Текст книги "Джандо"

Автор книги: Роман Канушкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 32 страниц)

– Нет, ребята, – проговорил Юлик, – бананы в кожуре не нарезаются дольками… И тех, кто не знает такой мелочи, обычно очень сильно наказывают… Очень сильно.

Он еще какое-то время смотрел на экран телевизора с той самой улыбкой, которую лучше не показывать его маме, но потом понял, что возможность взять себя в руки еще не упущена.

Юлик включил линию, соединяющую его с белокурой секретаршей, и подумал, что, если посмотреть на нее внимательнее, она вовсе не вызывает ассоциаций, связанных с этим скотским рупором.

– Блонди, ты не могла бы сегодня несколько задержаться? Часиков до десяти? Я потом сам отвезу тебя домой. – Юлик вдруг подумал, что от Блонди, несмотря на ее эффектную внешность, всегда исходила какая-то спокойная надежность, просто надо посмотреть на нее внимательнее, и, чуть помедлив, добавил: – Если бы ты позволила пригласить тебя поужинать, я был бы благодарен…

– Хорошо, я задержусь, – проговорила Блонди, а потом в ее голос вплыла улыбка: – После десяти?! Поздний ужин?

– Ты имеешь в виду, что уже давно надо было это сделать? – спросил Юлик и тоже улыбнулся. – Ничего, мы все наверстаем… Опустим необязательные моменты, и через пару дней я буду знать твою любимую зубную пасту, а ты – мой единственный крем для бритья.

Блонди усмехнулась:

– В отношениях с девушками необязательные моменты оказываются самыми важными… Но от ужина я не отказываюсь.

И телефонная линия разомкнулась.

«Что это они оба в один день? – подумала Блонди. – Как сговорились… Хотаб, который полтора года только хамил, и Юлик, который все это время вообще рассматривал меня как часть своего безупречного интерьера… Он что, предложил мне сейчас стать его любовницей?.. Мне этого не нужно. Или… Если бы я его так не боялась… Ладно, пусть события развиваются, а там посмотрим…»

Блонди была права. События действительно развивались. Но длинноногая белокурая красавица даже не могла себе представить, в каком направлении… И как близко она оказалась от невидимой линии сжимающегося круга.

– Эй, мальчик, быстро! – услышал Егор и тут же понял, кому принадлежит этот голос.

Ирочка докуривала сигарету «Житан», когда на лестнице начался весь этот шум-гам и она увидела сбегающего вниз Егора.

«Вот старая стерва!» – подумала Ирочка, затушив сигарету и бросая ее в урну. Большая парадная лестница спускалась на первый этаж к главному входу, но по бокам лестницы располагались еще несколько ступенек, ведущих вниз, к полуподвальным помещениям, где находились аудитории, несколько лабораторий и длинный коридор – переход, связывающий разные корпуса института.

– Быстро сюда, – проговорила Ирочка, и в следующую секунду Егор уже был рядом с ней. – Что случилось?..

– Я не знаю. – Сердце мальчика бешено колотилось. – Она вызвала милицию… Я ничего не сделал.

«Бедный, – подумала Ирочка, – перепуган, как загнанный волчонок… Эх, парень, Нина Максимовна, возможно, единственный человек в нашем институте, у кого не стоило спрашивать о профессоре Киме… И вот такой вот парадокс – этот единственный человек очень многим сулит одни большие неприятности… Такие вот парадоксы есть у нас в институте».

– Послушай, я надеюсь, ты быстро бегаешь? – спросила Ирочка.

Егор кивнул.

– Видишь этот коридор? Слушай внимательно: прямо по нему, никуда не сворачивая, потом лестница вверх и направо, еще один коротенький коридор ведет в холл. Понял?! Во втором корпусе на дверях никого нет. Вперед.

– Понял, – сказал Егор. Он еще был не состоянии испытывать какие-либо чувства, кроме страха.

– Давай дуй! – Потом Ирочка улыбнулась: – Все же что ты натворил?

– Я не знаю… Она…

– Ладно, надеюсь, ты мне когда-нибудь расскажешь… Дуй, приятель…

И Ирочка не спеша достала вторую сигарету и двинулась к выходу. Вообще-то под лестницей курить было запрещено, но зимой на это закрывали глаза. Она слышала голос спускающейся Нины Максимовны и видела ухмыляющееся лицо охранника в пятнистой форме.

– Где он?! – кричала Нина Максимовна. – Куда он побежал?

– В переход, – ответил охранник.

– Что же вы стоите? Вы же слышали, что его нужно остановить.

– Мой пост у этих дверей, – спокойно возразил охранник.

– А я вам говорю, что его нужно остановить. Вы поняли меня?!

– Мне нельзя отсюда отходить.

– Ничего, вот мы с Ирочкой постоим пару минут на дверях, а вы немедленно его догоните… Или вы хотите, чтобы женщины выполняли работу мужчин?!

Охранник посмотрел на Нину Максимовну – это было нелепое распоряжение, он вовсе не подчинен старшему лаборанту с какой-то там кафедры… Но, как и все остальные, он знал об отношениях Нины Максимовны с комендантом и понял, что проще будет подчиниться.

– Хорошо, – проговорил охранник и пошел следом за Егором.

– Бегом, вы слышите меня?! Я вас не просила сходить прогуляться…

Охранник ускорил шаг.

«Может, мне из-за тебя еще жопу разорвать», – огрызнулся он про себя, но все же пошел быстрее.

– Послушайте, – спокойно и холодно произнесла Нина Максимовна, – если вы вернетесь без него, я думаю, Павел Кузьмич сможет вам объяснить, как вы ошиблись…

Павел Кузьмич был комендантом. Заявление охранника о предоставлении десяти дней в счет очередного отпуска лежало у него в столе уже неделю и все еще было не подписано. Охраннику очень нужны были эти десять дней в январе. У его сынишки, возможно, ровесника этого сбежавшего парня, были кое-какие проблемы с ногами. Последствие детского церебрального паралича. За время школьных каникул он хотел свозить сына к доктору Касьяну. Люди помогли с договоренностью, и билеты на поезд уже были куплены. Договориться удалось с превеликим трудом, и, возможно, другого такого случая попасть к прославленному доктору больше не представится. Охранник побежал.

Ирочка глядела вслед огромному удаляющемуся детине в пятнистой форме и коротких кованых сапогах и думала:

«Ну теперь – беги! Покажи, на что ты способен, парень. Если успеешь добежать до выхода раньше, чем он тебя поймает, считай, тебе повезло. Юркнешь в какую-нибудь подворотню, и ищи-свищи… На улице уже темно».

Гйаза Нины Максимовны вдруг стали колючими, и она подозрительно посмотрела на Ирочку.

– Милочка, почему ты его не остановила?

Ирочка придала своему лицу абсолютно невинное выражение и произнесла:

– Нина Максимовна, да я понять ничего не успела, он пулей пронесся мимо…

Нина Максимовна пристально всмотрелась ей в глаза, но Ирочка выдержала этот вопрошающе-грозный, исполненный недоверия взгляд и не отвернулась.

– Милочка, если я когда-нибудь узнаю, что мы больше не друзья, вы об этом пожалеете первая… – Нина Максимовна все же не обнаружила в Ирочкиных глазах ничего, кроме глуповатой наивности, но для строгости решила перейти на вы: – Надеюсь, вы понимаете, моя дорогая, что при переводе на дневное отделение рекомендации кафедры имеют не последнее значение? Надеюсь, что вы это понимаете.

38. Маленькие Истории и Большие Истории

Самый короткий зимнии день закончился.

Великий Город стал горстью горящих светляков, брошенных на бескрайнюю снежную равнину, обдуваемую ветрами, пришедшими из глубин Ночи. Москва, начавшая привыкать к вековому звону своих колоколов и к быстротечному блеску новых богатств, снова превратилась в бескрайний корабль, странноприимный ковчег, выплывающий из тягучих Морей Забвения к молодым неизведанным водам, где, возможно, обитали драконы, зато время приобретало чистый хрустальный звон раннего утра. В город пришли пророки и убийцы, блудницы с глазами жриц и гении новых технологий… Поэты, выдыхающие пары ртути в наэлектризованное пространство, ставшее их одеждами, но хранящие в своем сердце тоску по серебру ушедшего века, гуру, готовящие газовые атаки, и адепты тысячелетней самобытности, перепутавшие свои знамена… В город вернулся Вечный Жид, и с его плаща осыпались горящие буквы неоновых реклам. И когда этот безумный цирк, этот Вселенский Шапито прошел, выяснилось, что на старинных каменных мостовых Москвы ничего не изменилось.

Но сейчас самый короткий зимний день закончился. И все же некоторые изменения, возможно, более весомые, чем конфетти и балаганная музыка, застрявшая в изгибах московских улиц после циркового парада, уже произошли. И вряд ли кто-нибудь, кроме нескольких человек, заметил, что в Небе Самой Длинной Ночи поднялась чужая, незнакомая Луна.

В причудливом кабинете Профессора Кима двигались тени. Только что на двух своих лучших друзей, до сих пор не пришедших в себя после услышанного, он обрушил историю, сотканную из ветров легенд. И теперь, облачившись примерно в такой же шлем, в каком мальчик Денис отправился на поиски Белой Комнаты, и зажав в электронной перчатке со множеством проводов-сухожилий копье Великого Африканского Божества, он, словно воин древних преданий, шел навстречу своей Спиральной Башне.

– Следите, он должен сделать знак, – проговорила Дора. – Это произойдет сразу же, как только Профессор переступит порог… И тогда времени у нас почти не будет.

Дора вышла из кабинета в большую овальную комнату, где к потолку была подвешена плывущая рыба и по углам стояли фигурки древних богов, прошла по коридору с фотографиями известных путешественников и оказалась в холле.

– Все как надо, – проговорила Дора. – Профессор сделал все как надо.

К входной двери, открывающейся внутрь квартиры, было прикреплено большое зеркало. Прямо напротив, на стене холла, имелось еще одно, так что любой вошедший оказывался как бы между двух зеркал. В бесконечном лабиринте. Дора увидела многократно повторяющееся собственное изображение, и ей вдруг впервые стало по-настоящему страшно.

– Ничего, – проговорила девочка и погладила руками свой лыжный костюм из флиса, – папа будет охранять меня. Я ведь делаю это для того, чтобы поехать с папой в горы… И с мамой, и даже с Катькой, потому что я их очень люблю. И когда мы поедем в горы, нам ничто не помешает. А пока папа будет охранять меня.

Дора опустила голову. На трехногом табурете стояла большая эмалированная миска, полная молока. Табурет был придвинут вплотную к входной двери, но так, чтобы не мешать свободному ходу, если дверь вдруг кто-то решит внезапно распахнуть. Дора окунула в миску палец и попробовала – сладко, никаких посторонних привкусов.

Молоко – пока – было свежее…

Хотаб ощутил в своем сердце первый укол тоски за мгновение до того, как во всей квартире погас свет.

«Ну вот и началось», – подумал Хотаб и громко проговорил:

– Дяденька идет.

– Выбило пробки, – сказал Лапоток.

– Это не пробки… Не открывайте дверь. У меня есть фонарик и свечи.

А некоторое время назад Хотаб вернулся с морозной улицы и принес, как и обещал, водки. Еще никогда ему так не хотелось просто пройтись. Снегопад кончился, и стало ясно. Хотаб глядел на витрины магазинов, на казавшиеся беззаботными лица людей, на автомобили, спешащие по своим делам, и им вдруг впервые завладело детское ощущение, что там, в комнате, где другие, гораздо интереснее. Там происходит что-то важное и настоящее, а Хотаба закрыли одного с наскучившими ему тайнами. Сейчас комнатой, где другие, была эта морозная улица, полная людей с их повседневными заботами, а Хотаб опять вынужден добровольно идти туда, где его закроют одного. Все это продолжалось лишь пару минут, пока он шел от припаркованного на другом конце длинного дома (чтобы не светиться!) красного двухдверного «БМВ» до Дяди-Витиного подъезда.

– Надо побыстрее закончить с этим дерьмом, – проговорил Хотаб.

Хотаб всегда считал, что у Шумного психика бульдозера. Хоть кол на голове теши. Шумный пил только водку. Зато каждый день, как чай или воду. И никогда не испытывал с этим проблем. Никаких отходняков или плохого самочувствия. Лапоток, несмотря на такую же внушительную внешность, был слабак. Он то завязывал на полгода, то снова развязывал и уходил в запой, то выводил – идиот – шлаки, жрал гербалайф, заявляя, что теперь ощущает обостренность чувств, иногда скручивал свои жирные телеса в позу лотоса, практиковал очищающее дыхание и всегда после запоев испытывал длительные, вызванные алкогольной интоксикацией приступы депрессии.

Сейчас Лапотку опять не повезло. Лучше бы телефонную трубку снял Шумный.

– Наверное, Юлик соскучился по Хотабу, – усмехнулся Лапоток.

Никогда в жизни он не слышал такого голоса. Спрашивали всего лишь хозяина. Но все страхи, связанные с и без того излишней мнительностью, подступили к Лапотку, заставив ощутить тоску, бесконечно более глухую, чем все его алкогольные депрессии.

– Хорошо, – проговорил голос в трубке, – когда появится хозяин, передашь, что его ждут. Он знает кто и знает где.

И только когда пошли короткие гудки, Лапоток почувствовал, что окно в черный холодный провал закрылось и оттуда больше не сквозит ветром, наполненным взмахами крыльев ночных бабочек, крадущих ваше сонное дыхание.

Но Шумный на все переживания Лапотка лишь насмешливо бросил:

– Что-то ты какой-то дерганый стал.

Рассказывая об этом звонке Хотабу, Лапоток голосом, где паника поменялась местами с подозрительностью, закончил:

– Что у вас здесь, в натуре, творится?! Ты, братан, послушай: если начнется какое-то говно, я разбираться не буду! Я завалю этого деда… И меня не е…т, что Юлик хотел с ним перетереть!

– Как хочешь. – Хотаб на это лишь пожал плечами. – Но Юлик хотел с ним перетереть…

И сейчас, когда во всей квартире внезапно погас свет, Лапоток понял, что это не пробки. В следующую секунду холодная тяжесть пистолета в руке несколько успокоила его. Лапоток передернул затвор.

– Хотаб, давай скорее свет, – проговорил он негромко.

А потом входная дверь открылась. Хотаб был уже на кухне и не знал, что там произошло. Он услышал лишь стоны – и ни единого выстрела.

Когда все стихло, Хотаб понял, что ему не надо прислушиваться к этой надвигающейся тишине. Протяжно и заунывно пропела половица, но он уже открыл окно. Весь мир сейчас сконцентрировался в этом чудном морозном воздухе. Лестница, освещенная соседними окнами, где, наверное, сейчас садились ужинать, была совсем рядом. Хотаб по-кошачьи легко запрыгнул на подоконник. Он подумал, что что-то забыл в этой квартире, но никак не мог вспомнить что. Как было бы хорошо, если б ему удалось не обернуться и не заглянуть в черную пасть оставляемой кухни, когда его рука уже потянулась к лестнице. Это был тот самый дяденька. Он с какой-то печальной улыбкой смотрел на Хотаба, а может быть, это только показалось в бледном, размазанном свете луны. Да. наверное, Хотабу это только показалось, подобные лица не могут улыбаться. И опять он не смог вспомнить, что здесь оставил.

– Отпусти меня, дяденька, – вдруг попросил Хотаб, – пожалуйста…

Где-то далеко, с другой стороны своего возраста, Хотаб услышал радостный смех. И он захотел вдруг раствориться в этом смехе, но какая-то черная рука вернула его обратно на кухонный подоконник, а смех ушел в прошлое, в тот морской город, где когда-то Хотаб был ребенком.

– Пожалуйста, – прошептал Хотаб, ступая по подоконнику. Потом его рука коснулась лестницы, и он понял, что ничего лучше этого холодного металла не может быть. Другая рука… Вот он стоит уже на лестнице… Все – а теперь вниз.

И тогда под руками Хотаб ощутил тепло. Он поднял голову, и все его жалкие радости оказались раздавленными навалившейся на него тоской. Дяденька действительно улыбался. Хотаб хотел «столкнуть молот и наковальню», и, возможно, ему не стоило прибегать к столь высокопарным сравнениям. К вечеру подморозило, лестница все же успела покрыться тонкой коркой льда. Сейчас от этого льда шел пар, лед шипел, испаряясь, а лестница все продолжала нагреваться. Хотаб, чувствуя, как паника заставляет твердеть его мышцы, поднял изумленный взгляд на дяденьку. А! Вот в чем дело… У дяденьки золотистые глаза. И сейчас в них светится лишь слабый огонечек. Дяденька не будет Хотаба сжигать, он лишь посмотрит на лестницу.

– Пожалуйста, пожалуйста, – продолжали шептать губы Хотаба, но сам он этого не замечал. Быть может, это была мольба, только те, кто нагревает металлические пожарные лестницы докрасна, вряд ли слышат молитвы… Хотаб резким движением натянул на ладони рукава своего пиджака и в следующую секунду почувствовал запах сжигаемой шерсти.

– Пожалуйста… я уже ухожу, я не хотел!

А потом Хотаб с ожившей надеждой понял: ему есть что дяденьке сказать, только надо это сделать очень быстро.

– Дяденька, тебе звонили… Тебя ждут.

А тепло металлической лестницы уже сожрало ткань пиджака и сейчас примется за руки…

– Пожалуйста, тебя ждут…

И тогда дяденька вдруг усмехнулся и проговорил:

– Тебя – тоже. – И он бросил взгляд наверх.

Хотаб поднял голову – он увидел спускающуюся к нему по лестнице фигуру. Странно, разве тот не чувствует, что лестница накалена? Тот, другой… Разве он этого не знает?

Наверное, Хотаб все же догадался…

Даже ужас раскаленной лестницы не мог сравниться с тем, что он сейчас увидел. Хотаб подумал, что ему стоит разжать пальцы, и тогда все сразу закончится… Как?

По пожарной металлической лестнице к нему спускался армяшка-сапожник, тот, чью будку Хотаб сжег много лет назад. И кто умер от разрыва сердца через два дня после того, как остыли последние угли.

– Пожалуйста, – прошептал Хотаб, – тебя же давно нет. – И после этого он уже не сказал ни слова.

Наверное, такими печальными бывают глаза человека, когда смерть должна разлучить его с тем, что он любит. У армяшки-сапожника была большая семья. И в его глазах навсегда остался отсвет пожара, сожравшего его будку. Сапожную будку, кормившую его большую семью.

– Дай руку, – проговорил умерший много лет назад, – я помогу тебе.

И некоторое время, пока мысли в голове Хотаба не взорвались, сдавленные тяжестью неразрешимых вопросов, он наблюдал за рукой армяшки-сапожника. Но не за той, что тянулась к нему. Нет, Хотаб смотрел на другую руку. На ту, что держалась за раскаленную перекладину. Хотаб видел, как вздувались и лопались пузыри, видел, как разрывалась поджариваемая кожа, и чувствовал этот невыносимый запах, высасывающий из него остатки желания бороться за жизнь.

– Протяни мне руку, – проговорили губы мертвеца, и Хотаб увидел, что они покрыты прилипшими лепестками каких-то невыразимо печальных цветов. – Я так любил их… Протяни руку, а то сорвешься.

Артур выражался все же несколько фигурально, заявив, что в бизнесе сумасшедших не меньше, чем в физике. Ну и, наверное, вряд ли отыщется достаточное число физиков, столь же сумасшедших, как и его друг. Артур, зараженный с детства вирусом тайных посвящений, Артур, видевший грозные лики древних богов и сочинявший на пару с Кимом устав Ордена Белых Рыцарей, Артур, бывший всегда современным, не испытывающим сентиментальных привязанностей к поношенной одежде и заделавшийся первоклассным банкиром, сейчас принимал участие в каком-то сумасшедшем действе.

Эксперименты с компьютерами всегда будили воображение, и Ким уже как-то предлагал Артуру прогуляться по виртуальной реальности. Полгода назад, наверное, в этом же самом шлеме, что был сейчас на Киме, в тех же перчатках… Это действительно было очень любопытно, это потрясающее ощущение, когда вдруг на время забываешь, что находишься в несуществующем мире.

Тогда Артур был очень возбужден:

– Господи, Ким, это невероятно! Я представляю, какие открываются возможности…

– Ну, я бы сказал, что это давно уже используется, – спокойно возразил Ким. – На уровне конструирования, прогнозов и банков данных… Кино, мультивидео, игры… Я тут хочу отыскать еще кое-что, но, возможно, это уже фантазии… Наверное, меня подводит излишний оптимизм.

Да, это было где-то полгода назад, после их недельного совместного отпуска на Камчатке. Тогда они втроем собрались у Кима, и он им невзначай показал эту свою любимую игрушку. А потом они еще долго вспоминали Ключевскую сопку и Долину гейзеров, и за окнами стоял август. То, что происходило сейчас, уже не укладывалось ни в какие рамки.

– Все дело в программе, – сказал как-то Ким. – Правда, я не знаю, возможно ли создать такую программу.

Похоже, сейчас у них эта программа была. «Белая Комната»… И Артур, следящий за руками Кима – он ожидал знака, их условного, придуманного еще в детстве знака, – все же продолжал считать происходящее безумием. Это невозможно, это за рамками игр и фантазий. Артур отгонял даже самую мысль о том, куда мог сейчас отправиться Ким. Но все же он следил за руками и ждал знака…

– О-хо-хо, – вздохнул Артур и, прислонившись к стене, не сводил глаз с Кима.

Час назад его сумасшедший друг с глазами, сверкающими – Артур усмехнулся, – как они, наверное, сверкали у Фауста, рассказал им эту невероятную историю.

– Нет, это невозможно, – ответил тогда Артур. Он откинулся на спинку кресла и поднял чашку со своим вечным кофе. – Ничего подобного я никогда не слышал. – Затем он поглядел на африканское копье с обломанным древком в руках у Профессора Кима и спросил: – Это то самое копье? Нет, слушай, Ким, ты… – Артур перевел взгляд на Дору. Девочка ему вежливо улыбнулась, уплетая огромную порцию мороженого. – Вы… Это какой-то розыгрыш? Вы нас разыгрываете?

– Почему все взрослые такие бестолковые? – Дора пожала плечами и, спохватившись, добавила: – Извините… Вообще-то я очень воспитанный человек и никогда бы не позволила себе сказать подобное, если б не имела на то оснований! Профессор, да объясните же вы все наконец своим друзьям…

«Интересно, – усмехнувшись, подумал Артур, – этот потрясающе воспитанный девятилетний человек таким образом извинялся или назвал меня удвоенным болваном?»

– Мне объяснять ничего не надо, – проговорил Олежа, выпуская кольцами сигаретный дым, а Артур подумал: «Странно, мы все трое курим «Кэмел». – Наверное, все так и есть… Наверное, это возможно… Я только никогда не думал, что доживу до седых… волос…»

– Ничего, – небрежно бросила Дора, – мой папа тоже иногда говорит: «до седых яиц»… Продолжайте…

Артур снова усмехнулся, не сводя глаз с Кима: он вспомнил, как повисшую было тогда тишину взорвал хохот трех взрослых мужчин и непонимающее «чего смешного?» Доры.

– Я действительно хотел это сказать, – изумленно проговорил Олежа, и Артур заметил, что он даже несколько покраснел, – но ведь не сказал…

Да, девочка не подарок. И в сочетании с историей Кима…

Артур никогда еще ничего подобного не слышал. Ким рассказывал о невероятной пещере, затерянной где-то посреди Эфиопского нагорья, и о том, что из-за нее погиб известный палеоантрополог Камил Коленкур, он рассказывал о потрясающей красоты девушке, погубленной своими поисками любви и оставившей им светлую печаль распустившихся цветов, о чем-то древнем и грозном, находящемся в точке пересечения линий, об африканском колдуне Ольчемьири и о копье, получившем силу Великого Божества, о короне древней Атлантиды, о нападении пчел и об открывшемся неподалеку павильоне суперкомпьютерных игр… А Артур думал: «Господи, это что, Орден Белых Рыцарей? Ким сошел с ума? Шутка?»

Но Артур чувствовал в этой истории что-то, что не могло быть шуткой и переходило границы их детской игры, это была какая-то – Артур не мог подобрать нужного слова – какая-то… современная… поэма, иногда так похожая на сновидения. Киму удалось связать что-то… И эта маленькая девочка Дора подсказала ему– что…

Когда Ким рассказывал о Зеделле, Дора слушала его с восхищением, а потом горячо проговорила:

– Я знала, что она должна быть красавицей!

И тогда даже Ким как-то странно посмотрел на девочку.

– Откуда? – спросил он глухо. – Откуда ты можешь о ней знать?

– Знаю, – совершенно спокойно повторила Дора. – Далекая Яблоня-Мама мне о ней рассказывала. Маленькие Истории похожи на Большие Истории. Вы же говорили, что «взбесилась вода» и дочь водопада исчезла… Все правильно: долгий сон окончен и уснувшая Королева должна пробудиться. И еще мне Яблоня-Мама сказала, что тот, кто свяжет Маленькие Истории и Большие Истории, может замкнуть круг…

Трое взрослых мужчин переглянулись – это что за тарабарщина? Алиса в Стране чудес?

– Нет, вы не подумайте, я не шучу. – Дора покачала указательным пальцем, словно читая их мысли. – Маленькие Истории и Большие Истории – это серьезно. Я только не знаю, как это объяснить… Вот смотрите– корона. Понимаете, то, что я вырезала из резинового мяча, – это Маленькие Истории, а то, чем она была и что приснилось мне в том сне про корону, – это Большие Истории… Наверное, я все-таки неясно выражаюсь…

«Ничего себе, – подумал Артур, – еще чуть-чуть, и ребенок прочитает нам лекцию об архетипах!»

– Ну вот смотрите, Профессор, – продолжала Дора, – то, что я сперла у Робкопа, Си-Ди с «Белой Комнатой»… Там записаны Маленькие Истории… Но вы используете этот диск, потому что где-то есть Большие Истории и вы хотите туда попасть… Я права, Профессор?

Ким уставился на нее широко раскрытыми глазами; потом он как-то странно усмехнулся и согласно кивнул:

– Пожалуй, это несколько необычное объяснение, но вполне подходит для того, что я хочу сделать.

Чуть позже Артур отвел Кима в сторонку:

– Слушай, что все это значит? Яблоня-Мама, Истории?

– Я думаю, это какая-то игра, – неохотно отозвался Ким.

– Подожди секундочку, что значит – игра?

– Видишь ли, у девочки есть некоторый дар…

– Я знаю, как может называться такой дар.

– Я думаю, что Яблоня-Мама – это игра… Ведь девочке надо объяснить себе, что с ней происходит. – Артур видел, что Киму по какой-то причине не совсем приятен этот разговор. – И если не принимать во внимание терминологию – она ведь ребенок, – то трудно не согласиться, что девочке кое-что известно… Вот она и выдумала Яблоню-Маму…

Но Артур знал, почему Ким не хочет говорить на эту тему. Все это тянется с детства – очень часто в школе Ким предсказывал, что сейчас откроется дверь и войдет завуч, которого они очень боялись, или говорил: «Артур, тебя завтра спросят… подготовься…» Иногда это не сбывалось, но чаще было по-другому.

«Они похожи, – с улыбкой подумал Артур, – вот в чем дело… И девочка пришла к нему, и Ким знает, как это важно. Потому что ему в свое время не к кому было прийти…»

А потом что-то прервало все его мысли. Ким свободной рукой сделал ему знак. На мгновение Артур вспомнил просьбу Кима: «Следи, чтобы копье всегда было у меня в руке… На которой перчатка. Не знаю, что там может произойти. И если начнется что-то странное – сорви с меня шлем…

Но сейчас это был другой знак.

– Он нашел, – тихо сказал Артур. Затем он дотронулся до свободной руки Кима: я тебя понял.

– Ну все. – Дора вдруг побледнела. – Нам надо идти к входным дверям. Как только он переступит порог, это начнется…

Артур смотрел на девочку, затем все же спросил:

– Что?

– Артур, прекрати, – запротестовал Олежа, потом он покосился на Дору, что, видимо, должно было обозначать: «Ты что, не видишь– ребенок и так смертельно напуган». – Смотри за Кимом, а о нас с малышкой не беспокойся…

Но Дора тяжело вздохнула и произнесла:

– Профессор найдет эту пещеру, хоть он все еще не верит мне до конца. Пещера сейчас притворяется, будто она Белая Комната, понимаете… ТО, ЧТО НАХОДИТСЯ ЗА ДВЕРЬЮ. Но… Он ее найдет. Маленькие Истории и Большие Истории совместятся. – Потом она тихо добавила: – И они придут сюда, им станет известен наш запах…

Ким повторил свой знак.

– Он показывает, что сейчас будет переступать, – быстро сказал Артур. – Я останусь здесь, а вы идите к дверям.

Дора кивнула. И тихо, чтобы никто не услышал, проговорила:

– Далекая Яблоня-Мама, сделай так, чтобы он успел найти ее и чтобы молоко нас не подвело.