Текст книги "Польский поход (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 23 страниц)

Глава 43
Курсант

Весна 1940 года. Москва, Ближняя дача

Весна пришла рано. Снег сошёл к середине марта, земля подсохла к апрелю. Сосны вокруг дачи стояли зелёные, яркие, пахли смолой. Первые птицы вернулись из тёплых краёв, наполняли воздух пением.

Сергей любил весну на даче. Тишина, свежий воздух, никаких посетителей. Здесь можно было думать. Здесь можно было быть просто человеком, а не Сталиным.

Василий позвонил с вокзала. Не домой, на коммутатор Кремля, через Поскрёбышева. Правильно. По уставу. Курсант военного училища не звонит напрямую, даже если его отец – глава государства.

Поскрёбышев доложил в три:

– Василий Иосифович прибыл поездом из Симферополя. Каникулы, неделя. Спрашивает, когда примете.

– Пусть приезжает к семи. На дачу.

Василий приехал в шесть сорок. Раньше, чем нужно. Нетерпение молодости, которое ещё не научился скрывать.

Вошёл быстро, по-курсантски: плечи развёрнуты, подбородок поднят, шаг широкий. Форма повседневная, но чистая, отглаженная. Петлицы курсанта, на рукаве шеврон лётной школы. На сапогах пыль, не успел почистить. Или не стал – добирался с вокзала, не до того.

– Здравствуй, отец.

– Здравствуй. Садись.

Сел. Руки на коленях, спина прямая. Привычка, которую вбивают на первом курсе. Осанка пилота, которая остаётся на всю жизнь.

Загорел. Лицо обветренное, губы потрескались. Крымское солнце, крымский ветер. Кача – это южный берег, открытое море, солнце круглый год. Курсанты там становятся смуглыми, как матросы.

Девятнадцать лет. Второй курс Качинской школы. Сын Сталина, который учится летать.

Сергей смотрел на него и думал о том, чего Василий не знал. О том, что было в другой жизни. Василий Сталин – генерал-лейтенант в тридцать лет. Командир авиадивизии, потом корпуса. Герой войны или карьерист, который пользовался фамилией? Источники расходились. Одни говорили – храбрый лётчик, настоящий командир. Другие – пьяница, самодур, выдвиженец по блату.

Правда, наверное, посередине. Как всегда.

После войны – падение. Арест, тюрьма, ссылка. Смерть в сорок один год от алкоголизма. Сын Сталина, который не пережил отца надолго.

Здесь будет иначе. Здесь Василий не станет генералом в тридцать лет. Здесь он будет расти как все, без привилегий. Если выживет на войне – хорошо. Если нет… Сергей отогнал эту мысль.

– Как долетел?

– Не долетел. Доехал. Поездом, двое суток.

Голос ровный, без жалобы. Констатация факта.

– А хотелось бы?

Василий усмехнулся. Отцовская усмешка, только моложе. Та же складка у губ, тот же прищур.

– На Ут-2 до Москвы семь часов. Может, шесть с попутным ветром. Но курсанту самолёт не дадут. А попроси я – дадут, потому что фамилия.

– Поэтому поезд.

– Поэтому поезд. Плацкарт, верхняя полка, чай из титана. Как все.

За окном весенний вечер. Сосны, первая зелень на газоне, птицы. Солнце садилось, бросая длинные тени. Воздух пах землёй и молодой листвой.

– Расскажи про учёбу.

Василий выпрямился ещё больше. Доклад. Привычка, которую не отключишь.

– Закончил пилотажный курс. Сто двадцать часов на УТ-2, восемьдесят на И-16. Оценки: четыре по технике пилотирования, пять по воздушной стрельбе, три по навигации. Общий налёт двести часов.

– Три – это плохо?

– Три – это честно.

Он потёр ладони друг о друга. Мозоли, заметил Сергей. Грубые, жёсткие. От ручки управления, от газа, от штурвала. Руки пилота, не руки сына вождя.

– Навигация даётся хуже. Расчёты курса, поправка на ветер, снос. Математика. Считаю медленнее, чем другие. Пока высчитываю курс, ситуация уже изменилась.

– А в воздухе?

– В воздухе лучше. Летаю лучше, стреляю лучше. Чувствую машину. Инструктор говорит – это важнее.

– Кто инструктор?

– Капитан Лопатин. Михаил Петрович.

Василий говорил о полётах иначе. Голос ниже, ровнее. Глаза ярче. Так говорят о том, что любят. О том, ради чего готовы жить и умирать.

– Расскажи про Лопатина.

– Лучший в школе. Все так говорят. Начальник школы говорит, курсанты говорят, даже комиссар говорит, а он Лопатина не любит.

– Почему не любит?

– Потому что Лопатин молчит на собраниях. Не выступает, не критикует, не хвалит. Сидит в углу и курит. Комиссар считает, что это неуважение к коллективу. А Лопатин говорит: «Я лётчик, не оратор. Моё дело – учить летать».

Василий улыбнулся. Редкая улыбка, которую Сергей помнил с детства.

– Он летал в Испании, в тридцать седьмом. Добровольцем. Сбил четырёх немцев на «Мессерах» и двух итальянцев на «Фиатах». Ранен дважды. У него на левой руке двух пальцев нет – осколок снаряда.

Василий показал на своей руке – мизинец и безымянный.

– Врачи хотели комиссовать. Он сказал: «Попробуйте». Летал с одной рукой, пока вторая заживала. Доказал, что может. Оставили.

– Что он рассказывает про Испанию?

– Мало. Говорит: «Там я понял, что такое война». И всё. Но иногда, после полётов, когда курсанты уходят, он сидит у самолёта и смотрит в небо. Один раз я спросил, о чём думает. Он сказал: «О тех, кто не вернулся».

Василий помолчал.

– Он однажды посадил машину с заглохшим двигателем на полосу длиной триста метров. Без шасси, на брюхо. Двигатель отказал на высоте двести метров, над морем. Любой другой прыгнул бы. А он развернул машину, дотянул до полосы, сел. Встал, отряхнулся, закурил. Механики потом говорили – это невозможно. Физически невозможно, машина должна была упасть раньше. А он сделал.

– Что он говорит о тебе?

Василий помедлил. Подбирал слова.

– Он сказал: «У тебя реакция и чувство машины. Это либо есть, либо нет. Научить нельзя. Навигацию подтянешь, там только практика нужна. А реакцию – или родился с ней, или нет».

– Выпуск когда?

– Осень. Октябрь. Потом распределение.

– Куда хочешь?

– В истребители.

Без паузы. Без сомнения. Ответ, который он обдумал давно.

– Почему?

– Потому что хорошо летаю и хорошо стреляю. Навигация в истребителях не главное. Штурмовик должен найти цель по карте, бомбардировщик должен выйти на точку за сотни километров. Истребитель летит туда, где враг. Главное – маневр и глаз.

– Это Лопатин сказал?

– Это я понял сам. Лопатин подтвердил.

Сергей встал, подошёл к окну. Сосны за стеклом, небо розовое, закат догорает.

– Истребители. Какой полк?

– Любой, где летают. Не штабной, не учебный. Строевой. На границе или рядом.

– Ты понимаешь, что через год может быть война.

– Понимаю.

Голос спокойный. Без бравады, без страха. Просто факт.

– И что истребительный полк в первый день на аэродроме. Под бомбами. Немцы начнут с авиаударов, это очевидно. Польша показала.

– Если аэродром рассредоточен и капониры построены, не под бомбами. – Василий говорил уверенно, как на экзамене. – Нам на лекциях рассказывали. Директива Смушкевича. Рассредоточение по площадкам, укрытия для машин, дежурные звенья в воздухе. Если всё сделано правильно, потери в первый день – двадцать процентов, не шестьдесят.

– Откуда такие цифры?

– Из лекций. Анализ польской кампании. Поляки потеряли шестьдесят процентов авиации на земле, потому что стояли кучно и без укрытий. Если рассредоточиться – меньше.

Сергей обернулся. Посмотрел на сына. Загорелое лицо, прямой взгляд, мозоли на ладонях. Уже не мальчик. Курсант, который знает свою профессию. Который готов воевать.

– Хорошо. Истребители. Я не буду мешать. Распределение будет честным, без моего вмешательства. Но есть условие.

– Какое?

– Навигация. Три недостаточно. Подтяни до четырёх. Минимум.

Сергей вернулся к столу. Сел напротив.

– Лётчик, который не может рассчитать курс на запасной аэродром, – мёртвый лётчик. Не от врага. От горючего, которое кончилось. От тумана, в котором заблудился. От ошибки в расчётах, которая привела не туда.

– Я понимаю.

– Лопатин прав: реакцию не научишь. Но навигацию – можно. Это математика, это практика, это работа. Работай.

Василий помолчал. Потом кивнул.

– Подтяну. К выпуску будет четыре.

– И второе. Никаких привилегий. Ни в школе, ни в полку. Если предложат – откажись. Если дадут без спроса – верни.

Сергей наклонился вперёд.

– Будут люди, которые захотят помочь. Не из доброты. Из расчёта. Командир, который даст тебе лишний вылет, пока другие сидят на земле. Техник, который проверит твою машину первой, а остальные подождут. Штабной, который переведёт тебя поближе к Москве, подальше от фронта.

Он помолчал.

– Каждый из них будет думать, что делает одолжение сыну Сталина. Что я буду благодарен. Что это поможет карьере. На самом деле – каждый из них превращает тебя в калеку.

– Почему?

– Потому что лётчик, которого не проверяют, разучивается летать. Лётчик, которого прикрывают, не учится выживать. Лётчик, которого держат в тылу, не становится асом. Привилегии – это яд. Медленный, сладкий, смертельный.

Василий слушал. Глаза серьёзные, сосредоточенные.

– Я знаю историю одного лётчика, – продолжал Сергей. – Сын большого человека. Получил звание раньше срока, получил полк, которым не умел командовать. Летал меньше подчинённых, но медалей имел больше. Все знали, что он – сын. Все подыгрывали. И в итоге он сломался. Не в бою – после войны. Потому что без привилегий не умел жить, а привилегии кончились.

– Это про меня?

– Это про то, каким ты можешь стать. Если позволишь.

– Я не позволю.

– Верю. Но проверю.

Василий кивнул. Понял.

Тишина. За окном птица пела, длинно, переливчато. Соловей, наверное. Рано для соловья, апрель только начался. Но похоже.

– Отец.

– Да?

– Можно вопрос?

– Можно.

Василий помедлил. Потёр подбородок. Жест взрослый, не мальчишеский. Жест человека, который думает, прежде чем говорить.

– Яков рассказывал про Халхин-Гол. Как было на самом деле. Он говорит, что ты изменился.

– В чём?

– Он говорит, что раньше тебе было всё равно. Не совсем всё равно, но… отстранённо. А теперь нет.

Василий посмотрел на него прямо.

– Что раньше ты не приехал бы к Гале в больницу. Не спросил бы Якова про его плечо. Не отправил бы его на фронт – и не ждал бы обратно. Раньше ты не замечал нас. Теперь – замечаешь.

Сергей смотрел на сына. Девятнадцать лет. Почти мужчина. Который видит больше, чем кажется.

– Я постарел, – сказал он медленно. – Война старит. Не эта война, которая будет. Предыдущая. То, что было до тридцать седьмого.

Он повернулся к окну. Закат догорал, небо темнело. Первые звёзды проступали сквозь синеву.

– Я потерял людей, которых не должен был терять. Принял решения, которые нельзя было принимать. И понял, что дальше так нельзя.

– Каких людей?

– Многих. Ты не знаешь их имён. Военных, учёных, инженеров. Людей, которые могли бы сделать страну сильнее. Которые были нужны. Которых я уничтожил – сам или позволил уничтожить.

Тишина. Соловей за окном замолчал.

– Почему?

– Потому что боялся. Потому что не доверял. Потому что слушал тех, кому нельзя было слушать. Потому что был… другим человеком.

Сергей обернулся.

– Но это было. Отменить нельзя. Можно только не повторять.

– Я рад, – сказал Василий негромко. – Что ты изменился. Яков тоже рад. И Светлана.

– Светлана знает?

– Светлана всё чувствует. Она ещё маленькая, но умная. Говорит: «Папа стал добрее».

Сергей усмехнулся. Светлана. Четырнадцать лет, рыжие косички, острый ум. Его дочь, которая видит то, чего не видят взрослые.

– Ужинать будешь?

– Буду.

Позвал Валентину, экономку. Она накрыла в столовой: картошка, котлеты, салат из свежих огурцов. Чай с сушками. Просто, по-домашнему. Так, как Сергей любил.

Ели молча сначала. Потом Василий стал рассказывать сам, без вопросов. Про Качу: аэродром на обрыве над морем, ветер бросает машину на посадке. Полоса короткая, склон крутой. Ошибёшься – в море. Курсанты шутят: «Кто не умеет плавать, пусть учится».

Про Лопатина, который не любит, когда курсанты оправдываются. «Ошибся – скажи: ошибся. Объяснения потом». И который однажды посадил машину с заглохшим двигателем на полосу длиной триста метров. Все думали – разобьётся. А он сел, вышел, закурил.

Про курсанта Покрышкина, который спорит с преподавателями и которого за это не любят.

– Покрышкин, – повторил Сергей. Имя, которое он знал.

– Ты его знаешь?

– Нет. Расскажи.

– Александр. Старше меня лет на восемь. Из Новосибирска. Работал на заводе слесарем, потом в аэроклубе, потом поступил в школу. Серьёзный, молчаливый. Читает всё время – не художественное, а техническое. Чертежи самолётов, справочники по моторам, отчёты о боях.

– И летает хорошо?

– Лучше всех на курсе. Может быть, лучше всех в школе. Лопатин говорит: «Покрышкин думает в воздухе. Другие летают, он думает». Он разбирает каждый бой, каждый манёвр. Рисует схемы, считает углы атаки. Другие смеются, говорят – зачем? Бой есть бой, там не до расчётов. А он говорит: «Бой выигрывается до боя».

– Но с ним трудно?

– Трудно. Думает быстрее, чем говорит. Видит ошибки раньше, чем преподаватели их заметят. Злится, когда другие не успевают за его мыслью. Спорит с инструкторами, доказывает, что они неправы. На прошлой неделе поспорил с начальником штаба. Сказал, что тактика лобовой атаки устарела, что нужно атаковать сверху-сзади, из слепой зоны.

– Он прав?

– Лопатин говорит – прав. Но начальник штаба написал рапорт. Покрышкину объявили выговор за «подрыв авторитета командования». Он не спорил, расписался в ознакомлении и ушёл. Но на следующий день на полётах показал, как это работает. Атаковал учебную мишень сверху-сзади, зашёл так, что её «пилот» его не видел до последней секунды. Все молчали.

– Ты с ним дружишь?

– Не дружу. Он вообще ни с кем не дружит. Уважаю. Он… другой. Не как все. Как будто видит то, чего мы не видим. Как будто уже был на войне и знает, как она выглядит.

Сергей допил чай. Поставил чашку на блюдце. Покрышкин. Александр Иванович. Трижды Герой Советского Союза. Пятьдесят девять подтверждённых побед, больше, чем у любого другого советского лётчика. Маршал авиации после войны.

И сейчас – курсант, который спорит с преподавателями.

– Держись к нему ближе, – сказал Сергей.

Василий посмотрел удивлённо.

– Почему?

– Потому что люди, которые думают быстрее других, – редкость. Потому что люди, которые готовы спорить с начальством, когда правы, – ещё большая редкость. Потому что война – это не учебник, и те, кто умеет думать по-новому, выживают чаще.

– Он не любит, когда к нему лезут.

– Не лезь. Просто будь рядом. Учись. Смотри, как он летает, как думает. Не копируй – понимай.

Василий кивнул. Не спорил.

К десяти он уехал. Машина увезла его в Москву, к Светлане. Брат и сестра, которые виделись раз в несколько месяцев. Которые скучали друг по другу, хоть и не говорили об этом.

Сергей остался в столовой. Чашка на столе, пустая. За окном темнота, сосны, звёзды. Весенняя ночь, тёплая и тихая.

Покрышкин. Имя, которое он знал из другой жизни. Имя, которое войдёт в историю. Трижды Герой, лучший ас союзников. Человек, который изменит тактику воздушного боя. Который будет сбивать немцев десятками, пока другие будут гибнуть.

И сейчас – двадцатисемилетний курсант из Новосибирска. Который спорит с преподавателями и которого не любят.

Василий будет рядом с ним. Будет учиться. Может быть, это спасёт ему жизнь. Может быть, сделает его лучшим пилотом.

Сергей встал. Убрал чашку. Выключил свет в столовой.

Прошёл по коридору, мимо фотографий на стенах. Светлана в белом платье. Яков в военной форме. Василий – ещё маленький, лет десять, с игрушечным самолётом в руках. Другое время, другие люди. Другой он сам.

В кабинете горела лампа. Папки на столе, карты на стенах, дела, которые не терпят отлагательств. Полтора года. Может быть, меньше. Времени мало, дел много.

Но сегодня был хороший вечер. Сын приезжал. Сын, который станет лётчиком. Который, может быть, переживёт войну. Который не пользуется фамилией, хотя мог бы. Который учится честно, на тройки по навигации и пятёрки по стрельбе.

Василий Сталин. В другой жизни – генерал в тридцать лет, пьяница в сорок, мертвец в сорок один. В этой жизни – курсант, который едет поездом, потому что не хочет привилегий.

Может быть, здесь будет иначе. Может быть, он вырастет другим.

Сергей сел за стол и открыл первую папку. Рапорт из Харькова, Кошкин докладывает о пробеге. Две машины прошли семьсот километров, коробка передач выдержала. Кошкин пишет: «Готовы к серии». Пишет ровным почерком, без эмоций. Но за строчками – радость человека, который сделал невозможное.

Следующая папка. Жуков из Риги. Балтийский флот выходит на учения, эстонцы нервничают. Инцидентов нет, но напряжение растёт.

Следующая. Берия. Арест в Таллине, британский связной. Сеть раскрыта, шестнадцать человек под следствием. Крейг отозван в Лондон.

Следующая. Тухачевский. Пособие готово, штабная игра показала результаты. Повторная игра в мае, с учётом поправок.

Папка за папкой. Нитка за ниткой. Паутина, которую он плёл уже год. Которая, может быть, выдержит удар.

За окном светились звёзды. Весенние, яркие, бесконечные. Те же звёзды, под которыми через год будут гореть города. Под которыми будут умирать люди.

Но и под которыми Покрышкин будет сбивать немцев. Под которыми Т-34 пойдут на Берлин. Под которыми, может быть, всё закончится иначе.

Сергей отложил последнюю папку и потушил лампу. Завтра новый день. Новые папки, новые решения, новые шаги.

Война приближалась. Но он был готов её встретить.

5 книга /work/562705