Текст книги "Польский поход (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

Глава 17
Мелочи

3 ноября 1939 года. Москва, Кремль

Их было четверо: Карбышев, Фридеман, Найдёнов и начальник Управления снабжения РККА Хрулёв. Сидели вдоль стола. Каждый со своей папкой. Каждый вызван отдельной запиской. Каждый не знал, зачем вызваны остальные.

Сергей вошёл без приветствий, сел во главе стола. Поскрёбышев положил перед ним тонкую папку и вышел. Шаги секретаря затихли в коридоре.

– Времени мало, – сказал Сергей. – Вопросы короткие, ответы тоже. Начнём.

Открыл папку. Первый лист.

– Дмитрий Михайлович.

Карбышев выпрямился. Комбриг, пятьдесят девять лет. Сухой, седой. Лицо человека, который всю жизнь строил и ломал укрепления. Преподавал в Академии Генштаба, писал учебники по фортификации. Теоретик. Но из тех теоретиков, которые начинали с лопаты.

– Слушаю, товарищ Сталин.

– Зима. Окопы. Как греться?

Карбышев помолчал, но недолго. Вопрос понял сразу.

– Костры демаскируют позицию. Ночью видно пламя, днём дым. В блиндаже можно поставить железную печь, но блиндаж нужно строить, а на это время и материалы. В обычном окопе или ячейке вариантов немного. Индивидуальные грелки каталитические, но их нет на снабжении. Спиртовые таблетки для разогрева пищи, но не для обогрева. Шинель, ватник, движение.

– А если маленькая печка? Жестяная, разборная, с короткой трубой?

– Делали такие в гражданскую. Буржуйки. Кустарно, из бочек, из листового железа. Тепло дают, но топлива требуют много, дымят сильно.

– Если трубу вывести за бруствер, горизонтально, на уровне земли?

Карбышев прищурился. Прикидывал что-то мысленно, считал размеры.

– Дым будет стелиться, рассеиваться. Ночью почти незаметно. Днём, если ветер, тоже терпимо. Тяга хуже, но для маленькой печки хватит.

– Конструкцию разработать сможете?

– Смогу. Неделя на чертежи, две на опытный образец.

– Неделя на всё. Чертежи и образец. После испытаний передадите в наркомат местной промышленности, они наладят выпуск. Печка должна быть простая, из доступных материалов, чтобы любая артель могла делать. Тысячи штук к декабрю, десятки тысяч к январю.

Карбышев склонил голову. Записывать не стал, запомнил.

– Дальше. Товарищ Фридеман.

Военврач первого ранга встал было, но Сергей махнул рукой: сидите.

– Вы писали записку о санатории в Архангельском. Я её читал. Хорошая записка. Теперь другой вопрос. Раненый в бою получает пулю в руку или ногу. Артерия задета. Сколько у него времени до смерти от кровопотери?

Фридеман ответил сразу:

– Бедренная артерия, три-четыре минуты. Плечевая, до десяти. Зависит от калибра, от того, насколько сосуд повреждён. Но в среднем, если крупный сосуд, счёт на минуты.

– Жгут помогает?

– Жгут Эсмарха останавливает кровотечение полностью. Если наложен правильно и вовремя, человек доживает до санбата.

– Жгут есть у каждого бойца?

Пауза. Фридеман переглянулся с Хрулёвым. Короткий взгляд, быстрый, неловкий.

– Нет, товарищ Сталин. Жгут положен в санитарной сумке санинструктора. Один на отделение. У рядового бойца индивидуальный перевязочный пакет.

– Пакетом артерию не зажмёшь.

– Нет.

Сергей посмотрел на Хрулёва.

– Почему жгут не у каждого?

Хрулёв был готов к вопросу. Интендант, он знал номенклатуру снабжения наизусть.

– Жгут Эсмарха резиновый, длина полтора метра. На армию мирного времени требуется порядка двух миллионов штук, по одному на бойца. Резина дефицитная, производство ограничено. При мобилизации потребность вырастает вчетверо. Промышленность не справляется.

– А если не резиновый?

Хрулёв замялся. Открыл рот, закрыл. Посмотрел на Фридемана.

– Матерчатый жгут-закрутка, – подсказал Фридеман. – Тканевая лента с палочкой. Менее удобен, но работает. Делается из брезента, из любой плотной ткани. Производство проще, резина не нужна.

– Вот. Разработать простой жгут-закрутку. Брезент, палочка, инструкция на одну страницу с картинками. Выпуск на швейных фабриках, не на резиновых заводах. Каждому бойцу по одному жгуту, носить в кармане гимнастёрки или на поясе. Срок, Андрей Васильевич?

Хрулёв считал в уме. Пауза. Губы шевельнулись беззвучно.

– Если швейные фабрики, если простая конструкция… К февралю можно обеспечить действующую армию. К лету, при мобилизации, всех.

– К февралю действующую. Дальше нарастите. И индивидуальных пакетов по два на бойца, не по одному. Товарищ Фридеман, напишите инструкцию по наложению жгута для рядового состава. Простую, чтобы понял человек с тремя классами образования.

– Напишу.

– И включить в программу боевой подготовки. Каждый боец должен уметь наложить жгут себе и товарищу. Отработать на учениях, как стрельбу.

Фридеман сделал пометку в блокноте. Руки твёрдые, почерк ровный. Врач, который годами просил и не получал, теперь получал сразу и много.

– Товарищ Найдёнов.

Начальник Управления связи РККА выпрямился. Его Сергей уже знал по польской операции: сорок один час без связи, потом жёсткий разбор, потом приказ исправить. Найдёнов исправлял.

– Связь танков с пехотой. Рация есть не на каждом танке. Как командир пехотного взвода передаст танку, что впереди противотанковое орудие?

Найдёнов ответил не сразу. Помолчал. Челюсть напряглась.

– Сейчас, никак. Танк глухой. Командир пехоты может бежать рядом и стучать по броне, но в бою это нереально. Флажковая сигнализация, но танкист в бою не смотрит на флажки.

– Ракеты?

– Сигнальные ракеты видны. Красная, зелёная, белая. Но нет единой системы. В каждой части свои условные сигналы, и те не отработаны.

– Разработайте единую систему. Простую, на всю армию. Красная ракета означает одно, зелёная другое. Напечатать таблицу, раздать каждому командиру взвода и каждому командиру танка. Одна страница, чтобы в планшет влезала. Срок неделя.

– Понял.

– И ракетниц добавить. Сколько сейчас на роту?

– Одна у командира роты.

– Мало. Каждому командиру взвода. Передайте в ГАУ, пусть увеличат выпуск.

Сергей закрыл папку. Четверо ждали. В комнате тихо, только тиканье часов на стене, мерное, как метроном.

– Вопросы?

Карбышев поднял руку. Жест профессорский, странный для комбрига.

– Товарищ Сталин. Печки, жгуты, ракеты. Это всё мелочи. По отдельности каждая не стоит разговора в этом кабинете. Почему вы занимаетесь этим сами?

Карбышев спрашивал ровно, без дрожи в голосе. Смотрел прямо, не отводя взгляд. Преподаватель, привыкший задавать вопросы.

– Потому что мелочи убивают, Дмитрий Михайлович. Солдат замёрз в окопе и не смог стрелять, когда пошла атака. Раненый истёк кровью, потому что санинструктор был в другом конце траншеи. Танк напоролся на пушку, потому что пехота не смогла предупредить. Каждый случай по отдельности, мелочь. Тысячи таких случаев, катастрофа.

Помолчал.

– Большие вопросы решают генералы. Сколько дивизий, куда наступать, где строить заводы. Но войну выигрывают не генералы. Войну выигрывает солдат, у которого есть патроны, жгут в кармане и печка в окопе. Моя работа, чтобы у него это было.

Карбышев помолчал. Кивнул медленно. Не согласился и не возразил, просто принял к сведению.

– Всё. Сроки я назвал. Доклады мне лично, через Поскрёбышева.

Встали, вышли. Стулья скрипнули, шаги затихли в коридоре. Последним шёл Хрулёв, задержался у двери.

– Товарищ Сталин.

– Да?

– Жгуты и пакеты это миллионы единиц. Ткань, производственные мощности, логистика. Наркомат лёгкой промышленности будет упираться, у них план.

– Я поговорю с наркомом.

– И ещё. Если каждому бойцу по два пакета и жгут, нужно менять норму укладки вещмешка. Там всё рассчитано по весу и объёму.

– Пересчитайте. Что-то можно убрать?

Хрулёв подумал.

– Противогаз. Семь кило с сумкой. В современной войне химию применяют редко.

– Противогаз оставить. Не знаем, что противник применит. Но посмотрите, что можно облегчить. Неделя на предложения.

– Понял.

Хрулёв вышел. Дверь закрылась тихо.

Сергей остался один. За окном темнело, ноябрьский вечер, ранние сумерки. Холод просачивался сквозь щели, температура в кабинете упала. На столе лежала папка с четырьмя листами: печки, жгуты, ракеты, пакеты. Четыре мелочи из сотни, которые нужно решить до лета сорок первого.

Глава 18

8 ноября 1939 года. Москва, Ближняя дача

Яков приехал без предупреждения.

Власик доложил в половине шестого: «Яков Иосифович у ворот, без звонка, один». Сергей отложил кошкинскую докладную (трансмиссия А-34, четвёртая страница из двенадцати, подчёркнутая красным в трёх местах) и сказал: пусть войдёт.

Шаги в коридоре. Не те, что помнил по прошлому году: тогда Яков ходил тихо, бочком, как человек, привыкший занимать поменьше места. Сейчас шёл ровно, размеренно. Армейский шаг.

Дверь открылась.

Он изменился. Не повзрослел (повзрослел он ещё до Халхин-Гола), а затвердел. Лицо обветренное, скулы резче, загар ещё не сошёл до конца, хотя два месяца в Москве. На левом плече, под гимнастёркой, угадывался бинт: не свежий, старый, привычный, из тех, что носят, пока не заживёт окончательно.

– Здравствуй, – сказал Сергей.

– Здравствуй, отец.

Слово далось ему не легко и не тяжело. Просто далось. Год назад он не мог его произнести; полгода назад написал в письме. Теперь сказал вслух, и оно прозвучало буднично, как должно.

Сели напротив друг друга. Сергей не предложил чаю: Яков не любил чай при разговоре, предпочитал потом, когда главное сказано. Мелочь, которую Сергей запомнил.

– Плечо?

Яков тронул левое, машинально.

– Осколок. Мелкий, вышел сам. Заживает.

– Болит?

– Когда сыро. Терпимо.

Не жаловался и не бравировал. Констатировал, как Лыков на Кубинке: болит, терпимо; работает, нормально.

– Рассказывай.

Яков помолчал. Собирался не с мыслями, а с порядком. Привычка корректировщика: сначала координаты, потом цель, потом результат.

– Батарея отработала нормально. Три месяца без срывов. Сто четырнадцать огневых задач, из них двенадцать по вызову пехоты. Точность: процент попаданий в первом залпе – сорок два. В среднем на корректировку – три минуты.

– Это хорошо или плохо?

– Средне. У лучших батарей – пятьдесят пять процентов. У худших – тридцать. Мы посередине.

Не приукрасил. Мог бы сказать «хорошо», Сергей не проверил бы. Но Яков, вернувшийся с войны, научился той штуке, которой не учат ни в училищах, ни в семье: говорить как есть. Степь, японские танки и сержант Степан Петров сделали то, чего не смогли три года отцовства настоящего Сталина и три года ненастоящего.

– Потери?

– Двое убитых. Наводчик Сергеев и подносчик Авдеев. Сергеев: прямое попадание в орудие, мгновенно. Авдеев: осколок в живот, умер в медсанбате через шесть часов.

Назвал по фамилиям. Не «двое», а Сергеев и Авдеев. Запомнил.

– Раненых пятеро, все вернулись в строй. Я в том числе.

– Когда тебя задело?

– Двенадцатого августа. Контратака на Баин-Цагане. Миномётный обстрел, осколок пробил планшет и застрял в плече. Фельдшер вытащил в окопе, перевязал. Я остался на позиции: уходить было некуда, японцы в двухстах метрах.

Сказал это без нажима. Не «я героически остался», а «уходить было некуда». Разница между хвастовством и правдой именно в этой интонации.

Сергей смотрел на него и видел то, чего не увидел бы Сталин. Настоящий Сталин ценил результат и презирал слабость; для него Яков всегда был разочарованием: мягкий, нерешительный, неудачливый. Попытка самоубийства в двадцать девятом, неудачный первый брак, вечное чувство вины и вечное ожидание одобрения, которое не приходило.

Теперь перед ним сидел другой человек. Не потому что война закалила (штамп, ничего не объясняющий), а потому что на войне Яков впервые оказался в месте, где фамилия ничего не значила. Корректировщик Джугашвили – два слога, четыре буквы на планшете. Наводи, считай, докладывай. Попал – молодец. Промазал – поправь. Всё остальное лишнее.

– Раньше ты бы не спросил про плечо, – сказал Яков. Негромко, без упрёка.

– Раньше я был другим человеком.

Яков посмотрел на него. Быстро, цепко, как смотрят на командира, сказавшего что-то неожиданное.

– Ты и сейчас другой. Все это знают. Молотов, Поскрёбышев, Власик. Они не говорят, но видно. Ты изменился три года назад, и с тех пор ни разу не стал прежним.

Сергей промолчал. Что на это ответишь. Мальчик, которого он отправил на фронт, вернулся и заметил то, что замечали все, но никто не произносил вслух. Яков произнёс, потому что ему нечего терять. Или потому что на войне разучился бояться слов.

– Степан Петров, – сказал Сергей, меняя тему. – Ты писал о нём.

Яков кивнул. Лицо смягчилось на полсекунды, не больше.

– Сержант. Командир расчёта. Из Тамбова, колхозник, образование четыре класса. Самый спокойный человек, которого я встречал.

– Спокойный?

– Когда миномёты накрывали батарею, все ложились. Петров – нет. Стоял у орудия и наводил. Не потому что храбрый. Потому что знал: если ляжет, батарея замолчит, а пехота без прикрытия. Считал быстрее, чем мины летят.

– Он тебя вытащил.

– Двенадцатого. Когда осколок. Я упал, кровь, планшет пробит. Петров подбежал, перевязал, оттащил за бруствер. Спокойно, без суеты, как мешок с песком перекладывал. Потом сказал: «Товарищ лейтенант, вы живой, лежите тихо». И вернулся к орудию.

Помолчал.

– Потом, через неделю, когда уже тихо было, он мне сказал: «Ты нормальный мужик. Кто бы там ни был твой отец».

Фраза повисла в кабинете. Сергей услышал в ней то, что слышал Яков: первую в жизни оценку, не привязанную к фамилии.

– Петров в наградных?

– Не знаю. Должен быть. Комбат обещал представить.

– Проверю. Если не представлен, представлю сам. «За отвагу».

Яков кивнул. Коротко, без благодарности: не за себя просил, за Петрова. Это тоже новое – просить за других, не за себя.

Пауза. За окном темнело. Ноябрь, пять часов, уже сумерки. Сосны стояли чёрные, неподвижные, и казалось, что дача стоит не в получасе езды от Москвы, а где-то далеко, на краю леса, откуда не видно ни огней, ни дорог. Из кухни тянуло чем-то тёплым: прислуга готовила ужин.

– Что дальше? – спросил Сергей.

– Хочу обратно в артиллерию. На фронте понял, что это моё. Не штаб, не тыл. Батарея.

– Академию не хочешь?

– Нет. Теорию я знаю. Мне нужна практика. Ещё год на батарее, потом дивизион.

Год на батарее. Дивизион. Яков думал о карьере не как сын вождя, которому положена генеральская должность к тридцати, а как офицер, знающий своё дело и не торопящийся через ступени.

– Хорошо. Батарея. Где хочешь служить?

– Где пошлют.

Ответ солдата, не сына. Сергей кивнул.

– Галя? – спросил он.

Яков достал из нагрудного кармана фотографию. Маленькую, с загнутыми краями, затёртую: носил с собой. Девочка, два года, в вязаной шапке, серьёзная, темноглазая. Похожа на мать.

– Растёт. Юля говорит, характер мой. Упрямая.

Сергей взял фотографию. Внучка, которую настоящий Сталин видел дважды. Сергей – четырежды, и каждый раз ловил себя на чувстве, которого не ждал: привязанности. Чужая семья, чужая кровь, чужая жизнь, а девочка на фотографии была его. Не по праву рождения, а по тому странному закону, по которому человек, проживший три года в чужом теле, начинает считать чужих детей своими.

– Приеду на этой неделе, – сказал он. – К Гале.

Яков посмотрел на него. Во взгляде мелькнуло то, чего раньше не было: не надежда, а уверенность. Отец сказал «приеду», значит, приедет. Три года без обманов перевесили двадцать лет с ними.

– Она тебя узнаёт. Говорит «деда».

– Говорит?

– С октября. Юля научила.

Сергей положил фотографию на стол, рядом с кошкинской докладной. Трансмиссия А-34 и девочка в вязаной шапке. Две вещи, ради которых стоило не спать.

– Чаю? – спросил он.

– Давай.

Крикнул в коридор, Власик передал на кухню. Через минуту два стакана в подстаканниках, сахарница, сушки. Сели пить молча, спокойно. Как люди, которым не нужно заполнять тишину словами.

Яков держал стакан обеими руками, грел ладони. Привычка с фронта: в степи руки мёрзнут первыми, и горячая кружка не роскошь, а необходимость. Привёз с собой, как привозят акцент.

– Отец.

– Да.

– Спасибо. За то, что отправил.

Он не уточнил куда. На Халхин-Гол. На войну. В место, где фамилия не значила ничего, а человек – всё.

Сергей допил чай. Поставил стакан.

– Не за что. Ты сам всё сделал.

Яков встал. Расправил гимнастёрку, автоматически, строевая привычка. Худой, прямой, с осколочным шрамом под тканью и фотографией дочери в кармане.

– Мне пора. Юля ждёт к ужину.

– Иди. И передай Юле: в воскресенье буду. К обеду.

– Передам.

Козырнул по привычке, не по уставу: дома не козыряют. Поймал себя, усмехнулся. Первая усмешка за весь разговор. Вышел.

Шаги по коридору, ровные, размеренные. Входная дверь. Мотор за окном: Яков приехал на «эмке», казённой, артиллерийского управления. Не на отцовской, на своей.

Сергей вернулся к столу. Кошкинская докладная лежала там же, на четвёртой странице, с красными подчёркиваниями. Трансмиссия, шестерни, допуски. Рядом фотография Гали, забытая на столе. Или оставленная.

Убрал фотографию в верхний ящик, к тетрадям. Рядом с другой, Светланиной, в рамке. Две девочки, два поколения чужой семьи, ставшей его.

Пятьсот девяносто два дня до двадцать второго июня.

Открыл докладную на пятой странице. Кошкин писал о ходовых испытаниях: три тысячи километров пробега, четырнадцать поломок, из них шесть по трансмиссии. Шестерни не выдерживали крутящего момента дизеля. Те самые шестерни, обработанные с точностью до десятых, когда нужны сотые.

Читал, делал пометки. За окном стемнело окончательно. Фонари во дворе горели жёлтым, охрана ходила по дорожке, хрустя гравием. Тихий ноябрьский вечер.

Война была далеко. Пятьсот девяносто два дня – это много. Это танк, доведённый до серии. Это радиозавод, вышедший на мощность. Это тысячи жгутов в карманах гимнастёрок и тысячи печек в окопах.

И мальчик, вернувшийся с войны живым.

Глава 19
Слиток

(Пс: Да правильнее было бы вольные старатели. Но тут больше про промышленную добычу. Я проверил были такие.)

12 ноября 1939 года. Москва, Кремль

Малышев вошёл загорелым до черноты: лицо, шея, руки. Загар не южный, курортный, а степной, выжженный, с белыми морщинами у глаз от постоянного прищура. Пустыня метит так, что не отмоешь до весны. Костюм на нём сидел неловко, как на вешалке. За десять месяцев Кызылкумов Малышев высох. Московский пиджак, подогнанный в январе, теперь висел на плечах.

С собой нёс портфель. Обычный, казённый, коричневый, потёртый по углам. Пахло от него пылью и солёным потом.

– Садитесь.

Малышев сел. Портфель поставил на колени, не на стол.

Сергей помнил его по январской встрече. Тогда, перед экспедицией, Малышев держался скованно. Молодой, тридцать два года, кандидат наук, не привыкший к высоким кабинетам. Говорил быстро, сбивался, краснел. Обещал результат через полгода и, кажется, сам не верил.

Теперь не краснел. И не торопился.

– Привёз?

Малышев расстегнул портфель, достал свёрток из промасленной тряпки, развернул и положил на стол.

Слиток. Небольшой, с ладонь, неровный, с бугристой поверхностью и тусклым жёлтым блеском. Не тот золотой цвет, который в кино. Темнее, грязнее, с сероватым налётом. Необработанный, неаффинированный, прямо из тигля. На боку выцарапано: «Р-7, 10.39, 1».

Рудник-7. Октябрь тридцать девятого. Номер первый.

Сергей взял его в руку. Тяжёлый, непривычно для размера. Килограмм с лишним. Тёплый от портфеля, с шершавой фактурой, похожей на застывшую кашу. Ничего красивого. Кусок металла, ради которого тысячу лет убивали. Ради которого он отправил тридцатидвухлетнего геолога в пустыню.

– Вес?

– Тысяча сто семьдесят граммов. Проба предварительная, около восьмисот. После аффинажа будет девятьсот девяносто девять.

– Это первый?

– Первый из плавки. Руду начали перерабатывать в сентябре, но плавильный цех запустили только в октябре. Первые три недели дробили, промывали, накапливали концентрат. Двенадцатого октября первая плавка.

– Сколько всего за октябрь?

Малышев полез во внутренний карман, достал блокнот. Маленький, в клеёнчатой обложке, распухший от записей, с заложенными карандашом страницами.

– Семнадцать килограммов четыреста двенадцать граммов. Необработанного. После аффинажа примерно четырнадцать килограммов чистого.

– За один месяц.

– За неполный. Двенадцать рабочих дней, если точно. Цех выходил на режим, печь дважды останавливали: футеровка не держала температуру, латали.

– Сколько при полной загрузке?

Малышев перевернул страницу.

– По расчёту: пятьдесят, шестьдесят килограммов в месяц. К весне, если удвоим дробильные мощности и поставим вторую печь, до ста. За год тонна. Может, чуть больше.

Тонна золота в год. Сергей поставил слиток на стол. Тихо, без стука. Золото глушит звук.

В голове уже считал. Не золотом, а тем, во что оно превратится. Тонна это примерно тридцать пять тысяч тройских унций. По текущему курсу, чуть больше миллиона долларов. Немного по масштабам государства. Но это первый год. Одна печь. Неполная загрузка.

– Содержание в руде подтвердилось?

– Тридцать четыре грамма на тонну. Чуть ниже, чем в лабораторных пробах, но разброс нормальный, жила неоднородная. Есть участки до пятидесяти. Есть по двадцать.

– Запасы?

– Подтверждённые, сорок две тонны, если мерить золотом, а не породой. Предварительные, по геофизике, до семидесяти. Но это пока один горизонт. Если заложим шахту глубже…

Он запнулся. Помолчал секунду.

– Рано говорить. Нужна разведка, бурение. Полгода работы.

Не обещал лишнего. В январе обещал и краснел. Теперь ставил границу между тем, что знает, и тем, что предполагает. Пустыня научила.

– Люди?

– Сто сорок человек на руднике. Геологи, горняки, плавильщики. Охрана, взвод НКВД, двадцать бойцов. Снабжение из Навои, караваном, раз в две недели. С водой тяжело: колодец один, дебит слабый. Летом не хватало, возили цистерной. Зимой проще.

– Больные?

– Дизентерия в августе, семеро слегли. Вылечили. Один перелом: горняк, камнем придавило руку в забое. Отправили в Бухару, сейчас на больничном.

Сергей кивнул. Сто сорок человек в пустыне, без нормальной воды, без дороги, с одним колодцем и караваном раз в две недели. Золото добывали не романтики с кирками, а люди, которым сказали копать, и они копали.

– Зуев?

– На месте. Связь устойчивая: радиостанция работает, сеансы дважды в сутки. Зуев надёжный, не подвёл ни разу.

– Рахимов?

– Проводник. Остался при руднике. Знает каждую тропу, каждый колодец; без него караваны не пройдут. Просил зарплату повысить, поднял из своих средств, из фонда экспедиции.

– Правильно. Оформите его в штат, официально. С надбавкой за условия.

Малышев записал. Быстро, коротко, не переспрашивая.

Сергей встал, подошёл к окну. Ноябрьская Москва за стеклом: мокрый снег на крышах, фонари в тумане, кремлёвская стена в желтоватой подсветке. От стекла тянуло холодом, влагой. Далеко отсюда, за тысячи километров, голая степь, песок, скалы Тамдытау, барак с печью, в которой плавился концентрат. Две точки на карте, связанные радистом Зуевым и караваном верблюдов.

– Что нужно?

Малышев ждал этого вопроса. Блокнот уже открыт на нужной странице.

– Первое. Дорога. Сейчас от Навои до рудника сто двадцать километров по бездорожью. Караван идёт четверо суток. Грузовик прошёл бы за день, но дороги нет. Нужна грунтовка, хотя бы в одну полосу. Стоимость не считал, это не моя специальность.

– Дальше.

– Второе. Вторая печь. Текущая кустарная, из огнеупорного кирпича, сложена на месте. Тянет, но с перебоями. Нужна заводская, с нормальной футеровкой. Производительность вырастет вдвое.

– Дальше.

– Третье. Вода. Один колодец на сто сорок человек и производство, этого мало. Нужна скважина, глубокая, метров на сто. Буровая установка. У нас её нет.

– Четвёртое?

– Жильё. Люди живут в палатках и бараке. Летом терпимо, зимой нет. Кызылкум не Сибирь, но ночью в декабре до минус десяти. Нужны нормальные казармы, утеплённые. Столовая. Баня.

Четыре пункта. Дорога, печь, вода, жильё. Не станки, не технологии. Самое скучное и самое необходимое.

– Пятое.

Малышев помолчал. Взгляд вниз, на блокнот.

– Люди. Горняков не хватает. Квалифицированных, которые умеют работать с рудой, а не с песком. Сейчас половина местные, узбеки, необученные. Старательные, но без опыта. Бурильщиков двое на весь рудник. Нужны ещё минимум шесть.

– Откуда взять?

– Дальстрой. Там горняки есть, с опытом. Но Дальстрой ведомство НКВД, и забрать людей оттуда…

Не закончил. Понимал, с кем разговаривает. Сергей тоже понимал. Дальстрой это Колыма, лагеря, другая система. Горняки там заключённые и вольнонаёмные, вперемешку. Забрать можно, но через Берию, через согласования, через бумаги.

– Берия получит указание. Шесть бурильщиков с Колымы, вольнонаёмных, не заключённых, переведут к вам в декабре. Жильём обеспечьте.

– Жильём это к четвёртому пункту.

Малышев сказал это ровно, но уголки губ дрогнули. Юмор. Десять месяцев в пустыне не вытравили, а проявили, как проявляют фотографию. Медленно, по слоям.

– Хорошо. Дорога через Наркомат путей сообщения, дам указание. Печь через Наркомцветмет, заводская, с доставкой к январю. Буровая то же. Казармы: стройматериалы из Навои, рабочую силу наберёте на месте. Срок на всё к марту.

Малышев записывал. Рука двигалась быстро, уверенно. Почерк геолога, привыкшего писать на коленке, при свече, в палатке, которую треплет ветер. Карандаш скрипел по бумаге.

– К марту.

– И ещё. Малышев.

Геолог поднял голову.

– Содержание тридцать четыре грамма на тонну. Это много?

– Для россыпного феноменально. Для рудного очень хорошо. На Колыме среднее по россыпям четыре-пять граммов. У нас в семь раз выше.

– А в мире?

– Витватерсранд, Южная Африка, десять-двенадцать. Калгурли, Австралия, восемь-девять. Мы выше.

Малышев произнёс это ровно, без пауз. Факт. Цифра. Тридцать четыре грамма на тонну породы. Геологическая удача, не заслуга.

– Через год тонна. Через два?

– Если всё пойдёт по плану (дорога, вторая печь, шахта на глубину), три тонны. Может, четыре.

– Четыре тонны это сто сорок тысяч унций. Около пяти миллионов долларов.

Малышев не ответил. Доллары не его территория. Его территория: руда, штольни, проба, дебит колодца.

Сергей взял слиток. Повертел в руке. Тяжёлый, тупой, некрасивый кусок металла.

Пять миллионов долларов через два года. На эти деньги: лицензия «Бофорс», триста тысяч. Шведские станки для ствольного производства, двести. Партия кварцевых резонаторов для раций, сто двадцать. Оптическое стекло из Швейцарии, шестьдесят. Инструментальная сталь из Швеции, четыреста. Оставшееся на то, чего он пока не знает, но что потребуется.

Каждый грамм это рация, которая не замолчит. Прицел, через который наводчик увидит цель раньше, чем немецкий наводчик увидит его. Ствол зенитки, который собьёт бомбардировщик над переправой. Шестерня в трансмиссии, которую не нужно будет бить кулаком.

– Хорошо. Малышев, вы сделали хорошую работу.

– Люди сделали. Я искал. Они копали.

– Все сделали. Передайте людям: рудник получит статус объекта особой важности. Снабжение по первой категории. Надбавки за вредность и удалённость. Каждому. Кто работал с августа отдельно. Списки мне.

Малышев закрыл блокнот. Встал.

– Я возвращаюсь на рудник двадцатого. Если вопросы будут, Зуев на связи, дважды в сутки.

– Двадцатого. Зимнюю одежду получили?

– Нет ещё. Запрос отправлен в октябре.

– Получите до отъезда. Я скажу Хрулёву.

Малышев принял это без слов. Лицо не изменилось. Но взгляд задержался на Сергее на секунду дольше, чем нужно.

– Идите, Малышев.

Геолог вышел. Портфель пустой, слиток остался на столе. Шаги по коридору, лёгкие, быстрые, не армейские. Человек торопился обратно: к скважине, к печи, к штольне.

Слиток лежал рядом с чернильницей. Тусклый, шершавый, тяжёлый. Тысяча сто семьдесят граммов. Первый из многих.

Открыл ящик стола, убрал слиток вниз, под тетради. Рядом с фотографиями Светланы и Гали, рядом с блокнотом, в котором обратный отсчёт. Три предмета в одном ящике: семья, время и деньги, чтобы время использовать.

Вернулся к бумагам. Следующая в стопке записка Найдёнова о производстве радиостанций на заводе Козицкого. Мощности выросли на двадцать процентов, но кварцевых резонаторов нет, импорт из Германии прекращён, свои ещё не освоили.

Кварцевые резонаторы. Швейцария. Валюта.

Золото.

Вытащил чистый лист, написал: «Хрулёву. Зимнее обмундирование для рудника-7, 140 комплектов, отправка до 18.XI. Срочно».

Ниже, на том же листе: «Микояну. Внешторг. Запрос коммерческого предложения на партию пьезокварцевых резонаторов. Швейцария, США через торгпредства. Оплата золотом».

Положил лист в папку для Поскрёбышева. Утром уйдёт.

За окном мокрый снег перешёл в дождь. Капли стучали по стеклу, размеренно, монотонно. Ноябрьская Москва мокла и мёрзла, но ещё не замерзала: середина осени, до настоящего холода неделя или две. А где-то за Кызылкумами, на склоне Тамдытау, печь остывала после дневной плавки, горняки шли в барак ужинать, и небо над пустыней стояло чёрное, низкое, такое густое от звёзд, что казалось осязаемым. И в породе, на глубине двадцати метров, жёлтый металл, который через два года превратится в зенитные стволы, танковые прицелы и рации.

Если хватит времени.