Текст книги "Польский поход (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

Глава 33
Самолет

Пс: И-180–3 это бортовой номер, а не модификация.

7 января 1940 года. Подмосковье, Центральный аэродром

Машина свернула с Ленинградского шоссе, и Сергей опустил стекло. Холод ударил в лицо, но с ним пришёл запах. Бензин, отработанное масло, что-то горелое от дальних ангаров. Лётное поле белое, плоское, только посередине чёрная полоса укатанного снега уходила к горизонту.

В той жизни он видел аэродромы другими. Бетон, разметка, светотехника. Здесь всё проще: укатанный снег, деревянные вешки по краям, ветроуказатель на шесте. И всё равно летают.

Смушкевич ждал у третьего ангара. Невысокий, плотный, в шинели с генеральскими петлицами. Рядом двое в лётных комбинезонах: молодой, черноволосый, с нашивками младшего лейтенанта, и другой, постарше, широкоплечий, в меховой куртке поверх комбинезона. Шлем в руке, лицо обветренное, красное от мороза.

Чкалов.

Сергей узнал его сразу. Не по фотографиям из газет, по чему-то другому. По тому, как стоял: расслабленно и собранно одновременно, как человек, готовый в любую секунду прыгнуть в кабину.

Машина остановилась. Власик вышел первым, огляделся. Охрана рассредоточилась у ангара, трое, в штатском, руки в карманах. Ветер с поля бросал в лицо мелкую снежную крупу.

Сергей шагнул на бетон. Подошвы скрипнули по ледяной корке.

– Товарищ Сталин. – Смушкевич козырнул. Левая рука, как всегда, чуть на отлёте, правую прятал. Сгибалась плохо после Испании, три операции не помогли. – Готовы к показу.

– Показывайте.

Вошли в ангар. Гулко, холодно, пахнет железом и смазкой. Под потолком тусклые лампы, свет падает конусами, не достаёт до углов. В дальнем конце ангара стояли ещё две машины, накрытые брезентом. Техники возились у верстаков, не поднимая голов.

Самолёт стоял в центре, на низких козлах. Маленький, хищный, серебристый. Короткий фюзеляж, широкие крылья, красные звёзды на плоскостях. На борту номер: 180−3.

Чкалов подошёл первым. Провёл ладонью по капоту. Жест не показной, машинальный, как гладят лошадь перед тем, как сесть в седло.

– Третий экземпляр, – сказал он. Голос глуховатый, с хрипотцой. – Первые два списали. Один в землю, второй на стенде развалился. Этот другой.

– Что изменили?

– Мотор.

Чкалов обошёл машину, остановился у капота, откинул боковую панель. Внутри переплетение трубок, проводов, тускло блестящий металл цилиндров. Двигатель выглядел новым, без потёков масла и следов эксплуатации.

– Был М-87, дохлый. Этот М-88, форсированный. Тысяча сто сил вместо девятисот пятидесяти. Компрессор переделали, подшипники усилили. И масляная система другая, не закипает на вираже.

Сергей подошёл ближе. Заглянул в нутро машины. Запах масла, резины, чего-то химического. Краска, наверное, свежая.

– Летали?

– Двенадцать часов. Вчера крайний раз.

– И?

Чкалов закрыл панель. Щёлкнул замок.

– На пяти тысячах даёт пятьсот семьдесят. Вертикаль пятнадцать метров в секунду. Потолок одиннадцать. Крутится хорошо, на пикировании не срывается. Управление мягкое, не то что «ишак».

– Против «мессера»?

Чкалов помедлил. Посмотрел на Смушкевича, потом обратно на Сергея.

– На горизонтали равны. На вертикали мы лучше. Скороподъёмность выше, разгон быстрее. Но это в идеале. В бою всё решает не машина.

– А что?

– Кто первый увидел. Кто первый зашёл в хвост. Кто не растерялся.

Сергей кивнул. Обошёл самолёт, остановился у хвоста. Руль направления, обтянутый полотном, чуть колыхался от сквозняка.

– Вооружение?

– Четыре ШКАСа. Можно два ШВАК вместо двух, Поликарпов чертежи сделал. Но ШВАК тяжёлый, центровка меняется.

– Что лучше?

Чкалов задумался. Потёр подбородок перчаткой.

– Зависит от цели. По истребителю хватит ШКАСов, их скорострельность выше. По бомбардировщику нужен ШВАК, двадцать миллиметров пробивают броню. В идеале два варианта: лёгкий и тяжёлый. Но это две машины на производстве, наркомат не потянет.

Смушкевич стоял чуть в стороне, слушал. Молодой лейтенант у стены переминался с ноги на ногу. Замёрз или нервничал.

– Когда в серию? – спросил Сергей.

Чкалов посмотрел на Смушкевича. Тот кашлянул.

– Проблема в моторе. М-88 штучный. Запорожье даёт двадцать в месяц, нужно полторы сотни. До лета не выйдем.

– Значит, не выйдем.

Тишина. Где-то капала вода. С крыши, наверное. Снег подтаивал от тепла ламп.

Сергей обошёл самолёт. Провёл пальцем по кромке крыла. Металл холодный, гладкий, заклёпки плотные, швы ровные. Машина выглядела готовой, не опытной.

– Валерий Павлович.

Чкалов повернулся.

– Покажите в воздухе.

Чкалов не улыбнулся, но глаза изменились. Зажглись изнутри, как зажигаются у человека, которому предложили любимое дело.

– Есть.

Он кивнул молодому лейтенанту. Тот метнулся к воротам ангара, распахнул створки. Свет ударил внутрь, белый, зимний, резкий. Техники уже выкатывали машину, упираясь в стойки шасси.

Чкалов надел шлем, застегнул ремешок под подбородком. Влез на крыло, опустился в кабину. Движения отточенные, экономные. Тысячи раз повторённые.

Сергей вышел из ангара следом за Смушкевичем. Ветер усилился, нёс позёмку. Небо серое, низкое, но видимость хорошая. Километров пять, может, семь.

Мотор кашлянул, выбросил сизый дым, застучал неровно. Потом выровнялся, загудел. Винт превратился в прозрачный диск. Машина качнулась на козлах, техники убрали упоры.

Чкалов порулил к полосе. Хвост приподнялся, нос опустился. Самолёт двигался легко, почти танцуя на узкой колее шасси.

– Грунт, – сказал Смушкевич негромко. – На грунте эта колея беда. Любая колдобина, и машина на крыле.

– Знаю. Он говорил.

Самолёт остановился в начале полосы. Замер на секунду, потом рванулся вперёд. Снежная пыль полетела из-под колёс. Скорость нарастала быстро, хвост оторвался от земли почти сразу. Сто метров, двести. На трёхстах колёса перестали касаться снега.

Машина ушла вверх. Круто, почти вертикально. Мотор ревел на форсаже, дым тянулся за хвостом тонкой струйкой.

– Пятнадцать метров в секунду, – сказал Смушкевич. – Он не преувеличивал.

Сергей следил за самолётом. Точка в сером небе, уменьшающаяся с каждой секундой. Потом она перестала уменьшаться, начала расти. Чкалов разворачивался.

Машина вышла из разворота и пошла над полем. Низко, метрах в пятидесяти. Рёв мотора накрыл аэродром, заставил техников пригнуться. Промелькнула серебристая тень, ударил ветер от винта.

Сергей не шелохнулся.

Чкалов заложил вираж. Крыло встало вертикально, почти касаясь земли. Прошёл вокруг ангара, выровнялся, ушёл вверх. Снова набор, снова разворот.

– Сейчас будет бочка, – сказал Смушкевич.

Самолёт перевернулся вокруг своей оси. Раз, другой, третий. Легко, без рывков, словно скользил по невидимым рельсам. Потом пике, выход у самой земли, снова набор.

Пятнадцать минут. Чкалов показал всё: виражи, бочки, петли, боевой разворот. Машина слушалась его, как продолжение тела. Ни одного лишнего движения, ни одной ошибки.

Посадка. Самолёт коснулся полосы мягко, без подскока. Пробежал двести метров, развернулся, порулил к ангару. Мотор стих, винт замер.

Чкалов вылез из кабины. Стянул шлем, пригладил волосы. Лицо раскраснелось, но дыхание ровное.

– Хорошая машина, – сказал он, подойдя. – Жалко, что не успеем.

Сергей молчал. Смотрел на самолёт, на лётчика, на серое небо над ними.

Он знал то, чего не знал никто. В июне сорок первого немцы уничтожат тысячу двести самолётов в первый день. Большинство на земле. Те, что взлетят, будут драться на «ишаках» и «чайках» против «мессеров». Один к трём, иногда один к пяти. И всё равно будут драться.

– Пойдёмте внутрь, – сказал он. – Поговорим.

Вернулись в ангар. Техники закатили самолёт, закрыли ворота. Стало тише, теплее. Смушкевич подвёл к столу в углу, заваленному чертежами и папками.

– Яков Владимирович. Общая картина по ВВС. Коротко.

Смушкевич сел на край стола. Потёр правую руку, как всегда делал, когда готовился говорить о неприятном.

– В строю шесть тысяч машин. Из них боеготовых четыре тысячи. Остальные в ремонте, на консервации, без моторов.

– Типы?

– Истребителей две тысячи триста. И-16 разных модификаций полторы тысячи, остальное И-15, И-153. Бомбардировщиков тысяча четыреста: СБ, ДБ-3, ТБ-3. Штурмовики, разведчики, остальное по мелочи.

Смушкевич достал из кармана сложенный лист, развернул. Таблица, написанная от руки, цифры столбиком.

– По округам. Западный особый, самый сильный. Восемьсот машин, из них пятьсот истребителей. Киевский особый шестьсот. Ленинградский четыреста. Одесский двести. Остальные во внутренних округах, учебные, резерв.

– Против кого сосредоточены?

– Западный и Киевский против немцев. Ленинградский против финнов. Одесский против румын.

– Немцы напротив сколько?

Смушкевич помедлил.

– По данным разведки, около трёх тысяч. Но это сейчас, пока они заняты на западе. Если перебросят с французского фронта, будет пять-шесть.

– Соотношение?

– Один к двум. Но это машины. По качеству хуже. Их Bf-109E против нашего И-16 тип 24, это преимущество в скорости на сорок километров, в скороподъёмности на три метра в секунду, в вооружении на две пушки.

Чкалов подошёл ближе.

– И в радио. У каждого немецкого истребителя рация. У наших ни одной. Командир ведёт бой и не знает, что делают его лётчики. Машет крыльями, показывает рукой. Как в четырнадцатом году.

Сергей посмотрел на него.

– Почему?

– Вес, – ответил Смушкевич. – Наша РСИ-4 весит двадцать килограммов. Немецкая FuG-7 восемь. И работает стабильнее. Мы ставим рации только на командирские машины, одна на эскадрилью. Толку чуть.

– Найдёнов этим занимается?

– Занимается. Но новая станция будет не раньше осени. И потом ещё производство налаживать.

Сергей записал в блокноте: «Рации. Найдёнов. Приоритет ВВС».

– Новые машины?

– Як-1 на испытаниях. ЛаГГ-3 на испытаниях. МиГ-3 почти готов. Серия не раньше лета. К концу года, если всё пойдёт хорошо, триста-четыреста новых истребителей. На сорок первый планируем тысячу двести.

– Моторы?

Смушкевич поморщился.

– Узкое место. М-105 для Яка делает Климов, сто штук в месяц. М-82 для ЛаГГа Швецов, восемьдесят. АМ-35 для МиГа Микулин, шестьдесят. Нужно в три раза больше. Заводы строятся, но это год, полтора. Запорожье, Пермь, Уфа. К сорок второму выйдем на тысячу моторов в месяц. К сорок первому, нет.

– Значит, будем воевать на том, что есть.

– На том, что есть. На «ишаках» и «чайках». Против «мессеров» и «юнкерсов».

Сергей взял карандаш со стола, повертел в пальцах.

– Это всё цифры. Я спрашиваю о другом. Если завтра война, эти четыре тысячи машин могут воевать?

Смушкевич помолчал. Чкалов стоял рядом, скрестив руки на груди.

– Машины могут, – сказал Смушкевич наконец. – Люди не все.

– Объясните.

– Лётчиков хватает. Даже с избытком. Но налёт маленький. Средний лётчик строевой части налетал за год шестьдесят-семьдесят часов. Немецкий двести-двести пятьдесят.

– Почему?

– Бензин. Моторесурс. Аварийность. Каждый лишний час в воздухе, это риск потерять машину и лётчика. Командиры полков берегут матчасть, потому что за разбитую машину отвечают головой. Лётчики сидят на земле, потому что летать не на чем.

Чкалов шагнул вперёд.

– И ещё кое-что. Учат летать, а не воевать. Пилотаж, навигация, бомбометание по площадям. Воздушный бой два часа в программе. Стрельба по конусу раз в месяц, если погода. Я видел выпускников, которые ни разу не стреляли по движущейся цели.

– Так везде, – возразил Смушкевич. – Не только у нас.

– Не везде. В Испании немцы отрабатывали связку ведущий-ведомый по три раза в день. У них каждый второй налёт учебный бой. Мы это видели, докладывали. И что изменилось?

Смушкевич не ответил.

Сергей положил карандаш на стол.

– Молодой человек у стены. Как звать?

Лейтенант вздрогнул. Шагнул вперёд, вытянулся.

– Младший лейтенант Фадеев, товарищ Сталин. Инструктор Качинской школы.

– Давно летаете?

– Три года, товарищ Сталин. Полтора инструктором.

– Сколько налёт?

– Четыреста двенадцать часов.

Неплохо. Для инструктора даже хорошо.

– Воздушный бой когда последний раз?

Фадеев замялся.

– Учебный, товарищ Сталин. В октябре. С курсантом.

– Сколько длился?

– Три минуты. По программе больше не положено.

Сергей повернулся к Смушкевичу.

– Три минуты. А реальный бой длится сколько?

– Сколько угодно, – ответил Чкалов вместо него. – В Испании бывало по полчаса. Пока горючее не кончится или патроны.

– Фадеев. Вас учили работать в паре?

– Так точно. Ведущий-ведомый, взаимное прикрытие.

– На практике отрабатывали?

Пауза. Фадеев опустил глаза.

– Теоретически, товарищ Сталин. На доске. В воздухе летаем звеньями по три.

– Покажите.

Фадеев не понял.

– Покажите на пальцах. Как атакуете.

Фадеев поднял руки. Растопырил пальцы, изображая самолёты.

– Звено три машины. Ведущий впереди, два ведомых сзади, уступом. При обнаружении противника ведущий атакует, ведомые прикрывают фланги.

– Кто стреляет?

– Ведущий, товарищ Сталин.

– А ведомые?

– Ведомые прикрывают.

– Как?

Фадеев замялся. Руки с растопыренными пальцами повисли в воздухе.

– Контролируют обстановку. Если появится второй противник…

– Если не появится?

– Тогда… ждут, товарищ Сталин.

Чкалов шагнул вперёд.

– Я покажу, как у немцев.

Он поднял два пальца.

– Пара. Ведущий и ведомый. Ведущий атакует, ведомый прикрывает хвост. Только хвост, ничего больше. Его задача одна: никого не пустить в хвост ведущему. Пока ведущий стреляет, ведомый смотрит назад.

Пальцы двинулись, показывая маневр.

– Ведущий сбил или промазал, выходит из атаки. Ведомый следом. Не отрывается, держит дистанцию. Ведущий разворачивается на вторую атаку. Ведомый опять сзади.

– А если атакуют ведомого?

– Ведущий бросает цель и помогает. Пара важнее победы. Потерял ведомого, потерял глаза. Без глаз сам станешь целью.

Фадеев смотрел на его руки, как заворожённый.

– Нас учили иначе, – сказал он тихо.

– Знаю. Поэтому вас будут переучивать.

Сергей посмотрел на Смушкевича.

– Почему по три?

– По уставу, товарищ Сталин. Звено три машины.

– Устав писали в тридцатом году. Тогда так летали все. Немцы тоже. Потом они изменили, мы нет.

– Почему?

– Потому что менять устав, это комиссия, согласования, испытания. Год, полтора. А война не ждёт.

– Измените без комиссии.

Смушкевич поднял брови.

– Товарищ Сталин, устав утверждает наркомат…

– Наркомат утвердит то, что вы напишете. Подготовьте проект. Пара вместо тройки, ведущий-ведомый, всё как Чкалов показал. Срок месяц.

Смушкевич кивнул.

– И ещё. Не ждите утверждения. Начните внедрять в учебных частях сразу. Когда устав выйдет, они уже будут готовы.

Тишина. Фадеев стоял, не шевелясь, глядя перед собой. Смушкевич потирал руку.

– Значит так, – сказал Сергей. – Валерий Павлович.

– Да.

– Вы сказали: учить. Школа нужна. Рассказывайте.

Чкалов подошёл к столу. Сдвинул чертежи, освободил место.

– Не школа в обычном смысле. Курсы. Для строевых лётчиков, уже летающих. Две-три недели. Интенсив.

– Программа?

– Три блока. Первый: тактика. Пара вместо звена. Вертикальный манёвр вместо горизонтального. Атака сверху-сзади, уход пикированием. Всё, что немцы делали в Испании.

– Расскажите конкретнее. Про Испанию.

Чкалов обернулся к Смушкевичу. Тот кивнул.

– Я там не был. Яков Владимирович был. И те, кого я назвал. Денисов, Лакеев.

Смушкевич потёр руку.

– Под Мадридом, ноябрь тридцать шестого. Мы ещё не знали, как они работают. Летали тройками, как учили. Звено «чаек» против звена «мессеров».

Он помолчал.

– Мы шли на одной высоте, в строю. Они появились сверху, со стороны солнца. Мы их увидели, когда они уже пикировали. Первый удар, двое наших горят. Третий разворачивается, пытается уйти на горизонталь. Они не преследуют. Уходят вверх, набирают высоту, снова пикируют.

– Сколько длилось?

– Минуту. Может, полторы. Трое наших сбиты, один ранен, выпрыгнул с парашютом. Немцы ушли без потерь.

Тишина. Фадеев стоял бледный.

– Потом мы учились, – продолжил Смушкевич. – Не сразу, ценой крови. Поняли: нельзя с ними на горизонтали. Нельзя в лоб. Только сверху, только внезапно, только удар и уход. Но пока поняли, потеряли половину.

– Почему не передали опыт? – спросил Сергей.

– Передали. Докладные записки, разборы, рекомендации. Всё ушло в наркомат.

– И?

– И лежит в наркомате. Комиссия рассмотрит. Комиссия рекомендует. Комиссия внедрит. Когда рассмотрит? Когда успеет.

Чкалов ударил кулаком по столу. Чертежи подскочили.

– Поэтому школа! Не ждать, пока комиссия рассмотрит. Учить сейчас, тех, кто завтра поведёт в бой. Один инструктор из Испании и двадцать лётчиков. Через три недели двадцать лётчиков знают то, что знает инструктор. Через полгода двести. Через год, две тысячи.

Он провёл пальцем по столу, рисуя невидимые схемы.

– Второй: взаимодействие. Ведущий атакует, ведомый прикрывает. Не отрываться, не терять из виду. Если ведомый потерял ведущего, он мёртв. Это вбивать, пока не станет рефлексом.

– Третий?

– Стрельба. Не по конусу, по цели. Буксируемая мишень на реальных скоростях. Ракурсы, упреждения, дистанции. Сто выстрелов в день, каждый день. Пока рука не запомнит.

Сергей слушал. Всё правильно. Всё то, что будут делать потом, после катастрофы сорок первого. Когда оставшиеся в живых научатся сами, на собственных ошибках, оплаченных кровью.

– Сколько человек одновременно?

– Двадцать. Больше не потянем, инструкторов мало. Но двадцать каждые три недели, это триста в год. Если запустить весной, к зиме триста обученных. К лету сорок первого шестьсот.

– Мало.

– Мало. Но эти шестьсот вернутся в полки и будут учить остальных. Командиры эскадрилий, звеньев. Множитель. К сорок второму три-четыре тысячи.

– В сорок втором поздно.

Чкалов остановился.

– Знаю. Но раньше никак. Нет инструкторов, нет базы, нет самолётов. Это не из воздуха берётся.

Сергей подошёл к окну ангара. Маленькое, грязное, сквозь него едва видно поле. Снег всё шёл.

– База где?

– Здесь. Центральный аэродром. Машины есть, полоса есть, казармы рядом.

– Инструкторы?

– Я. Ещё трое из Испании. Денисов, Лакеев, Якушин. Все живые, все помнят.

Сергей обернулся. Хотел спросить про Грицевца – и вспомнил. Сентябрь. Авария при посадке. Четыре месяца назад.

– Грицевец?

Чкалов помрачнел.

– Погиб. В сентябре, на Халхин-Голе. Авария при посадке, чужой самолёт выкатился на полосу. Двенадцать побед, дважды Герой – и такая смерть.

Сергей кивнул. Он знал. И не успел.

– Кто ещё нужен? – спросил Чкалов, меняя тему. – Из молодых. Кто не был в Испании, но понимает.

– Фадеев, вы женаты?

Лейтенант вздрогнул снова.

– Никак нет, товарищ Сталин.

– Дети?

– Нет.

– Хотите учиться воевать, а не учить летать по кругу?

Фадеев сглотнул.

– Так точно, товарищ Сталин.

– Яков Владимирович. Заберите его. Инструктором инструкторов. Молодой, незашоренный, схватывает быстро. Пусть учится у Чкалова, потом будет учить сам.

Смушкевич кивнул. Фадеев стоял, не веря.

– Когда начинать? – спросил Чкалов.

– Февраль. Первая группа в феврале. Пишите докладную: структура, программа, сроки, люди. Смушкевичу на стол к пятнадцатому. Финансирование найдём.

– Есть.

Чкалов помолчал.

– Товарищ Сталин. Ещё одно.

– Да?

– Мало учить тактике. Нужно учить думать. Немцы сильны не потому, что летают лучше. Они сильны потому, что каждый лётчик знает, зачем он в воздухе. Не приказ выполняет, а задачу решает.

– Объясните.

– Наш лётчик получает приказ: прикрыть бомбардировщики. Он прикрывает. Летит рядом, смотрит по сторонам. Появились «мессеры», он ввязывается в бой. Бомбардировщики без прикрытия, их сбивают.

Чкалов подошёл ближе.

– Немецкий лётчик получает задачу: бомбардировщики должны дойти до цели. Появились наши истребители, он оценивает. Сколько их, где, какая высота. Если может связать боем и дать бомберам уйти, связывает. Если не может, уводит бой в сторону, даёт бомберам время. Он не приказ выполняет. Он думает.

– Этому можно научить за три недели?

– Нет. Но можно начать. Разборы полётов, задачи на планшете, ситуации. Каждый вечер вопрос: что бы ты сделал? И почему?

Сергей смотрел на него. Чкалов говорил то, что будут говорить лучшие командиры через год, через два. Покрышкин, Кожедуб, Речкалов. Те, кто выживет и научится.

– Включите в программу.

– Есть.

– И ещё. – Сергей сделал шаг к нему. – Вы сказали: учить драться. А сами когда дрались?

Чкалов усмехнулся. Первый раз за весь разговор.

– В тридцать седьмом. Учебный бой над Тушино. С тех пор только испытания.

– Это неправильно.

Усмешка погасла.

– Испытатель, который три года не был в строю, забывает, как там. Поговорите со Смушкевичем. Месяц в строевом полку, на западе. Без газет, без парадов. Полетаете с молодыми, посмотрите, чему их учат. И чему не учат.

Чкалов моргнул.

– Товарищ Сталин, я…

– Вы нужны живым. Но и нужны знающим. Согласны?

Пауза. Чкалов глянул на Смушкевича. Тот пожал плечами.

– Согласен.

– Апрель. После запуска курсов. Месяц в строевой части, потом обратно. И ещё одно.

– Да?

– Не лезьте под пули. Вы мне нужны как учитель, не как герой. Героев у нас хватает. Учителей нет.

Чкалов кивнул медленно.

Вышли из ангара. Снег повалил гуще, хлопьями, залепляя лицо. Охрана подогнала машину к самым дверям. Смушкевич остался внутри, у него ещё дела.

Чкалов шёл рядом. У машины остановился, тронул Сергея за рукав. Жест неуставной, но Чкалов всегда был такой.

– Товарищ Сталин. Ещё одно.

– Да?

– В декабре тридцать восьмого вы запретили мне лететь. На И-180, первый экземпляр. Я тогда не понял. Злился. Думал, не доверяет, держит на земле, как ценную вещь.

Сергей молчал. Снег падал на плечи, на фуражку, таял на щеках.

– Потом узнал: двигатель отказал. На той машине, на которой я должен был идти. Лётчик погиб.

– Да. Молодой был. Двадцать шесть лет.

Чкалов вздрогнул. Откуда Сталин знает возраст погибшего испытателя?

– Вы знали?

– Знал.

– Откуда?

Сергей посмотрел ему в глаза. Светлые, прямые, без хитрости и страха. Глаза человека, который не привык бояться и не умел лгать.

– Не могу сказать. Просто знал.

Чкалов молчал долго. Снег ложился на его куртку, на шлем, который он всё ещё держал в руке.

– Вы многое знаете, – сказал он наконец. – Такое, чего знать не должны. Про войну. Про июнь. Про немцев. Люди говорят разное. Одни говорят, что вы гений. Другие, что безумец. Третьи…

Он замолчал.

– Третьи что?

– Третьи говорят, что вы не тот человек, который был раньше.

Сергей не отвёл взгляда.

– Я и не тот.

Чкалов кивнул. Принял, не понял, но принял.

– Спасибо, – сказал он. – За жизнь.

– Живите, Валерий Павлович. Учите других жить.

Чкалов козырнул. Развернулся и пошёл к ангару. Широкая спина, уверенный шаг. Белые хлопья оседали на меховой куртке и не таяли.

Сергей сел в машину. Власик захлопнул дверь, и звуки снаружи отрезало. Тепло, тишина, запах кожи и бензина.

– Куда? – спросил водитель.

– Кремль.

Машина тронулась. За окном поплыли ангары, полоса, серое небо. Потом шоссе, грузовики на обочине, дым из труб далёких домов.

Сергей достал блокнот. Написал: «Чкалов, школа возд. боя. Смушкевич, обеспеч. Доклад 15.01. Фадеев, перевод».

Хотел добавить ещё одно имя и остановился. Грицевец. Лучший ас страны, дважды Герой. Погиб в сентябре, четыре месяца назад. Нелепо, при посадке, чужой самолёт выкатился на полосу. Не успел. Не знал тогда, что нужно беречь.

Убрал блокнот. Откинулся на сиденье.

За окном снег всё падал. Густой, ровный, бесконечный. Как время. Как война, которая шла к ним с запада, неотвратимо и безразлично.

Он закрыл глаза. Цифры крутились в голове. Четыре тысячи машин. Две с половиной тысячи лётчиков, готовых к бою. Шестьдесят часов налёта в год против двухсот пятидесяти. Тройки против пар. Устав тридцатого года против тактики сорокового.

В июне сорок первого, в первый день, погибнет больше тысячи лётчиков. Большинство на земле, не успев взлететь. Те, кто взлетит, будут драться один против трёх. Без раций, без взаимодействия, без тактики. На храбрости и злости. Этого хватит, чтобы не сдаться. Не хватит, чтобы победить.

Но если шестьсот из них будут знать то, что знает Чкалов. Если научатся работать парами, атаковать сверху, уходить пикированием. Если поймут, что война в воздухе это не рыцарский турнир, а охота. Кто первый увидел, тот и победил.

Шестьсот на три тысячи. Каждый пятый. Мало. Но каждый пятый, это командир звена, командир эскадрильи. Тот, кто ведёт в бой остальных. Тот, кто учит не словами, а примером.

Если каждый из них обучит ещё пятерых. Не в школе, не на курсах. В бою. Между вылетами. Показывая, рассказывая, разбирая ошибки.

К осени сорок первого три тысячи. К зиме шесть. К сорок второму вся истребительная авиация.

Если доживут.

Машина выехала на Ленинградское шоссе. За окном потянулись деревни: дома, заборы, дым из труб. Люди шли по обочине, не оглядываясь на чёрный лимузин с кремлёвскими номерами.

Сергей открыл глаза.

Чкалов. Смушкевич. Люди, которых он знал по именам из книг, которые читал в другой жизни. Герои, погибшие до войны или в первые её месяцы. Здесь – пока живы. От него зависит, останутся ли живы дальше.

Грицевец уже погиб. Четыре месяца назад, в сентябре. Не успел. Смушкевич в той истории доживёт до сорок первого, но недолго: арестован, расстрелян. Чкалов в той истории уже мёртв, разбился в декабре тридцать восьмого. Здесь жив. Здесь учит других.

Можно ли изменить всё? Нет. Можно ли изменить что-то? Да. Каждого, кого удастся спасти. Каждого, кого удастся научить. Каждого, кто научит следующего.

Машина повернула к Москве. Впереди, за снежной пеленой, проступали силуэты зданий. Город жил своей жизнью, не зная того, что знал он.

Триста лётчиков к зиме. Шестьсот к лету. Мало. Но шестьсот живых лучше, чем тысяча мёртвых.

А если повезёт, если всё сложится, если школа заработает и устав изменят, если Найдёнов успеет с рациями и Смушкевич продавит рассредоточение, может быть, в июне сорок первого погибнет не тысяча, а пятьсот. Не пятьсот, а триста.

Каждый из них чей-то сын. Чей-то муж. Чей-то отец.

Машина въехала в Москву. Город укутывался в белое.