Текст книги "Джандо"

Автор книги: Роман Канушкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 32 страниц)

– Наши гости. Полноприводники «мицубиси», японские штучки. Машина неплохая, но редкая в этих местах. Я думаю, что это развлекающиеся туристы. Если бы мы их интересовали, они избрали бы что-нибудь менее заметное.

– Может, стоит им указать, что океан в другой стороне? – пожал плечами Сэм.

– Вряд ли… Что есть лучше Страны Иллюзий, особенно если деньги позволяют не особо торопиться с обратным билетом?! А?

– Ты прав, бвана Йорген, – сказал Сэм. Казалось, что он полностью успокоился.

– Но к Папаше Янгу мы все равно заскочим, – пообещал Йорген.

23. Дочь Водопада

Папаша Янг жил на окраине небольшого городка Аргерс-Пост, расположившегося на полпути между Найроби и национальным парком Рудольф. В сорока километрах от его просторного, ухоженного дома находился водопад Чанлерс. Папаша Янг имел трех дочерей (стараниями которых дом не превратился в такую же развалину, как и он сам), помнил времена британского правления, любил религиозную музыку и был алкоголиком.

Папаша Янг знал о многом. Озеро Рудольф было открыто почти сто лет назад двумя венграми, назвавшими это бескрайнее море, раскинувшееся посреди жарких каменистых пустынь, в честь своего принца Рудольфа. Папаша Янг знал это. Уже много лет на берегах озера работали палеоархеологические экспедиции, делавшие одну сенсационную находку за другой. Если кое-что из этих находок продать, выступив посредником, то можно заработать неплохие деньги. Иногда это бывало не совсем законно, и Папаша Янг знал об этом. Когда-то он работал в полицейском управлении в Найроби, потом государственным инспектором и был замешан в каких-то махинациях. Подкопаться под него никто так и не смог. Папаша был достаточно осторожен, но все же он решил не искушать судьбу и, отойдя от дел, двинулся на север. Аргерс-Пост оказался для него самым подходящим местом. Несколько севернее начинались территории, до сих пор заселенные свободными и воинственными племенами масаев и кушитов, а западнее, ближе к озеру, простирались горы Ндото, где в пещерах жил удивительный народ – ндоробо. Папаша Янг был, наверное, единственным белым, который испытывал к ндоробо такой же сложный комплекс чувств, как и живущие издревле в этих местах чернокожие африканцы.

– Маленький Народ, – говорил о них Папаша не без доли почтения в голосе.

Ндоробо практиковали пчеловодство, занятие в Африке весьма небезопасное, и слыли лучшими врачевателями, знахарями и колдунами. Папаша Янг знал это. Лечили они с помощью меда и заговоров.

Эмерсон Томас Янг, прозванный Папашей, а за глаза – Водопадом, был вдовцом. Рождение младшей и любимой дочери Зеделлы стоило жизни ее матери. Свою старшую девочку Папаша Янг назвал Стефанией, что являлось вполне естественным для потомка английских колонистов, среднюю – Зигги. Почему у двух его дочерей такие несколько необычные имена, Зигги и Зеделла, Папаша никому не раскрывал и на все вопросы лишь хитро и многозначительно улыбался. Правда, потом он делался печальным и напивался сильнее обычного, поэтому со временем подобные вопросы ему задавать перестали. Папаша Янг дружил со всеми знахарями ндоробо, живущими в этих местах. Низкорослые чернокожие колдуны – Маленький Народ – бывали у него частыми гостями, и иногда, закрывшись, они проводили вместе по нескольку дней. Папаша Янг был алкоголиком с тех самых пор, как потерял жену, и больше всего боялся Лиловой Зебры – «лиловая полоса», как он сам именовал время своего пьянства, становилась все шире. Лишь настойчивость дочерей и усердие знахарей ндоробо, выводящих Папашу из запоев с помощью меда и колдовства, заставляли его делать перерывы. Самое интересное, что по окончании «лиловой полосы» Папаша становился совершенно адекватен и восприимчив к нормальному общению, и никто бы не заподозрил в этом почтенном пожилом мужчине, мыслящем, правда, несколько оригинально, беспробудного пьяницу. Уйдя в запой, Папаша разрушался за несколько часов, а потом, пройдя сеанс ндоробо, возрождался, как феникс. Он был убежден, что его поддерживает Маленький Народ.

Папаша Янг утверждал, что является родителем трех самых красивых женщин континента. И в общем, опровергнуть это было достаточно сложно. И Стефания, и Зигги разбили немало сердец, прежде чем вышли замуж. Как-то гостивший у Папаши бельгиец-этнограф сказал, что его девочки являются напоминанием циничному и постфрейдистскому веку той простой и забытой истины, что из-за женщин все же стоит стреляться. Ходили слухи, что было и такое. По правде говоря, местное общество не отвернулось от пропойцы и дебошира, якшающегося с маленькими колдунами, прежде всего из-за его дочерей.

Папаша Янг знал также, что он достаточно богат. Когда скандал с махинациями закончился, неглупый и осторожный Папаша оказался владельцем нескольких участков земли в Центральной Кении, приносящих неплохую ренту. Эти деньги плюс некоторые сбережения позволили Папаше дать девочкам отличное образование и обзавестись большой собачьей фермой. Ферма славилась на всю округу, и многие состоятельные люди предпочитали приобретать собак именно здесь. Правда, злые языки поговаривали, что к Папаше приезжают совсем за другим товаром, намекая на дочерей, и что многие, видевшие Зеделлу, становились просто больными и приезжали к Папаше, ведя какие-то переговоры и все покупая и покупая щенков лишь с одной целью – увидеть его младшую дочь. Но Папаша Янг отвергал подобные глупости, указывая на то, что его собаки уникальны сами по себе, ибо происходят от благородных, вывезенных еще из старой Европы предков.

– Вы не поверите, – говаривал Папаша, – но с далекой прабабкой этого долматина коротал свои одинокие вечера сам герцог Веллингтон [8]8
  Герцог Веллингтон командовал английской армией в битве при Ватерлоо, где были окончательно разбиты войска Наполеона.


[Закрыть]Победитель! Вы понимаете, о чем я толкую? – Он хитро улыбался и, что самое невероятное, тут же извлекал документальные подтверждения.

Для охраны ферм Папаша держал натасканных ротвейлеров, коих сдавал в аренду. И вообще ему удалось пустить несколько удачных слухов относительно своих собак: вроде бы пара красавцев королевских пуделей привлекалась полицией для некоторых деликатных операций и действовала весьма успешно; симпатяга спаниель с шелковистыми ушами и умными добрыми глазами засадил за решетку немало торговцев наркотиками, когда работал в больших городах, перед тем как выйти на пенсию; а еще у Папаши есть пара такс, чувствующих золото и умеющих разыскивать алмазы. Так что роскошная холодность белокожей Стефании и хрупкое изящество Зигги, вызывающее мощное необоримое желание обладать ею, здесь абсолютно ни при чем. Равно как и неземная, запредельная красота Зеделлы: ведь даже женщины приезжали взглянуть на нее, делая высокомерные попытки отыскать следы искусственности в восхитительно тяжелой копне волос, в безупречном рисунке лица, излучающего нежный свет, в свободной упругости, словно у молодой львицы, невинного тела и в великолепной груди, не униженной чужим прикосновением, большой и крепкой груди, смотрящей сосками вверх и в стороны. И, не найдя ничего, женщины с грустью признавали, что хрустальный дом их высокомерия вдребезги разбит и что перед ними всего лишь тихое совершенство. Совершенство, чье равнодушие сделалось роком для многих, видевших Зеделлу: для сгорающих в безответной страсти мужчин и для женщин, вдруг изменивших своей природе и отдавшихся в руки тайной, неразделенной, стыдливой и печальной любви. И все же потомкам британских колонистов удавалось противостоять магнетизму Зеделлы, и женщины заново выстраивали свои хрустальные темницы, мужчины погружались в пену дел, азарта и вечерней выпивки, и ферма Папаши Янга продолжала оставаться местом весьма оживленным.

Папаша Янг догадывался о кипящих вокруг его дома страстях, но воспринимал это как данность. Лиловая полоса на шкуре выдуманного Папашей фантастического животного – Лиловой Зебры – становилась все шире, но при помощи Маленького Народа ему все еще удавалось неплохо с этим справляться.

Каждый год, за две недели до дня рождения Королевы, любая «лиловая полоса», даже если она началась несколько часов назад, завершалась, и Папаша Янг превращался в добропорядочного и вполне благополучного пенсионера. Он ждал. И когда наступал великий и торжественный день, Папаша Янг, надев свежее белье и выходной костюм, отправлялся в Аргерс-Пост и посылал в Букингемский дворец телеграмму с поздравлениями Ее Величеству, где особо благодарил Королеву за то, что Ее Величество является Хранительницей Веры, после чего шел в одно тихое место и напивался вдрызг. Завершался великий и торжественный день всегда в баре Маккенроя, довольно веселом заведении, где клиенты делились на тех, кто вышел из буша, и тех, кто туда собирался. Искатели приключений и люди, обслуживающие эту непростую категорию лиц, всегда с радушием встречали Папашу, видимо, чувствуя в нем «своего», и с удовольствием выслушивали его истории. Так как благовоспитанные жители Аргерс-Пост относились к рассказам Папаши с некоторой холодностью, считая, что от них попахивает паранойей, бар Маккенроя стал единственным местом, где Папаша Янг отводил душу. Тем более что с благодарными слушателями проблем не возникало. В баре Маккенроя требовали все новых историй. Там, например, знали, что где-то в саванне бродит Лиловая Зебра, этот свершающийся Папашин рок, и пока на ее шкуре есть белые полоски или хотя бы различимы белые прожилки, все не так плохо – еще отведено время. В баре Маккенроя знали также, что ндоробо, Маленький Народ, берегут пчелы – этот коллективный разум, покровительствующий Великим Колдунам. Недаром и англичане, и туземцы побаивались заезжать в горы Ндото. «Не верите – можете попробовать, только я вам не советую: пчелиная атака безжалостна и предопределена. И вообще, в отличие от нас, белых идиотов, на ком, будем откровенны, давно пора поставить крест (последняя реплика всегда вызывала приступы бурного смеха, после чего, к восторгу собравшихся, Папашу уже начинали угощать), ндоробо, Великие Колдуны, сохранили связь с Мировыми Сущностями, и им открыт Божий Промысел. И если всех ндоробо обратить в христианство, то это бы спасло нашу цивилизацию, погрязшую во грехе (аплодисменты и пива всем!)».

В баре Маккенроя знали, что когда красавица Зеделла касалась воды, умывалась или принимала ванну, то все пространство вокруг наполнял аромат пряных трав или терпкий запах ореха, потому что на самом деле Зеделла – дочь водопада. Да-да, она дочь водопада Чанлерс (и как бы нелепо это ни звучало, ухмыляться продолжали лишь немногие приезжие – счастливчики, еще не видевшие младшую мисс Янг и потому не потерявшие покой). Зеделла– дочь водопада, веселая речная нимфа, а Папаша Янг, выходит, и сам водопад (громкий смех: нет, ну сказанул, глядите – пьющий водопад! Нет, в каком-то смысле Папаша больше, чем водопад. Он перерабатывает проходящую через него жидкость, градусы оставляя себе). И еще в баре Маккенроя знали, что где-то в туманных северных горах, среди озер и множества сумрачных пещер, там, где рождается Великий Нил, где в вечной колыбели спят все Колена Израилевы и где спят Авторы Великих Книг, в которых не существует дат, где-то там, на древней земле, не поддавшейся ветрам увядания, в час самой сильной луны пробудилось что-то, очень напоминающее лиловое Папашино видение, но уже касающееся не его одного. И зря вы скалите зубы, зря ржете, как идиоты, – это ваша Лиловая Зебра проснулась в горах на Севере и начала свой круговой Путь. Смейтесь, смейтесь… Только она уже прошла по саванне и теперь приближается. Так говорят Великие Черные Колдуны (Апофеоз! Шампанского! Папаша, а вы не пробовали писать для Голливуда?!). В баре Маккенроя знали все Папашины истории и жаждали новых. Конечно, вряд ли кто относился к этим выдумкам всерьез, но у Папаши были верные слушатели, съедавшие его параноидальные ток-шоу, как гамбургеры, и запивавшие их пивом. Самым верным среди них являлся Папашин любимчик, один заезжий выпивоха, каждый вечер проводящий за стойкой. Папаша проникся уважением к этому парню: он жил в Аргерс-Пост уже почти полгода, и его совершенно не интересовала Зеделла, в отличие от всех этих страдающих сопляков.

Он был родом откуда-то из Европы, но жил в Америке (или наоборот!), говорил, что не покинет Черный континент, пока не женится на самой высокой женщине планеты, и вроде бы писал роман об Африке. Папаша был уверен, что все это россказни, – какой роман в баре Маккенроя? Скорее всего богатенький повеса проматывает родительское состояние в поисках острых ощущений. Хотя капитал можно запросто проматывать, считая, что пишешь роман. Но человеком он был милым, веселым и в выпивке крепким. Пару раз Папаша видел, как он летал на параплане в окрестностях Аргерс-Пост, как он, весь в красной пыли, возвращался с сафари, что окончательно убеждало в отсутствии каких-либо литературных занятий. Все остальные их встречи происходили в веселом заведении Маккенроя. Пока не появился этот несчастный литературный агент. Папашу в то время уже начали мучить предчувствия случившейся через полгода страшной драмы, но тогда он свалил все это на несколько затянувшуюся «лиловую полосу». Было уже за полдень, Папаша находился в приличном подпитии, и когда ввалился в еще пустынный бар Маккенроя, его приятель Евроамериканец (или наоборот!) сидел, как всегда, на своем любимом табурете у стойки. Перед ним лежала пухлая рукопись и стояла чашка крепкого кофе (как обычно, без сахара – Папаша это помнил). Он заявил, что только что закончил работу над первой книгой своего романа и по этому поводу готов вечером немного выпить.

– Зачем же откладывать на вечер то, что лучше сделать сейчас? – оживился Папаша.

– Зачем же делать сейчас то, что можно отложить на потом? – возразил писатель. – А я смотрю, вы уже давно не сухонький, Папаша Янг?

– В том-то и дело, сынок, – вздохнул Папаша, – в том-то и дело. «Лиловка»…

Черт, конечно, он уже давно не сухонький, и ему сейчас просто необходима компания, неужели не ясно? С этим чертовым Маккенроем не поговоришь – даст выпивки, уйдет в подсобку и будет слушать свои дурацкие блюзы. Папаша с грустью раздумывал, заказать ли ему какой-нибудь холодный слабоалкогольный дринк или махнуть крепкого, и заодно жалел себя: конечно, всем на человека плевать. Ну, в общем-то и ему на всех плевать. Он запросто может выпить в одиночестве.

Однако в этот день Папаше крупно повезло с компанией. Дело в том, что, помимо выпивки, собак и колдунов ндоробо, у Папаши Янг была еще одна страсть – он часами мог смотреть видео. Ему доставляли кассеты с новыми фильмами со всех четырех сторон света, он выписывал все известные киножурналы, а во времена «лиловки» часто полемизировал с известными режиссерами и кинокритиками.

Когда весело звякнул дверной колокольчик, Папаша, все еще не выбравший себе напиток, подумал, кого это там принесло на голову среди бела дня и сулит ли это какую-нибудь выгоду. Он повернулся на звон… В следующую минуту он увидел, «кого это принесло на голову», и у него перехватило дыхание. В баре Маккенроя, в захолустном городишке Аргерс-Пост, Восточная Африка, в трехстах километрах от Найроби и в десяти тысячах от Голливуда, словно вышедшая из пьяного Папашиного бреда, стояла его любимая актриса. Звезда, сорвавшаяся с небес и упавшая в ладони Папаши. Чудное видение сопровождали два франта, как бы подчеркивая нереальность происходящего, и Папаша с грустью подумал, что у него начались галлюцинации. Он хотел поделиться своими соображениями с европисателем-американцем, но тот ухмыльнулся, затем, равнодушно осмотрев вошедших, отвернулся к стойке бара и принялся рассматривать витрину бутылок. Папаша решил взять себя в руки: собственно говоря, ничего особенного не происходило. Просто эта прелестная молодая женщина была как две капли воды похожа на божественную Мишель (Папаша всегда называл ее только по имени, иногда напевая это сладкое слово на первые такты знаменитой песенки «Битлз») и, зная это, безжалостно эксплуатировала образ. И ее можно понять: любая бы на ее месте поступила точно так же – такие, как Мишель, рождаются раз в столетие. Папаша принял решение: виски – бурбон со льдом – будет самым подходящим лекарством.

Вошедшие вежливо поздоровались, поинтересовавшись, это ли заведение зовется баром Маккенроя, ибо на вывеске написано что-то совсем другое. Так как здесь никого, кроме Папаши и писателя – прожигателя семейных капиталов, не было – Маккенрой в огромных наушниках, из которых трещал блюз, возился в подсобке, и оттуда доносилось его гнусавое мурлыканье, – Папаша взял на себя труд ответить. Он сказал, что так оно и есть, провалиться ему на этом самом месте.

Один из франтов оглядел помещение, пожал плечами и сказал, что, по его мнению, проваливаться не стоит даже ради отеля «Плаза». Папаша посмотрел на его абсолютно лысый череп, аккуратные бакенбарды (это при лысой-то голове!), проницательные и жесткие глаза, казалось, с трудом скрывавшиеся за тонкими линзами доброжелательной улыбки, посмотрел на пестрый дорогой наряд и подумал, что парень крут. Перед ним был тип, похожий на одного из тех сумасшедших, что рекламируют тропическую моду для крутых ребят в роскошных магазинах усталых северных столиц. Самодостаточный псих, по иронии судьбы действительно попавший в тропики. В следующую секунду Папаша забыл о нем. Он смотрел на Мишель, пытаясь оценить степень ее реальности, и все более разочаровывался – не она, теперь уже ясно наверняка. Неплохая копия, но так далека от оригинала… Ей не хватало чего-то неуловимого, что свойственно лишь подлинникам.

– Хотя один мой знакомый провалился ради этого самого места, – заявил второй франт, неспешно двигаясь к стойке.

– Вот как? – оживился лысый. – Я тоже знавал восходящую звезду литературы с похожей судьбой.

– «Унесенные ветром», «Моби Дик», «Война и мир» – это не он?

– Совершенно верно… Но особенно ценятся его диалоги для подпольных порнофильмов – блестяще удаются кульминации и развязки… Все эти «ох», «а-а-а», «у-у-ф-ф-ф»…

– Да-да, виден большой знаток жизни, удивительная личность… Похоже, мы говорим об одном человеке?

– Более того, похоже, мы вращаемся в близких кругах…

«Придурки», – подумал Папаша и шепнул писателю о сходстве милой молодой женщины и несравненной Мишель. Но тот лишь улыбнулся и сказал, что мало ли по свету бродит двойников и двойняшек.

Потом оба шоумена подошли ближе, и лысый обладатель бакенбардов поинтересовался у писателя:

– Вы знаете, мы никак не можем решить, что бы нам выпить. Может быть, бросить монету, как считаете?

– Вопрос важный, – усмехнулся писатель, – я б не стал доверяться случаю…

– Вот именно, я всегда так говорю! Но все же что стоит выпить людям, проторчавшим последние двадцать четыре часа в креслах паршивых самолетов и впервые в жизни оказавшихся в Африке? Как вы поняли, лишь с одной целью – как следует выпить!

Папаша смотрел на ту, которая могла быть божественной Мишель – она осталась у резных белых дверей с веселым колокольчиком, – и чувствовал напор юной энергии, исходящей от нее. Это Мишель! Это невозможно, но именно поэтому – это так! Потом он перевел взгляд на второго франта и подумал, что если бы он не входил в состав этой сногсшибательной компании, то его личность не вызывала бы никаких вопросов – он был похож на странствующего ботаника, или как там зовутся эти сукины дети, перекопавшие всю Кению в поисках доисторических костей.

– Что-то не похоже, – пробурчал Папаша, – что вы прибыли в наши края лишь с целью выпить.

– А мы маскируемся под добропорядочных граждан, – заявил лысый, – у нас большая практика. Особенно у дамы, за ее плечами опыт анонимных алкоголиков.

Папаша почувствовал по отношению к этому типу что-то вроде тихой ненависти.

– Какие из нас советчики! – грустно вздохнул писатель и указал на Папашу. – Мы с приятелем уже давно пьем чистый тростниковый спирт и закусываем хвостом крокодила. В этой стране так принято.

– Какой ужас! – впервые прозвучал голос божественной Мишель. – Ничего не меняется…

(Голос! Ведь голос нельзя подделать?!)

– Не говорите, мадам, – подтвердил писатель, – вот и мой друг часто сетует, что все течет, но ничего не меняется. Ну ни хренашеньки…

– Послушай, приятель, – довольно грубо оборвал его лысый, – если встретишь этого типа, – он бесцеремонно отодвинул писателя плечом, расчищая себе место, и выложил на стойку довольно объемную книгу, блеснувшую глянцем превосходного переплета, – то передай ему, что уже три недели эта дешевая книжонка, четырнадцать долларов девяносто центов, не сходит с первых мест рейтинга. И некоторые не самые проницательные критики, непонятно за что получающие свои деньги, снова сулят ей судьбу мирового бестселлера.

– Ладно, сделаю, – пообещал писатель и улыбнулся.

Папаша посмотрел на книгу – половину обложки занимала цветная фотография. Папаша почувствовал странный вкус во рту, и ему захотелось выпить прямо сейчас – где там этот треклятый Маккенрой?!

– Уж если вы настолько любезны, что беретесь что-либо передать, – этот голос принадлежал Мишель. Совершенно точно. Она сейчас подошла к ним и коснулась своей волшебной рукой плеча Папашиного знакомца, – то скажите ему, – рука описала полукруг, заставив воздух весело задрожать, и легла на книгу, – что одна дама с большой практикой выслушивания одних и тех же глупых шуточек направляется сейчас в Йоханнесбург. Ей с трудом удалось выкроить двадцать свободных часов, и десять минут этого времени уже прошли…

– Какого же черта вы мне сразу об этом не сказали?! – вскричал писатель-гуляка и, подхватив смеющееся и отбивающееся Мисс Совершенство на руки, направился к выходу. По дороге он весело проговорил: – Папаша Янг – мой лучший приятель в этом городе… Знакомьтесь: мистер Томас Райдер, месье Гастон Ажамбур – мои друзья… Зрелище то еще, но, как сами понимаете, люди рассудительные со мной знаться не станут.

Он уже поставил Мишель на ноги, задержавшись у дверей.

– А похищаемую сейчас даму мы зовем просто Кей…

И дверь за ними закрылась.

Папаша Янг, казалось, в эту минуту переживал состояние шока. Такое же, как через несколько лет будет переживать бедолага Андрюха, когда в зимнем московском кафе щедрый, как индийский раджа, Дядя Витя – Дядя Витя, ожидающий чудесных перемен, – извлечет на свет пачку новеньких купюр и закажет самой дорогой водки и черной икры.

Потом Папаша Янг, взяв в руки увесистую книгу, указал на пустой табурет, где только что сидел самый верный его слушатель, и спросил:

– Это он?

– А что, – усмехнулся лысый мистер Райдер, – старый пропойца выдавал себя за охотника на гиппопотамов?

– Да еще скрывающегося от правосудия за растление малолетней дочки судьи? – добавил Гастон Ажамбур.

– Вы уж нас извините, – добродушно проговорил мистер Райдер, – нам просто известно кое-что о книге, над которой он здесь работает… Ну не знаю, кто как, а я не прочь чего-нибудь выпить. Говорят– неплохо для акклиматизации. Выпить и поспать – это все, что меня интересует в ближайшие двадцать часов.

Папаша вдруг почувствовал, что все негативное по отношению к этому человеку улетучилось:

– А простите… Эта молодая леди, Кей… Это мисс Мишель?..

– Умоляю, не продолжайте, – прошептал странствующий ботаник, – к счастью, в этом городке вы пока единственный, кто ее узнал…

Через пару часов оставшаяся в баре троица была уже слегка пьяна, а Папаша Янг думал, насколько ошибочным может быть первое впечатление. Эти двое оказались великолепными ребятами: лысый повеса– крупный литературный агент и, несмотря на внешность богемствующего людоеда, милейший человек, а ботаник, месье Ажамбур, – бельгиец-этнограф. У всех троих нашелся повод выпить по стаканчику вина. Папаше Янгу, собственно, никаких поводов и не требовалось. Но тот факт, что несколько минут назад рядом с Папашей, сотканная из вещества реальности, находилась Повелительница его грез, вырывал этот день из череды лиловых будней. Литературный агент рассказывал, что всего пару лет назад писатель-гуляка влачил жалкое существование, раздавленный равнодушием больших городов, а теперь уже третья книга становится бестселлером, в чем немалая заслуга его – Лысого Черепа (кстати, присмотрись, какая на голове татуировочка!). Месье Ажамбур заявил, что его профессиональными интересами в Африке являются воинственные красавцы: в красных тогах – масаи и народ-загадка, вызывающий столько споров, – ндоробо. И уж если он нашел брата по духу, Папашу, столь серьезно и тесно связанного с проблемой, то не выпить по стаканчику белого вина представляется просто кощунством. Папаша Янг признал этот довод убедительным, тем более что в ближайшие двадцать часов платит за все писатель – автор бестселлеров, празднующий таким образом успех своей книги, писатель-гуляка, удалившийся со смеющейся богиней на руках в свой шалаш из пальмовых листьев и солнечных зеркал, где наивно отражается счастье, никогда не существовавшее на этой земле.

Посиделки удались. И когда бар Маккенроя начал превращаться в то, чем он был обычно – веселое шумное заведение, Папаша приступил к своим историям. И литературный агент, привыкший к сумасшедшим вечеринкам, и гораздо менее эксцентричный месье Ажамбур, не тратящий свою жизнь на подобные развлечения, были захвачены безудержным магнетизмом Папаши, вовсе не догадываясь, куда ведет дорога, на которую они ступили. А Папаша Янг рассказывал, что он – водопад и в голове его живет рев падающей воды, стирающей в песок воспоминания и несбывшиеся надежды, а дочь его – быстроногая речная нимфа. Бельгиец-этнограф спросил, к какому народу, на его взгляд, ближе ндоробо – к пигмеям или бушменам, вопрос, до сих пор не решенный этнографами, и Папаша Янг на полном серьезе ответил, что они происходят от карликов Сумрачной страны, от гномов-чародеев, развлекавших еще фараона Неахо… А потом начал рассказывать о лиловом видении, предупреждении ндоробо, всеобщей Зебре, пробудившейся в туманных северных горах и приближающейся с роковой неотвратимостью. Затем последовали охотничьи байки и истории про Черного Op-койота, и все заведение Маккенроя потешалось над очередным ток-шоу.

А позже к ним присоединились писатель и несравненная Мишель, и Папаша почувствовал, что его состояние близко к критической точке восторга. Звезды не сходят со своих путей, это опасно для их жизни, и в Мишель, забредшей в Аргерс-Пост в безнадежных поисках любви, так, к счастью, никто и не признал сексапильную красотку, вызывающую желание пройти сквозь киноэкран. А если и возникали какие-то подозрения, то дежурное объяснение было готово: ну подумайте сами, разве звезда, окруженная броней «секьюрити», девушка, которой добиваются самые известные плейбои, финансовые мешки и президенты, будет развлекаться здесь, в берлоге Маккенроя, с кучей полусумасшедших охотников из буша?

Через несколько часов Мишель подумает, что сейчас закончился один из счастливейших дней в ее жизни, и самое ценное в нем – невозможность и ненужность его повторного воспроизведения. Прощаясь с Маккенроем, она оставит свой автограф на декоративной тарелке: она напишет свое настоящее имя и несколько теплых слов – синяя надпись на белом блюде…

– Спасибо, мадам, – скажет Маккенрой. – А я узнал вас. Я узнал бы вас, даже если б вы загримировались мужчиной. Я считаю вас самой лучшей актрисой и самой красивой женщиной на обоих полушариях – к востоку и западу от Гринвича…

– Спасибо вам, – рассмеется беспечная богиня. – Пожалуйста, не меняйте ваших мыслей в течение ближайших шестидесяти лет.

– О'кей, мадам. Я вам это обещаю.

И она отвернется, чтобы выйти из заведения Маккенроя и уже больше никогда сюда не вернуться. А месье Ажамбур и литературный агент продолжат вечеринку в большом и гостеприимном доме Папаши Янга.

– Давайте никогда не умирать! – бросит клич Папаша. – На этом свете так чертовски весело…

Потом для них перестанет существовать чувство реальности. А когда на следующее утро литературный агент попробует разомкнуть ставшие словно свинцовыми веки, он решит, что в его голове и во рту прошла маленькая война. Но он справится со своими болями – многолетняя привычка к быстрой мобилизации сил. И когда он откроет глаза, то увидит Зеделлу, заботливо склонившуюся над ним с влажным полотенцем.

– Вы стонали во сне, вам было очень плохо, – просто скажет девушка. – Если б вы знали, что творили там внизу с моим папочкой. Я всю ночь не могла уснуть.

А литературный агент не сможет вымолвить ни звука, потому что внутри его образуется огромная полость и ее будет медленно наполнять нежный свет, струящийся из склонившегося к нему лица. И он поймет, что увидел самую красивую женщину на земле и теперь ему не будет покоя. Он захочет что-то сказать, и окажется, что он попал в мир, где еще не придумано слов. Этот циничный, жесткий человек не просто влюбится и не просто потеряет голову. Он заболеет Любовью, и любовная лихорадка будет сжигать его изнутри, как огромный червь, пожирающий реальность и оставляющий больному лишь зыбкий, ускользающий мир несбывающихся грез. Он удивит и писателя, и Мишель, и Гкстона Ажамбура, когда на следующий день прервет поездку и останется в Аргерс-Пост, он удивит благоволящего к нему Папашу Янга, но больше всего он удивит Зеделлу, когда страстно и горячо откроется ей.

– Ну что ты, папочка, – скажет Зеделла в ответ на слабые и бесполезные попытки Папаши Янга описать достоинства литературного агента и попросить дочь быть к нему снисходительнее. – Томас Райдер, конечно, хороший человек, но он абсолютно не интересует меня. Нас разделяет не меньше двадцати лет, и потом, ты же знаешь, у меня есть друг в университете. Преследования мистера Райдера утомляют, и я вовсе не хочу так усложнять свою жизнь. Я пыталась ему объяснить, что хочу завершить образование, что буду работать осенью в археологической экспедиции на севере Кении, но он предлагал мне уехать с ним на Амазонку или на острова Полинезии, и, папочка… мне показалось, что мистер Райдер несколько не в себе.

Да, мистер Райдер был несколько не в себе, и, поняв, сколь унизительно его дальнейшее пребывание здесь, он уехал в Мадрид, где у него был пустой белый дом с голубым бассейном. Но и там он не нашел покоя. В самом центре Испании, где даже зимой не бывает зимы, где щедрые солнечные ветры овевают белые города и лица гордых людей, умеющих смеяться, мистер Райдер не нашел себе покоя, и его лихорадку не отогрело высокое Мадридское солнце. Он бродил по огромному дому, завернутый в плед, и его глаза горели странным светом, и любому было ясно, что так могут гореть лишь глаза сумасшедшего, но мистер Райдер знал, что это свет сжигающей его любви.