Текст книги "Польский поход (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)

Глава 6
Семнадцатое

17 сентября 1939 года. Москва, Кремль

В четыре утра Кремль был мёртв. Коридоры пустые, лампы через одну, экономия, в углах тени сливались с полом. Часовые у дверей стояли так неподвижно, что казались частью стен.

Собственные шаги звучали метрономом – гулко, отражаясь от потолка и возвращаясь назад. Сергей не спал. Лежал два часа, задремал на сорок минут, проснулся в три пятнадцать. Мозг уже не отключался – знал: сегодня.

Оперативная комната Генштаба находилась в подвальном этаже, за двумя постами охраны. Низкий потолок, бетонные стены, электрические лампы под жестяными абажурами. Схема на всю стену – от Балтики до Карпат, от Минска до Варшавы. На столе связистов пять аппаратов: три телефона, два телеграфа. Провода змеились по полу, уходили в стены, пробивались сквозь бетон к антеннам на крыше.

Шапошников был уже здесь. У карты, с карандашом, в полной форме, выбритый, свежий – будто спал восемь часов. Борис Михайлович не спал вообще: приехал в одиннадцать вечера и не уходил.

– Обстановка, – сказал Сергей вместо приветствия.

– Части на исходных. Связь с обоими фронтами устойчивая. Украинский доложил готовность в три сорок. Белорусский – в три пятьдесят пять. Авиация на аэродромах, моторы прогреты.

– Погода?

– Белорусское направление – низкая облачность, видимость три километра. Украинское – ясно, десять. Осадков не ожидается.

Четыре двадцать. Час десять до начала.

В пять – нота. Молотов вызовет Гжибовского в Наркоминдел. Посол выслушает, откажется принять – предсказуемо, – нота останется на столе. Формальность. К тому моменту, когда Гжибовский доберётся до телеграфа и попытается связаться с правительством, войска будут в тридцати километрах от границы.

В пять тридцать – переход.

– Товарищ Сталин, – молодой лейтенант-связист с наушниками на шее. – Шифровка от Тимошенко. Подтверждает: части на рубеже развёртывания. Артиллерия на позициях. Ждёт сигнала.

– Белорусский?

– Связь устойчивая. Подтверждение в три пятьдесят пять, дублирование по радио – в четыре ноль три.

Восемь минут на дублирование. По нормативу – пять. Три лишних. В мирной обстановке ничего. Под бомбёжкой смерть.

Ждать.

Сел за стол в углу – лампа, папка с чистой бумагой. Рядом стакан чая, поставленный Поскрёбышевым, и утренние сводки. Александр Николаевич возник в комнате, оставил и исчез – в своём обычном режиме невидимости.

Четыре сорок. Пятьдесят минут.

У карты шла штабная работа. Борис Михайлович проводил линии, ставил значки. Рядом два полковника из оперативного управления – один с журналом, другой с линейкой. Древний ритуал: человек с карандашом, бумага, сосредоточенность.

Пять ноль-ноль. Молотов сейчас в Наркоминделе. Гжибовского подняли с постели – сонный посол в пальто поверх пижамы, машина через ночную Москву, мраморная лестница. Молотов при галстуке, нота перед ним. Два листа, определяющие судьбу тринадцати миллионов человек.

Пять пятнадцать. Связист поднял руку.

– Товарищ Сталин. Наркоминдел на проводе. Товарищ Молотов докладывает: посол Гжибовский прибыл. Нота вручается.

Кивнул – колесо провернулось, обратной дороги нет.

Пять двадцать три. Семь минут.

Все замолчали. Связисты стояли у аппаратов, руки на ключах. Борис Михайлович застыл у карты, заложив руки за спину. Офицеры склонились над журналом. Тишина густая, физическая.

Пять тридцать.

Связист выпрямился.

– Шифровка от штаба Украинского фронта. «Атлас». Войска начали движение.

«Атлас». Переход границы. Началось.

Через минуту – второй аппарат:

– Белорусский фронт. «Атлас». Войска начали движение.

Карандаш в руке Бориса Михайловича прочертил первую красную линию – от Минска на запад, к Барановичам. Вторую – от Проскурова к Тарнополю. Две руки, сжимающие Западную Украину и Белоруссию. Началось.

Телеграф застучал – дробно, непрерывно. Связисты переговаривались вполголоса, передавая бланки. Штабная рутина – и одновременно момент, после которого карта Европы изменится.

Первые донесения посыпались к шести. Обрывочные, рваные – в первые часы штабы ещё не наладили ритм, линии перегружены.

– Десятая армия: передовые части пересекли границу в пять тридцать два. Сопротивления нет. Погранзастава оставлена.

– Пятая армия: части вышли на рубеж Корец к шести ноль-ноль. Мост через Случь цел. Польский гарнизон разоружён без боя.

– Четвёртая армия: продвижение нормальное. Дороги плохие, грунтовые, после дождей каша. Темп десять километров в час вместо пятнадцати по плану.

На карте красные стрелки, ползущие на запад, обрастающие значками и пометками. Сопротивления почти ноль. Польская армия в восточных воеводствах: разрозненные гарнизоны, отдельные заставы, территориальные части, давно без связи с командованием. Белые флаги, стопки оружия у дороги. Где-то закрытые ставни и молчание во дворах, где-то толпы на обочинах, женщины с хлебом, красные транспаранты: «Да здравствует Красная армия!» Западная Украина встречала по-разному, зависело от деревни, от того, кого больше: украинцев, поляков, евреев.

К девяти утра пришёл радиоперехват. Связист протянул бланк.

– Польская частота, товарищ Сталин. Открытым текстом.

Радиограмма перехвачена у остатков польского штаба, из-под Бреста, на частоте, которую уже некому слушать.

«Всем частям Войска Польского. Советы перешли восточную границу. Приказываю: с советскими войсками боевых действий не вести. Сопротивление оказывать только в случае попытки разоружения. Отходить в направлении Румынии и Венгрии. Главнокомандующий».

«Не воевать»: хорошо. Серьёзного сопротивления не будет. Отдельные стычки с фанатиками и отрезанными гарнизонами – но массового нет.

– Борис Михайлович. Передайте на оба фронта: приказ Рыдз-Смиглы перехвачен. Поляки получили команду не сопротивляться. Наши части – тем более – должны вести себя корректно. При контакте с польскими подразделениями предлагать сложить оружие. Не стрелять первыми.

Шифровка ушла в эфир. Дойдёт ли до каждого комбата – вопрос. До каждого взводного – вопрос ещё больший.

К полудню пошли проблемы.

Первая ожидаемая. Белорусский фронт, перекрёсток у Столбцов. 6-я кавалерийская дивизия и тыловой эшелон 4-й армии столкнулись на пересечении. Дорога одна, узкая, грунтовая. Кавалеристы с юга, обоз с востока. Регулировщика на перекрёстке не оказалось: командир полка снял для другой задачи. Пробка восемнадцать километров. Тысячи лошадей, сотни телег, грузовики. Движение парализовано на три часа.

Регулировщик: копеечная должность, но без него встаёт дивизия.

Блокнот: «Столбцы. Перекрёсток. 6-я кд + тыл 4А. Регулировщик снят. Пробка 18 км, 3 часа».

Вторая – хуже. Украинский фронт. 36-я танковая бригада отстала от графика на шесть часов. Горючее не подвезли. Бензовозы застряли на грунтовке в двадцати километрах от границы – дорога раскисла, передний сел по ось. Тягач один на колонну, сломался.

– Тимошенко докладывает: горючее доставляют в бочках на подводах, – Шапошников произнёс это без интонации, как справку. – Бригада будет на рубеже к вечеру.

В бочках. На подводах. Танковая бригада, моторы, броня, пушки, а горючее едет на телеге.

– На подводах, – повторил Сергей вслух. Негромко, ровно, но Шапошников услышал тон и сделал пометку в журнале – сам, без приказа.

Третья. Связь. К одиннадцати штаб Белорусского фронта потерял контакт с 10-й армией на сорок минут. Проводная линия – обрыв, кабель перебит собственной колонной. Радио – не вышли на частоту: радист перепутал позывной. Сорок минут армия двигалась без управления.

Те же сорок минут – но под бомбёжкой. Штаб не знает, где свои. Командиры решают вслепую.

– Причина восстановлена? – спросил Сергей.

– Кабель починен, радиосвязь налажена. Радист получил взыскание.

– Взыскание. – Сергей выдержал паузу. – Мне не нужны взыскания. – Сергей повернулся к связисту: – Соедините с управлением связи РККА. Сейчас.

Минута ожидания. Треск в трубке, голос дежурного.

– Говорит Сталин. Рапорт на мой стол к утру: радист, потерявший связь с десятой армией. Почему не знал позывного. Кто обучал. Сколько часов практики на станции. Где проходил подготовку. Фамилия инструктора.

Положил трубку – Шапошников молчал. На лице ничего, но Сергей видел: понял. Дело не в радисте. В системе, выпускающей радистов, не знающих позывных.

К трём обстановка прояснилась. Оба фронта продвигались. Темп ниже планового на двадцать процентов: дороги, снабжение, заторы. Сопротивления ноль. Одна перестрелка: гарнизон в Сарнах не получил приказа и открыл огонь. Бой длился полчаса, семь убитых с польской стороны, двое с нашей.

Двое убитых. Первые. Рядовой Кузнецов, рядовой Петренко. 44-я стрелковая, Белорусский фронт. Кузнецову было двадцать два, призван из Гомеля. Петренко – девятнадцать, из Чернигова.

– Донесение по Сарнам – подробности, – сказал Сергей. – Кто командовал, почему не предложили полякам сдаться до открытия огня. Был ли предупредительный контакт.

К пяти Борис Михайлович зачитал итоги первого дня по журналу:

– Украинский фронт: продвижение от двадцати до сорока километров. Тарнополь занят без боя. Подразделения 5-й армии вышли к Луцку. 36-я танковая бригада – догоняет, отставание сокращено до трёх часов.

– Белорусский: двадцать пять – тридцать пять километров. Барановичи заняты. Столбцы пройдены. Инцидент на перекрёстке устранён. 10-я армия движется на Гродно.

Город взяли без выстрела. Вопрос: можно ли его удержать так же легко, как взяли? Вся разность между «взять» и «потерять» лежит в подготовке.

– Потери: двое убитых, пятеро раненых. Все – Сарны.

– Техника: два грузовика, аварии на дорогах. Один БТ – поломка трансмиссии.

– Связь: четыре случая потери контакта общей продолжительностью два часа сорок минут. Обрывы кабеля, ошибки радистов, перегрузка каналов.

Два часа сорок минут – за один день, против противника, которого фактически нет. Против вермахта цифра вырастет в десятки раз.

– Полную сводку на бумагу, с хронометражем по каждому донесению. Время отправки, время получения, разница. По армиям, по корпусам. Завтра утром на стол.

– Будет.

Двенадцать часов в подвале без окон. Поднялся по лестнице. Кремлёвский двор встретил тёмным сентябрьским вечером, холодным воздухом после подвальной духоты. Звёзды на башнях горели красным. Спасская показывала восемнадцать двадцать.

Первый день: сводки, цифры, фамилии, пробки, обрывы, поломки – мелочи, из которых складывается война. А потом – разбор. Кто справился, кто нет, кого учить, кого снимать.

Глава 7
Марш

18 сентября 1939 года. Западная Белоруссия, дорога на Гродно

Дождь начался ночью – мелкий, холодный, из тех, что не льют, а висят в воздухе, пропитывая всё: шинели, ремни, хлеб в вещмешках. К утру дорога перестала быть дорогой. То, что на карте обозначалось ровной жёлтой линией от Скиделя до Гродно, на деле оказалось просёлком в полторы телеги шириной, с колеями по колено и глиной такой вязкости, что нога входила свободно, а выходила с хлюпаньем и усилием.

Капитан Дорохов шёл пешком, как весь батальон. Ноги гудели. Лошадь под ним пала вчера – не от пули, от сердца: кобыла была старая, колхозная, мобилизованная в августе и не привыкшая к маршам. Легла на обочине, умерла тихо, без звука, пока Дорохов привязывал портянку. Он снял седло, передал ординарцу, и с тех пор топал наравне с бойцами.

Второй батальон 305-го стрелкового полка. Четыреста двенадцать человек по списку, триста восемьдесят семь на марше – остальные отстали за вчерашний день: стёртые ноги, расстройство желудка от сырой воды, один подвернул ногу на переправе через ручей. Не потери, а износ.

Дорохов считал шаги. На длинном марше считаешь до тысячи, сбиваешься, начинаешь заново. Голова занята числом, ноги идут сами. Когда перестаёшь считать – начинаешь думать, а когда думаешь на марше, начинаешь злиться. Злиться было на что.

Приказ, полученный вчера утром – последний приказ, полученный от полка, – был чёток: «Выдвигаться в направлении Гродно. Темп – тридцать километров в сутки. К исходу 19 сентября занять рубеж на подступах к городу. Ожидать распоряжений».

Тридцать километров в сутки. На бумаге нормально. Пехотный норматив, мирное время. Но бумага не учитывала дождь, глину, мосты с подгнившими настилами и обоз, который на третьем километре отстал и где-то за спиной, невидимый, тащился по раскисшему просёлку.

Вчера прошли двадцать два. Сегодня с рассвета, может, восемь. Темп падал.

– Товарищ капитан, связь.

Лейтенант Чирков, ротный связист, догнал Дорохова – мокрый, с рацией в брезентовом чехле за спиной, антенна торчала над плечом, как удочка.

– Полк?

– Нет. Пробую каждые двадцать минут. Треск, и всё. Либо частота забита, либо они за пределами дальности.

– Сколько мы без связи?

Чирков посмотрел на часы. Циферблат запотел изнутри – сырость добралась и до механизма.

– С четырёх утра вчерашнего дня. Четырнадцать часов без связи.

Четырнадцать часов. Батальон двигался на запад, к городу, который, возможно, уже занят, а возможно, обороняется, и Дорохов не знал ни того, ни другого. Не знал, где соседи слева – третий батальон, ушедший параллельной дорогой. Не знал, где танки: 20-я танковая бригада обогнала их ещё позавчера, рыча моторами и обдавая пехоту грязью из-под гусениц. Лязг, чад, мелькнувшие на башнях звёзды, и всё, ушли вперёд, в серую муть. Где они, целы ли, вышли ли к Гродно – Дорохов не имел ни одного факта, только направление.

– Продолжайте, – сказал он Чиркову. – Каждые пятнадцать минут. Если поймаете хоть кого-то из полка – сразу ко мне, бегом.

Чирков кивнул и отстал, снова крутя ручку настройки на ходу. Толку от этого было мало: рация РБ тянула на пятнадцать километров в идеальных условиях, а идеальные условия подразумевали сухой воздух, стационарную антенну и отсутствие леса вокруг. Здесь не было ни первого, ни второго, ни третьего.

Вытащил карту из планшетки. Двухвёрстка, предвоенная, польские названия, кириллицей подписанные от руки – штабной писарь потрудился перед выходом, но почерк был скверный, и Дорохов не всегда мог разобрать, то ли деревня Жодишки, то ли Жадишки, а разница – четыре километра.

По его расчётам, батальон находился в районе Озёр – если он правильно опознал развилку, пройденную полчаса назад. До Гродно оставалось тридцать с лишним километров. При нынешнем темпе полтора дня. Срок выполнения приказа истекал завтра к вечеру. Не успевал.

Колонна растянулась. Дорохов оглянулся: хвост терялся за поворотом дороги, где ельник подходил вплотную. В голове шла первая рота, самая ходовая – комроты Сазонов занял место впереди и тянул за собой. Вторая шла в середине, плотнее. Третья тащилась в хвосте, и Дорохов подозревал, что между второй и третьей уже разрыв в полкилометра.

Артиллерии не было. Батальонная батарея – четыре сорокапятки на конной тяге – отстала вчера. Лошади тянули орудия по грязи шагом, орудийные номера впрягались в постромки вместе с конями, и всё равно на подъёмах застревали. Командир батареи, старший лейтенант Пивоваров, прислал связного пешком: «Отстал на шесть километров. Одна упряжка сломана, ремонтируем. Догоню к вечеру или к утру». Связной пришёл измотанный, в сапогах, облепленных глиной до колен.

Пивоваров грамотный, из Ленинграда, артиллерист по призванию. Если он говорит «к утру», значит, догонит к утру. Если бы мог раньше – не написал бы «к вечеру или». Это «или» стоило больше, чем весь рапорт: человек не врал.

Убрал карту – нечего на неё смотреть – дорога одна, идти по ней, пока не упрёшься в Гродно или в кого-нибудь, кто скажет, что впереди.

Впереди до сих пор не было никого. Ни поляков, ни наших. Деревни стояли тихие, закрытые ставнями. В одной, пройденной утром, во дворе женщина развешивала бельё. Увидела колонну – замерла с простынёй в руках, смотрела, пока не прошли. Не бежала, не кричала, не прятала детей. Просто стояла и смотрела.

В другой деревне, километрах в пяти дальше, встретили старика. Сидел на лавке у калитки, в кепке, с самокруткой. Сазонов подошёл, спросил на ломаном польском, учил три слова перед выходом, есть ли впереди войска. Старик ответил по-белорусски, медленно, глядя мимо Сазонова, на колонну: «Нікога. Паны ўцяклі ўчора. Усе – на захад, на машынах». Паны, то есть польские офицеры. Уехали на машинах. Пехота, значит, осталась без командования или разбежалась.

Повернулся к ординарцу: «Запомни. Деревня Озёры, десять сорок. Местный житель: поляки ушли на запад, на машинах. Армейские или гражданские – не уточнил. Передашь в штаб, когда связь появится». Ординарец кивнул. Связь не появлялась, но ритуал оставался: командир диктовал, ординарец запоминал. На таких ритуалах армия держится.

К полудню вышли к речке. Неширокая, метров двенадцать, но берега болотистые, илистые. Мост стоял деревянный, старый, на четырёх опорах, настил из досок, половина подгнивших. Через него и на телеге страшно, а у Дорохова три грузовика в обозе и четыре орудия сзади.

Сазонов выслал дозор к мосту. Два бойца перебежали и осмотрели – на той стороне тихо, пусто. Ни окопов, ни заслона.

Дорохов стоял на берегу и смотрел на мост, когда ординарец тронул за плечо:

– Товарищ капитан. На том берегу.

На опушке, метрах в двухстах за мостом, стояли люди. Дорохов поднял бинокль – трофейный, цейссовский, из испанских трофеев тридцать седьмого, подаренный командиром полка за учения в прошлом году. Стёкла запотели, протёр рукавом.

Шестеро. Может, семеро – за деревьями мелькал ещё кто-то. Гражданская одежда, но двое в военных фуражках. У троих точно охотничьи ружья, двустволки, у остальных непонятно. Один с коротким карабином, может, кавалерийским. Стояли кучкой, не прятались, смотрели на мост и на колонну по эту сторону реки.

Ополчение. Не регулярная армия. Фермеры, лесники, осадники. Здесь, на польских восточных землях, осадников было много: бывшие военные, получившие наделы после двадцатого года, присланные Варшавой осваивать «кресы». Люди с оружием и без иллюзий.

Не испугался – семь человек с ружьями против батальона – не угроза. Но семь человек с ружьями на мосту, который нельзя обойти: это задержка, перестрелка, может быть, трупы. Свои или чужие – одинаково плохо.

– Сазонов, пулемёт на берег. Расчёт на позицию, прицел на опушку – не стрелять.

Сазонов кивнул. «Максим» выкатили из обоза, установили на бугорке у берега. Лента вставлена, наводчик припал к прицелу. На четырёхстах метрах пулемёт бьёт наверняка, промахнуться невозможно.

Поляки увидели. На опушке началось движение – негромкий спор, жесты. Один, в военной фуражке, повернулся и пошёл в лес. За ним второй. Через минуту ушли ещё двое. Последний задержался, посмотрел на мост, на пулемёт, на колонну. Сплюнул. Ушёл.

Мост был пуст.

– Дозор вперёд, – сказал Дорохов. – Осмотреть мост и берег на триста метров. Мин нет – перёд.

Мин не было. Мост выдержал пехоту, хотя доски скрипели и прогибались под шагами. Грузовики Дорохов пускать не стал – переправил вброд, ниже по течению, где нащупали дно. Водители матерились вполголоса: вода по ступицы, мотор чихал, глушитель булькал, но переехали.

Орудий не было – и ждать их сейчас означало терять остаток светового дня. Пивоваров догонит, увидит следы переправы, разберётся. Не впервые.

Окинул взглядом мост, реку, опушку, где минуту назад стояли ополченцы, и повернулся к Сазонову:

– Если появится Пивоваров – передай: мост держит пехоту, технику гнать вброд ниже по течению, дно твёрдое. Ополчение было, ушли, шесть-семь человек, вооружение лёгкое. Мы – дальше.

Уже второй день батальон шёл на запад, не зная, что происходит дальше его головного дозора. Всё, что он имел, – карту с плохими подписями, бинокль и слово старика на лавке.

За мостом дорога пошла лучше – песчаная, между сосен, с твёрдой подушкой. Темп поднялся, строй подтянулся. Бойцы шли молча, без песен – не до того, да и петь особо никто не приказывал. Политрук батальона, Скворцов, с утра пытался завести «Катюшу» в голове колонны, но первая рота не подхватила, и он замолчал, обиженный. Скворцов был человек книжный, из Москвы, и искренне верил, что марш с песней бодрит дух. Может, и бодрит – когда ноги не стёрты до мяса.

Деревня Мосты на карте значилась, в жизни оказалась десятком домов, костёлом, одной мощёной улицей длиной в двести метров. Мощёная – редкая на этих дорогах удача. Батальон прошёл по камню, и звук шагов изменился: вместо чавканья послышался стук, почти городской. Двести метров камня, потом снова грунт.

Из костёла вышел ксёндз. Невысокий, в сутане, с лицом спокойным и тяжёлым. Стоял на крыльце, руки сложены, смотрел на проходящую колонну. Не благословлял и не проклинал. Считал, может быть: сколько, с чем, куда.

Козырнул – ксёндз кивнул коротко, без выражения.

Сумерки начались в пять. Сентябрь, день короткий, небо низкое – темнело быстро, из-за деревьев наползал туман. Дорохов дал команду на привал в полукилометре от следующей деревни, на опушке: жечь костры, поставить охранение, расположиться до рассвета.

Палаток не было. Натянули плащ-палатки между деревьев, кто умел – сообразил шалаш из еловых веток. Бойцы садились на вещмешки, разматывали портянки. Ступни белые, распухшие, у некоторых кровавые мозоли. Фельдшер, старшина Лапин, ходил от группы к группе, мазал йодом, бинтовал. Йода оставалось на два дня, бинтов на три.

Кухня нашлась. Каптенармус Гудков, хитрый мужик из-под Рязани, умудрился протащить полевую кухню через всё это месиво, и к шести часам в котле булькала каша – перловка с тушёнкой. Запах поплыл по опушке, и люди потянулись к кухне, держа котелки, как нищие – миски.

Получил свою порцию – такую же, как у бойцов, без добавки – и сел на поваленную сосну. Ложка, каша, горячий чай из жестяной кружки. Жизнь сузилась до этого: горячая еда после дня ходьбы. Всё остальное – Гродно, приказ, связь, поляки – отступило на время, пока ложка черпала из котелка.

Чирков подошёл, когда Дорохов допивал чай.

– Поймал сигнал. Не полк – соседний батальон, третий. Зубарев вышел.

Зубарев, капитан, комбат-три, шёл параллельно, южнее. Дорохов пошёл к рации. Чирков присел на корточки, держал наушник у уха, второй отвёл в сторону. Треск, шипение, голос далёкий, рваный, но разборчивый.

– Третий – второму. Стоим у Лунно. Связи с полком нет. У вас?

– Нет. С четырёх утра вчера. Обстановка?

– Тихо. Поляков не видели. Танки ушли, где – не знаем. Артиллерия отстала. Ты сколько прошёл?

– Километров тридцать от границы. До Гродно – ещё тридцать.

– У меня – так же. К вечеру девятнадцатого не успеваю.

– Я тоже.

Пауза, треск, потом голос Зубарева – глуше:

– Гродно – знаешь что-нибудь? Кто там?

– Нет. Местные говорят – поляки уходят на запад. Может, пустой.

– А может, и нет.

– Может. Выясним.

– Конец связи. Удачи, второй.

– Удачи, третий.

Чирков снял наушники. Дорохов вернулся к костру. Зубарев надёжный, из одного выпуска, Казанское пехотное, тридцать четвёртый год. Знать, что он рядом, в двадцати километрах южнее, – уже что-то. Не информация, но ощущение: ты не один в этой мокрой темноте.

Полк молчал. Дивизия молчала. Штаб фронта сидел где-то в Минске, двести километров на восток, в другой вселенной, где есть проводные телефоны, карты с актуальной обстановкой и горячий ужин в офицерской столовой. А здесь сосны, туман, перловка и четыреста человек, которые завтра встанут и пойдут дальше, потому что приказ был: Гродно.

Дорохов лёг под плащ-палаткой, накрывшись шинелью. Холод полз от земли, сырость пробирала сквозь сукно. Рядом храпел ординарец. Где-то в темноте негромко переговаривались часовые.

Лежал и перебирал день, как перебирают патроны в подсумке: мост цел, ополченцы ушли, артиллерия в шести километрах позади, Зубарев рядом, связи с полком нет. Потерь нет. Завтра Гродно. Если город обороняется – ждать приказа или соседей.

Если город обороняется – ждать. Правильно? В уставе сказано: при отсутствии связи действовать по обстановке, руководствуясь последним полученным приказом. Последний приказ: занять рубеж на подступах. Про штурм ничего. Но Дорохов знал, как устроена армия: если он придёт к Гродно и встанет, а потом выяснится, что город можно было взять с ходу, – спросят. Почему стоял. Почему не проявил инициативу. Почему не выполнил задачу.

А если полезет на укреплённый город без артиллерии и без связи с соседями – и положит людей – тоже спросят. Почему полез. Почему не ждал. Почему не разведал.

Спросят в любом случае. Армия так устроена.

Дорохов закрыл глаза. Война, в которой не стреляют, – страннее любого боя. Второй день марша, и всё, что он видел, – грязь, дождь, ксёндз на крыльце, старик с самокруткой и шесть мужиков с ружьями, ушедших в лес. Ни одного выстрела, ни одного трупа, ни одного пленного. Только дорога, которая не кончается, и тишина в эфире.

Где-то впереди Гродно. Город, о котором Дорохов не знал ничего, кроме точки на карте.