

Ильюшин принёс папку с фотографиями.

За три года Сергей привык к нему. Из тех конструкторов, что чертят больше, чем говорят. В кабинете авиаконструкторов – Поликарпов, Яковлев, Лавочкин – Ильюшин всегда был самым тихим и самым упрямым. Костюм носил как спецовку: застёгнутый, мятый, забытый.

С ним пришёл Смушкевич. Командующий ВВС. Сергей знал его по совещаниям Наркомата: дважды Герой, Испания и Халхин-Гол. Левая рука всегда на виду, правую прятал. Испанское ранение, плохо сгибается. Лётчик, который говорит правду, даже когда её не хотят слышать. Сел чуть в стороне, дал конструктору место у стола.

– Показывайте.

Ильюшин раскрыл папку. Фотографии зашелестели. Самолёт на полосе, самолёт в воздухе, самолёт в разрезе. Тяжёлый, приземистый, с характерным горбом кабины. На снимках октябрьский аэродром, голые деревья, лужи на грунте.

– БШ-2. Бронированный штурмовик. Первый полёт второго октября, лётчик-испытатель Коккинаки. Семь полётов за шесть недель. Общий налёт двенадцать часов.

– Результаты?

– Смешанные.

Сергей оценил слово. Не «хорошие», не «обнадёживающие». Смешанные. Ильюшин не из тех, кто приукрашивает.

– Что хорошо: бронекорпус работает. Семьсот килограммов брони: двигатель, кабина лётчика, радиатор, бензобаки. Пули не берут, мелкие осколки тоже. Коккинаки говорит: сидишь как в сейфе.

– Что плохо?

– Всё остальное. Скорость: триста шестьдесят два вместо трёхсот восьмидесяти пяти. Дальность: шестьсот восемнадцать вместо тысячи. Разбег: триста сорок метров вместо двухсот пятидесяти. Скороподъёмность ниже заданной.

– Причина?

– Мотор. АМ-35 высотный, на малых высотах теряет мощность. А штурмовик работает на пятидесяти, ста метрах. Получается, тащим тяжёлую машину мотором, который рассчитан на пять тысяч. Как если взять дизель от катера и поставить на трактор: ходить будет, но тянуть не станет.

– Решение?

Ильюшин помедлил. Взгляд в сторону, пальцы застыли на краю фотографии. Чертёжник по складу, он любил давать ответы, когда цифры уже проверены, а не когда начальство торопит.

– Есть новый мотор, АМ-38. Микулинский, маловысотный. Рассчитан на малые высоты, там выдаёт полную мощность. Мощнее АМ-35 на малых режимах. Первый экземпляр собрали в сентябре, проходит стендовые. Если поставить на БШ-2, характеристики вырастут.

– Когда АМ-38 будет готов для установки?

– Микулин обещает к весне. Март, апрель.

– Значит, пока ждём мотор. Что ещё?

Ильюшин переложил фотографии. Достал чертёж, поперечный разрез фюзеляжа. Два силуэта: пилот впереди, стрелок сзади. Бронекорпус охватывал обоих.

– Машина двухместная. Пилот и бортстрелок. Стрелок закрывает заднюю полусферу, пулемёт на турели. Без него штурмовик слеп сзади: истребитель заходит в хвост, и пилот ничего не может сделать.

– Но?

– Но стрелок это вес. Человек, броня вокруг него, турель, боекомплект. Двести, двести пятьдесят килограммов. При нынешнем моторе непозволительная роскошь. Дальность и без стрелка не дотягивает, а с ним…

Ильюшин не закончил. Сергей видел, куда он клонит: убрать стрелка, поставить бензобак, спасти дальность. Логика конструктора, прижатого цифрами. Правильная логика, если не знать, что будет дальше.

– Вы хотите сделать одноместный вариант.

Ильюшин посмотрел на него. Секунду, прямо. Конструктор не успел ещё озвучить эту идею, а человек за столом уже её угадал.

– Рассматриваю такой вариант. Убрать стрелка, на его место топливный бак. Дальность вырастет до приемлемой. Масса снизится. С новым мотором получим машину, которая укладывается в задание.

– Нет.

Одно слово. Тихое, без нажима. Тухачевский месяц назад на Кубинке сказал: «штурмовик Ильюшина, когда доведут». Вот сейчас и доведём. Правильно.

Ильюшин замер. Смушкевич, сидевший в стороне, подался вперёд.

– Стрелок остаётся. Это не обсуждается. Штурмовик без защиты задней полусферы это мишень. Истребитель подходит сзади на двести метров и расстреливает. Пилот может не видеть атаку до последней секунды. Стрелок видит.

– Товарищ Сталин.

Ильюшин говорил ровно, контролируя голос.

– При текущем моторе двухместный вариант не укладывается в ТТЗ. Дальность шестьсот километров это радиус действия триста. Для фронтового штурмовика мало.

– Знаю. Поэтому АМ-38. Дождитесь нового мотора. Он даст мощность, которой не хватает. И тогда двухместный вариант пройдёт по всем параметрам. Не пытайтесь выжать из старого мотора то, что он не может дать, ценой жизни стрелка.

Ильюшин молчал. Считал. Конструктор всегда считает, даже когда ему приказывают. Он считает, возможно ли выполнить приказ.

– Если АМ-38 даст заявленные характеристики, двухместный вариант с дальностью восемьсот, девятьсот реален. Но это значит задержка. Серия не раньше осени сорокового. Скорее, начала сорок первого.

Он сказал это через паузу, медленно.

– Пусть начало сорок первого. Лучше позже, но с двумя людьми в кабине, чем раньше, но с одним.

Смушкевич кашлянул. Его очередь.

– Товарищ Сталин. Разрешите.

– Говорите.

– Я согласен по стрелку. В Испании у нас была та же история: И-15 без прикрытия, мишень. Без оборонительного огня штурмовик будет нести потери от истребителей, несовместимые с боевым применением. Зенитки ещё можно пережить, броня держит. Но истребитель в хвосте, смерть. Польский опыт подтвердил: наши бомбардировщики СБ без прикрытия теряли по три-четыре машины за вылет. Штурмовик пойдёт ниже, медленнее, потери будут выше.

– Вот. Послушайте лётчика, Сергей Владимирович.

Ильюшин наклонил голову. Инженер, получивший чёткое условие: стрелок обязателен, мотор будет, сроки сдвигаются. Теперь он это встроит в расчёты и найдёт решение. Это он умеет.

– Ещё. По вооружению. Что стоит сейчас?

– Два ШКАСа и два ШВАКа. Плюс бомбовая нагрузка четыреста килограммов.

– ШВАК двадцать миллиметров?

– Да.

– Мало. Броню танка не возьмёт. Нужны двадцать три, ВЯ. Волков и Ярцев работают?

Ильюшин переглянулся со Смушкевичем.

– Работают. Пушка в доводке, серийных образцов нет. Обещают к середине сорокового.

– Заложите в проект. Два ВЯ-23 вместо двух ШВАКов. Калибр двадцать три миллиметра пробивает бортовую броню лёгкого танка. ШВАК нет.

Ильюшин записал. Пушка ВЯ-23, замена ШВАКов. Ещё одно изменение, ещё одна строка в расчётах, ещё один месяц доводки. Но конструктор не спорил: если Сталин знает про ВЯ-23 и её пробиваемость, значит, знает.

– Когда эскизный проект с новым мотором и двумя членами экипажа?

– Если начнём сейчас, к февралю. Рабочие чертежи к лету. Первый полёт, осень сорокового.

– Хорошо. Работайте. АМ-38 я прослежу лично, Микулин получит всё, что нужно. Приоритет.

Ильюшин собрал фотографии в папку. Аккуратно, по порядку, как чертежи в архив. Встал.

– Один вопрос, товарищ Сталин.

– Да.

– Если мы оставляем стрелка, нужно усилить бронирование задней кабины. Сейчас бронекорпус закрывает только пилота и мотор. Стрелок снаружи, без защиты. Если он важен, его нужно прикрыть хотя бы с бортов и снизу. Это ещё семьдесят, восемьдесят килограммов.

– Прикройте. АМ-38 потянет.

Ильюшин кивнул. Что-то мелькнуло в лице. Задача стала сложнее, но и интереснее. Бронекапсула на двоих: такого ещё никто в мире не строил.

Вышел. Смушкевич остался.

– Яков Владимирович. Сядьте ближе. Теперь ваша тема.

Смушкевич пересел к столу. Дважды Герой, Испания и Халхин-Гол за спиной. Тело жилистое, движения точные. Одна рука лежала на столе, вторая на колене. Левую держал на виду, правую после испанского ранения прятал.

– В Польше мы потеряли тридцать шесть самолётов. Из них двадцать два на аэродромах. Не в воздухе, а на земле. Бомбёжка, обстрел, диверсия. Двадцать два самолёта, не сделавших ни одного вылета.

Смушкевич слушал.

– Двадцать два это мало. У нас было превосходство, поляки не бомбили наши аэродромы. Но если представить противника, который бомбить умеет и будет…

Не закончил. Смушкевич прошёл Испанию, знал, что значит потерять самолёты на стоянках. Кондор бомбил республиканские аэродромы именно так: рассвет, налёт, тридцать секунд, и половина эскадрильи горит, не взлетев.

– Товарищ Сталин. Вы говорите о немцах.

Смушкевич понимал, о чём речь.

– Я говорю о любом противнике с сильной авиацией. Немцах, японцах, неважно. Вопрос один: как сохранить самолёты при внезапном ударе по аэродромам?

– Рассредоточение.

Смушкевич сказал это сразу.

– Маскировка. Запасные площадки. В Испании мы это поняли ещё в тридцать седьмом, но там ресурсов не было. Здесь есть.

– Тогда почему аэродромы западных округов стоят впритык к границе, кучно, без капониров, без маскировки?

Смушкевич помедлил.

– Потому что строили по мирным нормам. Близко к границе: быстрее долететь до целей. Кучно: проще снабжать. Без капониров: дешевле. Мирное время, зачем?

– Затем, что мирное время заканчивается одним утром. И тогда всё, что стоит кучно и близко, горит в первый час.

Тишина. Смушкевич смотрел на него тем же взглядом, каким смотрел Шапошников неделю назад. Человек за столом говорил о будущей войне не как о возможности, а как о расписании.

– Мне нужна директива. От вас, как командующего ВВС. Три пункта. Первый: все аэродромы западных округов, провести рекогносцировку запасных площадок. На каждый основной аэродром минимум два запасных, на удалении десять-двадцать километров. Грунтовые, замаскированные, с укрытиями для самолётов.

– Капониры?

– Для начала земляные. Не бетон, бетона и на доты не хватает. Земляной капонир это экскаватор, два дня, и самолёт укрыт от осколков. На каждом аэродроме капониры для всех машин. Не стоянка на открытом поле, где одна бомба накрывает три самолёта, а рассредоточение.

– Это потребует…

– Экскаваторов, рабочих и приказа. Экскаваторы найдём, рабочих тоже. Приказ ваш.

Смушкевич выпрямился.

– Второй пункт. Новые аэродромы строить не у границы. Отнести вглубь, пятьдесят, семьдесят километров от рубежа. Близко к границе только площадки подскока, для дозаправки и перевооружения. Основные базы в глубине, где их труднее достать.

– Авиация потеряет время на подлёт к линии фронта.

– Десять, пятнадцать минут на скорости четыреста. Это цена за то, что аэродром останется цел. Приемлемая.

Смушкевич не спорил. Знал, что десять минут подлёта ничто по сравнению с потерей эскадрильи на стоянке.

– Третий пункт. Учения. Раз в квартал, отработка рассредоточения. По тревоге: перебазирование полка на запасной аэродром за два часа. Кто не уложился, повторяет, пока не уложится.

– Когда начинать?

– Директиву до конца ноября. Рекогносцировку запасных площадок до февраля. Капониры до мая. К лету сорокового все аэродромы западных округов должны иметь запасные площадки и укрытия.

Смушкевич достал полевую книжку. Тонкая, в кожаной обложке, лётная. Писал быстро, крупным почерком.

– Яков Владимирович.

– Да, товарищ Сталин.

– Это не каприз. Я не знаю, когда начнётся война. Может, через год. Может, через два. Но когда начнётся, первый удар придётся по аэродромам. Это дешевле и эффективнее, чем бить по войскам. Уничтожить авиацию на земле, и дальше бомбить без сопротивления. Любой грамотный штабист так поступит.

– Я знаю. Я так делал сам, на Халхин-Голе. Мы разнесли японские аэродромы в первый же день.

Смушкевич сказал это спокойно.

– Вот именно. Теперь представьте, что кто-то сделает то же самое с нами.

Смушкевич закрыл книжку.

– Директива будет к двадцать пятому.

– Хорошо. И ещё одно. По штурмовику. Когда Ильюшин закончит новый проект, двухместный, с АМ-38, с ВЯ-23, его нужно пускать в серию без волокиты. Не два года согласований, а быстро. Подготовьте завод.

– Восемнадцатый, Воронеж?

– Да. Пусть начинают переоснащение под новую машину. Когда чертежи придут, чтобы цех был готов.

Смушкевич встал. Одёрнул гимнастёрку. Походка лёгкая, пружинистая. Лётчик, даже с изувеченной рукой, ходит иначе, чем пехотинец. Вышел.

На столе осталась фотография: Ильюшин забыл один снимок, или оставил намеренно. Тяжёлая машина на осеннем аэродроме, тёмная на фоне серого неба. Горб кабины, короткие крылья, массивные стойки шасси. Некрасивый самолёт. Но под этим горбом броня, а за бронёй два человека.

Глава 23
Выстрелы

22 ноября 1939 года. Москва, Можайское шоссе

Шофёр Ухабов вёл «паккард» ровно, шестьдесят, не больше. Мокрая дорога, ноябрь, фонари через сто метров, между ними темнота. Стеклоочистители двигались медленно, размазывая снежную кашу по лобовому стеклу.

Сергей сидел на правом заднем, на откидном сиденье-страпонтене. При стрельбе спереди закроет Власик, при стрельбе сзади закроет спинка заднего дивана. Между ними пустое пространство салона. Власик нервничал, когда нарушался порядок.

Сам Власик сидел впереди, рядом с водителем. Девяносто кило веса, наган под полой шинели. Позади «паккарда» шли два ЗИС-101, чёрные, одинаковые, по четыре человека в каждом. Восемь охранников, все с ППД, кобуры расстёгнуты. Кортеж из трёх машин, стандарт. Иногда пускали два кортежа по разным маршрутам, но сегодня Власик решил: один, по Можайскому. Дорога проверена утром, посты расставлены, жители домов вдоль маршрута, все в картотеке.

Сергей думал о Вознесенском. Завтра утром совещание по плану промышленного производства. Вознесенский прислал записку в сорок страниц, половину Сергей успел прочитать. Цифры хорошие, выводы нет. Не хватает запаса. Военная промышленность работает на мирный план, а нужен мобилизационный. Нужно…

Удар.

Земля прыгнула, «паккард» качнулся вправо, как корабль на волне. Скрежет, визг металла по асфальту. Машину повело. Ухабов вцепился в руль, но рулить было нечем: правое переднее колесо разлетелось. Диск, резина, ступица, всё разом. Обод ударил в асфальт, высекая искры. «Паккард» проехал ещё метров двадцать на трёх колёсах и сел носом в бордюр, перегородив полосу.

Тишина. Секунда. Полторы.

Потом выстрелы.

Очередь. Короткая, хлёсткая, с левой стороны, из-за деревьев. Пули ударили в дверь, в крышу. «Паккард» не бронированный, листовая сталь, как консервная банка. Одна прошла через заднее стекло, другая через переднюю стойку. Осколки стекла посыпались на Сергея, мелкие, острые.

Власик среагировал раньше, чем Сергей успел понять, что происходит. Развернулся, перегнулся через спинку сиденья и навалился сверху, вдавливая Сергея в пол. Девяносто кило веса. Рука с наганом наружу, в разбитое окно.

– Лежать!

Рявкнул он. Не Сергею, водителю. Ухабов уже лежал: сполз под руль, накрыл голову руками.

Из ЗИСов охрана высыпала за три секунды. Восемь человек: четверо влево, к деревьям, откуда стреляли, четверо к «паккарду» в оцепление. ППД работали короткими, бах-бах-бах, прочёсывая темноту. Ответная стрельба с той стороны стихла на секунду и возобновилась: одиночные, из другой точки. Двое стреляли, минимум.

Сергей лежал на полу «паккарда», прижатый телом Власика. Лицо в ковровое покрытие, запах бензина, масла, мокрой шерсти. Стёкла на спине, мелкие, колкие. Власик дышал тяжело, рывками, но не двигался, держал, пока не затихнет.

Время остановилось. Секунды растянулись в минуты. Стрельба, хлопки, визг рикошетов, чей-то крик. Длилось, может, сорок секунд. Может, минуту.

Потом тишина. Настоящая, плотная.

– Старшой!

Крик снаружи.

– Чисто! Один лежит, второй побежал к забору!

Власик поднялся. Лицо белое, ни кровинки, но руки спокойные.

– Живы?

– Жив.

Сергей сказал это ровно. Голос ровный. Удивился этому: изнутри трясло.

– Не двигайтесь.

Вышел. Хлопнул дверью, или тем, что от двери осталось. Сергей слышал его голос, резкий, командный, как на плацу: «Туда! Двое к забору! Перекрыть! Живым!»

Сергей сел на полу. Осмотрелся. Салон «паккарда»: разбитые стёкла, дыры в обшивке, одна пуля прошла через правую дверь и застряла в левой. Десять сантиметров выше, и в него.

Ухабов поднял голову из-под руля. Лицо серое, губы трясутся. Но цел, ни царапины.

– Товарищ Сталин, вы…

– Цел. Вы?

– Да. Да, цел.

Снаружи топот, голоса, далёкий крик. Кого-то ловили за забором. Короткая очередь. Тишина.

Власик вернулся через четыре минуты. За ним двое охранников, тащили человека. Живого: руки заломлены за спину, лицо в кровь, одна нога волочится. Молодой, лет двадцать пять, светлые волосы, худой. Одет в рабочую куртку, серую, без знаков.

Второй лежал у деревьев. Его Сергей не видел, только ноги в ботинках, торчащие из-за ствола берёзы.

Власик подошёл к разбитому окну.

– Двое. Один убит, второй взят. Фугас под дорожным полотном, замыкание проводное. Провод идёт в канаву, к забору.

Отработано. Засада: заложенный фугас, двое стрелков на фланге. Кортеж останавливается на подбитой машине, стрелки работают по неподвижной цели. Грамотно, не любители. Но недочёт: фугас рванул под передним колесом, а не под днищем. Метр разницы между смертью и разбитой ступицей.

– Ранены?

Сергей спросил у Власика.

– Козлов. Плечо. Осколок или рикошет, навылет. Перевязали. Остальные целы.

Козлов. Один из восьми. Фамилию Сергей не знал, теперь запомнит.

– Кто они?

– Пока не знаю. Документов нет. Оружие: два «суоми», финский автомат. Магазины на семьдесят патронов, барабанные. Фугас самодельный, тротиловые шашки в жестяной банке.

Финские автоматы. Суоми М-31. Сергей знал эту модель: в прошлой жизни видел в музее, в этой в докладах о трофеях. Характерное оружие: Финляндия, Прибалтика, Скандинавия. В СССР не производился, на вооружении не состоял.

– Финны?

Власик пожал плечами.

– Покажет допрос. Подкрепление вызвано, через пять минут будут. Вас отвезут на второй машине.

– Подождите.

Сергей вышел из «паккарда». Ноги держали, но колени подрагивали: возбуждение отпускало, оставляя ватную слабость. Воздух мокрый, холодный, с запахом пороха и горелой земли. На асфальте воронка, неглубокая, с рваными краями. Правое крыло «паккарда» смято, колесо оторвано начисто, ступица раздроблена. Мотор работал: V12 тарахтел на холостых, не заглох.

Подошёл к задержанному. Охранники держали его на коленях, руки за спиной в наручниках. Светлые волосы, узкое лицо, кровь из рассечённой брови. Глаза открытые, злые, без паники. Смотрел прямо, не на землю.

– Кто вы?

Сергей спросил по-русски.

Молчание.

– Suomi? Oletko suomalainen?

Сергей спросил по-фински.

Молчание. Но зрачки не дрогнули. Финский для него не родной. Человек, говорящий на языке, обычно реагирует на звук, даже если решил молчать. Этот нет.

Сергей повернулся к Власику.

– В Лефортово. Немедленно. Допрос лично Кобулову. Не бить, не калечить. Мне нужны ответы, а не сломанные кости. Второго осмотреть, документировать, тоже в Лефортово, к патологоанатому.

Власик кивнул. Махнул охране, потащили задержанного к ЗИСу.

Через минуту подъехал второй ЗИС, резервный, с поста на Поклонной. Сергей сел в него. Охранники по двое с каждой стороны. Тронулись. Другим маршрутом, через Кутузовский.

В машине Сергей закрыл глаза. Руки дрожали, мелко, почти незаметно. Подавил. Не сейчас.

Десять сантиметров. Пуля прошла через дверь и застряла в левой. Десять сантиметров выше, и всё. Никаких укрепрайонов, никаких зуборезных станков, никакого стрелка в кабине Ил-2. Просто всё.

Пятьсот семьдесят восемь дней. И сегодня чуть не кончились все разом.

На даче Власик, рапорт, врач (ссадина на виске, осколок стекла, пластырь). Потом один, в кабинете, с коньяком, которого он обычно не пил.

Достал лист бумаги. Почерк прыгал, унял руку, написал ровно:

'Директору ЗИС тов. Лихачёву И. А.

Приказываю немедленно начать проектирование бронированного автомобиля на базе ЗИС-101. Требования: внешне неотличим от стандартного, максимальная скорость не ниже 90 км/ч, бронестекло и бронекорпус, выдерживающие винтовочную пулю с дистанции 75 метров. Срок представления первого образца 1 июля 1940 года. Ответственный от НКВД тов. Власик Н. С. Доклад о ходе работ еженедельно.'

«Паккард», консервная банка. Сегодня повезло. Во второй раз может не повезти. А второго раза быть не должно, не потому что он боялся за себя, а потому что за ним стояло всё остальное.

* * *

Лефортово, три часа ночи.

Следователь Меркулов (не Всеволод Николаевич, тот наверху, а однофамилец, капитан госбезопасности Пётр Андреевич Меркулов) сидел перед задержанным уже четвёртый час. Комната для допросов: стол, два стула, лампа, стенографистка за ширмой.

Задержанный молчал первые два часа. Потом заговорил, по-русски, с акцентом, неохотно. Назвался Вяйнё Лахтинен, гражданин Финляндии, двадцать шесть лет, из Выборга. Мотив: месть за унижение родины. Работал один, нет, с напарником, да, с тем, который мёртвый. Напарника звали Тойво Мякинен. Тоже финн, тоже из Выборга. Познакомились в Хельсинки после капитуляции, решили действовать. В Москву приехали по поддельным документам, через Ленинград. Фугас собрали сами. Автоматы купили на чёрном рынке.

Всё гладко. Слишком гладко. Меркулов это чувствовал, не умом, нутром, тем самым чутьём, за которое его перевели в Москву из саратовского УНКВД.

Проблема первая: акцент. Меркулов два года работал по финской линии в Ленинграде, допрашивал перебежчиков, агентов, контрабандистов. Финны говорят по-русски узнаваемо: мягкие согласные, певучая интонация, проглоченные окончания. Этот говорил иначе. Согласные жёстче, гласные короче, ударения иногда не там. Не финский акцент. Похожий, родственный, но не финский.

Записал на полях протокола: «Акцент. Проверить.»

Проблема вторая: «суоми». Задержанный утверждал, что автоматы купили в Хельсинки. Но Меркулов знал оружие. Финский Suomi KP/-31 комплектовался двумя типами магазинов: коробчатый на двадцать патронов и барабанный на сорок. Барабанный на семьдесят не стандартный финский. Такие выпускались по лицензии в Швеции и поставлялись в Прибалтику. Эстонская армия закупила партию в тридцать седьмом году.

Записал: «Магазины 70 патр. Швеция-Эстония? Уточнить.»

Проблема третья: фугас. Тротиловые шашки в жестяной оболочке. Маркировка срезана, но криминалист нашёл на донце банки полустёртый штамп. Три буквы: «A. S. A.» и цифры. Меркулов послал запрос эксперту, тот ещё работал. Но буквы «A. S. A.» напоминали маркировку arsenali, эстонского военного склада в Таллине. Финны маркировали иначе: «SA», Suomen Armeija, и штамп был круглый, не прямоугольный.

Не доказательство. Пока сомнение. Три сомнения.

Меркулов встал, прошёлся по комнате. Задержанный сидел неподвижно, смотрел в стол. Руки на коленях, плоские, жилистые, без мозолей. Не рабочие руки. И не крестьянские. Руки человека, который держал оружие, но не лопату.

– Вяйнё. Повторите вашу фамилию. Медленно.

– Лахтинен.

Произнёс правильно, «Лахтинен», с придыханием на «х». Но фамилию он выучил. А вот когда сказал «Хельсинки» двадцать минут назад, сказал «Хэльсинки», с твёрдым «э». Финн так не скажет. Финн скажет мягко, с коротким «е», почти «Хельсинги».

Записал: «Хэльсинки. Произношение.»

– Где вы жили в Выборге?

Меркулов спросил.

– Карьялакату, дом двенадцать.

– Опишите дорогу от вашего дома до вокзала.

Задержанный описал. Подробно, уверенно: направо, мимо рынка, через парк, мост через залив, вокзал. Меркулов записал. Проверит завтра, запросит справку по Выборгу, сверит улицы. Если враньё, всплывёт. Если правда, значит, бывал в Выборге. Но «бывал» и «жил» разные вещи.

Пять утра. Стенографистка зевала за ширмой. Задержанный опустил голову на грудь, не спал, но держался на пределе.

Меркулов закрыл папку. Позвал конвой, увести. Вышел в коридор, закурил.

Четыре зацепки. Акцент не финский. Магазины не финские. Фугас, возможно, тоже. Произношение «Хельсинки» выдаёт.

Финны не финны. А кто?

Эстонцы? Латыши? Языки разные: эстонский финно-угорская группа, латышский балтийская, другая семья. Если эстонец, акцент объяснится: эстонский и финский родственные, человек мог учить финский и говорить на нём с эстонским субстратом.

А мотив? Финны мстят за проигранную войну, это логично. Но зачем эстонцу косить под финна? Потому что Эстония подписала договор с СССР, базы размещены, и если узнают, что покушение организовали эстонцы, это повод для полной оккупации. А финский след безопасный: Финляндия уже наказана, хуже не будет.

Пока гипотеза. Но Меркулов научился отличать гипотезы от фантазий. Факты он положит в рапорт. Гипотезу в отдельную записку, для начальства.

Вернулся в кабинет, сел за машинку. Напечатал рапорт: задержанный, обстоятельства, показания. Сухо, по форме. Подшил протокол допроса.

Потом, на отдельном листе, от руки, без копии:

'Тов. Кобулову Б. З.

По результатам первичного допроса задержанного, называющего себя Лахтинен В., финским гражданином, имею основания для сомнения в достоверности его показаний относительно национальной принадлежности.

Основания:

Акцент при разговоре на русском языке не соответствует типичному финскому. Характерные особенности указывают на прибалтийскую (предп. эстонскую) языковую базу.

Барабанные магазины к автоматам «Суоми» ёмкостью 70 патронов не являются стандартными для финской армии. Данная модификация поставлялась в Эстонию и Латвию.

На фрагменте фугаса обнаружена маркировка, предположительно соответствующая эстонскому военному складу (требуется экспертиза).

Произношение ряда финских слов содержит характерные для эстонского языка фонетические особенности.

Прошу разрешения на проведение углублённого допроса с привлечением лингвиста-финноугроведа, а также запрос по линии военной разведки через наши базы в Эстонии по маркировке боеприпасов.

Капитан ГБ Меркулов П. А.'

Запечатал в конверт. Написал: «Лично. Срочно.»

Положил на стол дежурному и вышел в ноябрьское утро. Серое, мокрое, с низким небом и запахом угля из котельных. Москва просыпалась: трамваи, грузовики, люди в ватниках, торопящиеся к проходным. Никто не знал, что четыре часа назад на Можайском шоссе стреляли в Сталина. И не узнает.

Меркулов поднял воротник шинели и пошёл к трамвайной остановке. Через четыре часа обратно в Лефортово. Продолжать.