Текст книги "Мир внутри"

Автор книги: Роберт Сильверберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

И вот теперь, вися в межэтажье, Майкл думает обо всём этом. Несомненно, селекционный отбор объясняет многое. А именно – всеобщее одобрение монадской жизни. Или почти всеобщее. Все считают за дар божий такую жизнь – 885000 людей под одной крышей, множество детей, и все прижаты друг к другу. Все довольны. За некоторыми исключениями. “За исключением некоторых из нас, тех, кто выглядывает через окна на обнажённый мир и бесится, и потеет внутри клетушек. Кто хочет выйти наружу. Или у них нет генов одобрения?” Если Джейсон прав, если монадская популяция воспитана, чтобы принимать жизнь такой, какая она есть, и процесс воспитания регулируемый, то тогда должны быть и отклонения. Таковы законы генетики. Гены искоренить нельзя. Их можно упрятать на время, но они всё равно когда-нибудь выплывут, например, в восьмом колене. Скажем, во мне. И вот теперь я страдаю.

Майкл решает обо всём этом посоветоваться с сестрой. Однажды утром, в 11:00, когда был он совершенно уверен, что застанет её дома, он приходит к ней. Она занята с детьми. Его сестра – очаровательная близняшка, как всегда соблазнительна, только сейчас она выглядит несколько растрёпанной. Причёска её сбита набок. Единственная одежда на ней – висящее через плечо грязное полотенце. На щеках румянец. Когда он входит, она подозрительно оглядывается через плечо.

– А-а, это ты, – узнав его, она улыбается.

Как мило она выглядит, худенькая, стройная, вся какая-то ровная. В отличие от Микаэлы, груди у Стэсин полны молока, они колеблются и трясутся, как большие мехи.

– Я только на минуту, – говорит он Микаэле. – Ты не будешь против, если я немного побуду?

– Бог мой, сколько хочешь. Не обращай на меня внимания. Малыши доводят меня до изнеможения.

– Может, тебе помочь?

Но Микаэла делает отрицательный жест. Тогда он садится, скрестив ноги, и следит, как она, суетясь, бегает по комнате. Одного малыша она суёт под душ, второго – в детскую нишу. Остальные, слава богу, в школе. Ноги у неё длинные и не жирные, ягодицы тугие, неодрябшие от излишка жира. Очень соблазнительна. Майкл готов натянуть её прямо сейчас, но она слишком поглощена своей утренней домашней работой. Почему-то он не натягивал её уже много лет. С той поры, как они были ещё детьми. Он всовывал в неё свою плоть, уверенный, что все натягивают своих сестёр. Особенно, если они – близнецы, это было так естественно. Возникала особенная близость – подобно обладанию другим собой, только женского пола. Майкл с улыбкой вспоминает, как они расспрашивали друг друга о своих отличиях. Когда им было лет по девять, она, ощупывая его гениталии, спрашивала:

– А что это висит у тебя между ног? Не бьются ли они друг о друга, когда ты ходишь?

Он честно пытался объяснить. А позднее, когда у неё выросли груди, подобные вопросы задавал уже он. Она развилась раньше его. Волосяные покровы появились у неё намного раньше, чем у него. И рано начались менструации. Теперь между ними пропасть, она – зрелая женщина, а он ещё ребёнок.

– Если я спрошу тебя о чём-то, – говорит он, – ты обещаешь никому об этом не рассказывать? Даже Джейсону!

– Разве я была когда-нибудь болтушкой?

– Ладно. Я только хотел убедиться.

Она заканчивает возиться с детишками и устало садится, глядя ему в лицо. Полотенце соскальзывает с плеча и целомудренно ложится складками на её ляжках. “Интересно, что бы она подумала, если бы он попросил её отдаться. О, да, она не откажет, она обязана отдаться, но будет ли она желать его? Или будет испытывать недовольство, отдаваясь своему брату?” Когда-то она этого не стеснялась, но тогда она была ещё девочкой.

– Хотелось ли тебе когда-нибудь покинуть монаду, Микаэла?

– Ты имеешь в виду – перейти в другую монаду?

– Нет, просто уйти – к Гранд-каньону. К пирамидам. Разве ты никогда не чувствуешь беспокойства, оставаясь внутри здания?

Её тёмные глаза заблестели.

– Беспокойство – да! Я никогда не задумывалась о пирамидах, но бывают дни, когда стены давят на меня, будто тяжёлые плиты.

– Значит, ты тоже?!

– О чём ты, Майкл?

– О теории Джейсона. О людях, которых из поколения в поколение приучают переносить монадское существование. А я подумал, что некоторые из нас не похожи на таких. Мы отступники. У нас неправильные гены.

– Атависты?

– Да, атависты. Похоже, что мы живём не в своём времени. Нам нужно было родиться тогда, когда люди могли ходить всюду. Я знаю, я чувствую это, Микаэла. Я хочу уйти из монады и просто побродить…

– Это не серьёзно!

– Нет, я думаю, это серьёзно. Не то, чтобы это было мне так уж необходимо. Но я хочу. А это означает, что я атавист. Я не подхожу для безмятежной популяции Джейсона. Стэсин подходит. Ей нравится здесь, для неё это идеальный мир. Но не для меня. И если это генетика, если я действительно не гожусь для этой цивилизации, то ты тоже не годишься. У меня гены твои, а у тебя – мои. Вот я и подумал, что надо это проверить, чтобы лучше понять себя. Узнать, насколько хорошо мы приспособлены.

– Я не приспособлена.

– Я знал это!

– Не то, чтобы мне хотелось уйти из здания, – говорит Микаэла. – У меня другое: ревность, честолюбие… В моей голове много всякой дряни, Майкл. И то же у Джейсона. Только на прошлой неделе мы сражались с пережитками, – усмехается она, – и решили, что мы оба – атависты. Как дикари древних времён. Я не стану входить во все детали… но в основе, я думаю, ты прав: ты и я в душе не настоящие монадские люди. У нас только внешний лоск. Мы притворяемся.

– Точно! Внешний лоск! – Майкл хлопает в ладоши. – Правильно. Это вес, что я хотел узнать.

– Уж не хочешь ли ты самом деле выйти из здания?

– Если я выйду, то ненадолго. Только посмотреть, на что это похоже. И забудь, что я говорил об этом. – В глазах Микаэлы он замечает испуг. Подойдя к ней и притянув её к себе, он говорит: – Не порти дела, сестра, я сделаю это, я должен это сделать. Ты знаешь меня. Ты понимаешь меня. Так держись молодцом, пока я не вернусь. Если только я решусь пойти.

Теперь его больше ничего не мучит. Кроме разве проблемы прощания. Должен ли он уйти, не сказав ни слова Стэсин? Да, так, должно быть, лучше. Она никогда не поймёт его и может только вызвать осложнения. А с Микаэлой? Его влечёт навестить её перед уходом, чтобы проститься. У него нет никого ближе её в целом здании, а ведь он может и не вернуться из своей загородной увеселительной прогулки. Он думает о том, что не прочь натянуть её, и предполагает, что она тоже не против. Любовное прощание – как раз к случаю. Но можно ли рисковать? Нельзя слишком доверять генетике – если Микаэла увидит, что он и в самом деле уходит, она может запросто выдать его и послать к нравственным инженерам – ради него самого. Она, без сомнения, считает его план дерзкой идеей. Взвесив все за и против, Майкл решает не говорить ей ничего. Он натянет её мысленно. Её губы прижаты к его губам, язык её в непрерывном движении, её руки поглаживают его упругие мышцы. Мягкий рывок! Ещё раз! Тела их движутся в полном согласии, как две разделённые половинки единой сущности, соединившиеся вновь на это короткое мгновение. В его воображении эта картина становится такой живой, что он почти готов бежать к Микаэле… Но в конце концов он принимает решение не говорить ей об уходе.

Сделать это довольно легко. Он знает, как заставить главные машины служить его целям. В этот день на работе он пребывает в менее сонном состоянии, чем обычно. Он осматривает свои блоки, регулирует импульсы, плывущие через могущественный нервный узел гигантского здания: блок пищевого снабжения, блок статистики рождения и смертности, атмосферных сводок, уровня громкости в звуковых центрах, наполнения трубопроводов в разных распределителях, системах канализации, коммуникационных линиях и так далее. В короткие промежутки между этими регулировками он находит нужный блок и производит подключение к блокам памяти. Теперь он в прямом контакте с центральным мозгом главного компьютера. Блок вспыхивает вереницей золотых огоньков – это значит, что блок готов к приёму подпрограммы. Очень хорошо! Он программирует приказ – выдать один пропуск на право выхода Майкла Стэйтлера на любой срок и действительного до востребования. Но усмотрев в этом лазейку для малодушия, он сразу же исправляет приказ: выдачу пропуска произвести в течение двенадцати часов с момента отдачи приказа. Право входа в любое время, по требованию. Блок отвечает ему сигналами принятия подпрограммы. Отлично. Затем записывает два сообщения, установив время их доставки пятнадцатью часами после выдачи пропуска. Одно сообщение миссис Микаэле Кеведо, квартира 76124: “Дорогая сестра, я сделал это. Пожелай мне удачи. Я принесу тебе песка с морского побережья”. Другое сообщение миссис Стэсин Стэйтлер, квартира 70411. В нём он объясняет, куда и зачем ушёл, и просит её не беспокоиться, так как рассчитывает скоро вернуться.

Вот и конец смены, 17:30. Нет никакого смысла покидать здание перед наступлением ночи, и он возвращается к Стэсин. Они обедают, он играет с детьми, некоторое время они смотрят передачу, затем предаются любви. Возможно, в последний раз.

– Ты сегодня какой-то отрешённый, Майкл, – говорит она.

– Устал. Сегодня было много работы.

Она дремлет. А он держит её в своих объятиях – мягкую, тёплую и большую, каждую секунду становящуюся всё больше. В её утробе делятся клетки – магический митоз. Бог мой! Мысль об уходе от неё уже почти не привлекает его, но вдруг на экране его памяти появляются изображения дальних краёв.

Остров Капри при заходе Солнца, серое небо, серое море, горизонт сливается с небом, по утёсу, поросшему пышной зеленью, извивается дорога. Вот вилла императора Тиберия. А вот крестьяне и пастухи, живущие так, как они жили десять тысяч лет назад, незатронутые изменениями материкового мира. Никаких монад. Услужливое воображение подбрасывает Майклу соблазнительные картины.

Вот влюблённая пара валится в траву. Он задирает ей подол. Смех – лоза, отягощённая виноградными гроздьями, царапает розовую поверхность её ягодиц, но она не обращает это внимание. Крепкая, ненасытная, возбуждённо-страстная крестьянская самка. Какое варварство! Они оба в земле, земля между пальцами ног, земля на коленях.

Вот люди в рваных грязных одеждах. Они пьют вино прямо в винограднике, вкруговую передавая друг другу фляжки. Их кожа темна! Точно дублёная шкура зверей, коричневая, жёсткая, обожжённая настоящим солнцем. Далеко внизу катятся волны. А на краю моря фантастические скульптуры скал и гроты между ними. Солнце уходит за облака, небо и берег сереют. Всё заволакивает красивой пеленой дождя. Близится ночь, и птицы заканчивают петь свои гимны. С горных пастбищ спускаются стада коз.

Майкл идёт по покрытому листьями узкому промежутку между деревьями, останавливается, чтобы потрогать шершавую кору, вкусить сладость спелых ягод, вдыхает солёный морской воздух. На рассвете они с Микаэлой бегут по пляжу, оба совсем голые, и первые лучи восходящего солнца расцвечивают их бледные тела, золотят воду. Они плавают в этой плотной солёной воде, которая держит их на плаву. Они ныряют и резвятся под водой с открытыми глазами, касаясь друг друга. Волосы у Микаэлы распустились в воде, за её колеблющимися ногами тянется дорожка из воздушных пузырьков. Вдали от берега он обнимает её; вокруг них играют дружелюбные дельфины. Здесь, в знаменитом Средиземном море, в кровосмесительном совокуплении близнецы зачинают дитя. Не здесь ли Аполлон натянул свою сестру? Или это был другой бог? Сплошная классика. Майкл и Микаэла плетутся по берегу, ёжась от порывов утреннего бриза, к их мокрым телам пристал песок, клочки морских водорослей застряли в волосах. К ним приближается мальчик с козлёнком. Он вытаскивает флягу и предлагает им вина. Он улыбается, Микаэла ласкает козлёнка. Мальчик любуется её стройным обнажённым телом. Майкл пытается объяснить, что у него нет денег, но мальчик их и не требует. Он даёт Майклу флягу, тот долго пьёт. Холодное, свежее вино пощипывает язык. Мальчик смотрит на Микаэлу, потом вопросительно на Майкла. Тот кивает: почему бы и нет? В этом нет ничего дурного. Мальчик идёт к Микаэле, робко приникает губами к её губам, тянется, будто намереваясь потрогать её груди, но не решается и ограничивается поцелуем. Ухмыляясь, идёт к Майклу, целует его и быстро убегает вместе с козлёнком, оставив им флягу с вином. Майкл протягивает флягу Микаэле. Вино течёт по её подбородку, оставляя сверкающие в лучах солнца капельки. Когда вино кончается, Майкл швыряет фляжку далеко в море. Дар сиренам. Взявшись за руки, Майкл и Микаэла пробираются сквозь заросли куманики вверх по склону; галька сыплется из-под их босых ног. А с прогалины мальчик с козлёнком машет им рукой…

Красочный экран темнеет. Майкл приходит в себя. Он лежит на спальной платформе рядом со своей сонной беременной женой на 704-м этаже монады 116.

Надо идти. Он должен уйти.

Он встаёт. Стэсин тоже проснулась.

– Ш-ш, – говорит он, – спи…

– Идёшь поблудить?

– Да.

Он раздевается и становится под душ. Затем надевает чистую тунику, обувает сандалии – его самую прочную одежду и обувь. Что ещё надо взять? У него ничего нет. Он пойдёт налегке.

Майкл целует Стэсин. Поцелуй. Ещё поцелуй. Последний, пожалуй. На мгновение его рука касается её живота. Днём она получит сообщение. “До свидания, до свидания”, – говорит он спящим детям. Майкл выходит в коридор и глядит вверх, будто хочет пронзить взглядом 57 этажей. “До свидания, Микаэла, любимая”. Сейчас 2:30. До рассвета ещё долго. Майкл тянет время. Он останавливается, осматривает вокруг себя стены, облицованные пластиком, имитирующие полированную бронзу. Прочное здание, отлично спроектированное. Целые реки невидимых кабелей змеятся в его обслуживающей зоне. А в середине всего – огромный бодрствующий человекоподобный мозг, который он так легко обманет.

Майкл находит в коридоре инфотерминал и идентифицирует себя. “Майкл Стэйтлер, 70411. Один пропуск, пожалуйста”. Вот и пропуск. Он достаёт из ниши светящийся голубой браслет и надевает его на запястье. Затем садится в лифт. Без всякой причины он выходит на 580-м этаже. Бостон. У него ещё уйма времени. Как гость откуда-нибудь с Венеры, он бродит по залам. Навстречу ему попадается сонный блудник, очевидно, возвращающийся домой. Пользуясь привилегией блудников, Майкл открывает двери, всматривается в спящих людей; некоторые просыпаются, но большинство не реагирует никак. Какая-то женщина приглашает его разделить с ней ложе. Он отрицательно качает головой, закрывает дверь и идёт к лифту. Вниз, на 375-й этаж. Сан-Франциско. Здесь живут артисты. Он может послушать здесь музыку. Майкл всегда завидовал жителям Сан-Франциско. У них есть в жизни цель, есть искусство. Здесь он тоже открывает двери.

“Пойдёмте, – хочет он сказать. – У меня, есть пропуск, я иду наружу. Идёмте со мной, скульпторы, поэты, музыканты, драматические актёры!” Подобно музыканту из сказки, который увёл из города всех детей, Майклу хотелось бы увести их всех из монады. Но он не уверен, что по его пропуску может выйти более, чем один человек, и потому не говорит ничего. Снова вниз. Бирмингэм, Питтсбург, где его зять, Джейсон, тщится высвободить безвозвратно канувшее прошлое. Токио, Прага, Варшава, Рейкьявик. Теперь всё обширное здание словно бы сидит на его спине. Тысячи этажей, 885 тысяч людей. За это время, что он стоял, выйдя из лифта, народилась дюжина ребятишек. Ещё дюжина была зачата, и может быть, кто-то умер. А один человек спасается бегством. Стоит ли говорить “до свидания” компьютеру? Его приборам, наполненным жидкими газами, его блокам? В городе миллион глаз. Эти глаза следят и за ним, но у него всё в порядке, у него есть пропуск.

Первый этаж. Всё.

Оказывается, это так просто. Но где же выход? Вот это? Такая крошечная шлюзовая камера? А ему представлялся большой вестибюль, ониксовые полы, алебастровые колонны, яркие огни, полированная медь и вращающиеся стеклянные двери. Конечно же ни один важный чин не пользуется этим выходом. Высокие сановники путешествуют на скоростных челноках, прибывающих и отправляющихся с пристани на тысячном этаже. А грузовые вагоны с продукцией из коммун поступают в монаду глубоко под землёй. Возможно, входом на первом этаже пользуются раз в несколько лет. Ну что же, он выйдет здесь. Как это делается? Майкл поднимает вверх руку с браслетом-пропуском, надеясь, что где-нибудь поблизости имеется сканирующее устройство. Его надежда оправдывается. Над выходом зажигается красный свет, и шлюз открывается. Майкл проходит через шлюз и оказывается в слабо освещённом длинном прохладном туннеле. Дверь шлюза сразу же закрывается за ним – мера предосторожности от заражения внешним воздухом. Он идёт вперёд, и перед ним с лёгким скрипом открывается вторая дверь. Ничего не видно в темноте, Майкл ощупью находит ступеньки. Спустившись на семь или на восемь ступенек, он ощупывает под ногой комковатую, податливую субстанцию. Это земля! Он наруже!

Майкл чувствует себя, как первый человек, ступивший на поверхность Луны. Он решительно передвигает ноги, не зная, чего можно ожидать. Он не в состоянии воспринять такое множество непривычных ощущений. За его спиной закрывается шлюз, и он остаётся один. Страха у него нет. Первым делом надо сконцентрироваться на чём-то одном. Например, на воздухе. Он делает глубокий вдох. У воздуха другой вкус! Ему кажется, что воздух внутри расширяется, заполняя самые отдалённые складочки в его лёгких. Но уже через минуту чувство новизны исчезает: воздух, как воздух! Будто он дышал им всю жизнь. А что, если ему угрожают смертельные бактерии? Ведь он пришёл из стерильной, герметически изолированной среды. Может, через час он свалится в агонии, неузнаваемо посиневший и раздутый. Или в его ноздрях пустит ростки пыльца, занесённая ветром, и его задушит разрастающаяся масса грибков. Нет, нет, надо забыть про воздух! Майкл поднимает глаза вверх.

До рассвета ещё больше часа. Повсюду по черно-синему небу рассыпаны звёзды, и высоко-высоко висит серповидная луна. Ему приходилось видеть небо из окон монады, но ни разу не видел он такого, как это. Надо поднять голову, расставить пошире ноги, раскинуть руки и принимать ванну из света звёзд. Майкла подмывает раздеться и лечь обнажённым, чтоб позагорать при звёздах и луне. Он улыбается этой мысли и делает ещё десять шагов от здания монады; потом оглядывается назад. За ним возвышается колонна трехкилометровой высоты. Она висит в воздухе, и кажется, будто она вот-вот упадёт. Его охватывает ужас. Успокоившись, он начинает считать этажи, но напряжение в мускулах неестественно запрокинутой шеи вызывает у него головокружение, и он бросает это занятие, не досчитав до пятидесятого этажа. Под таким углом зрения большая часть здания, круто вздымающегося над его головой, ему не видна, но того, что он видит, ему вполне достаточно: масса монады словно грозится раздавить Майкла. Он движется прочь по направлению к засаженной деревьями площадке. Теперь он уже отошёл от монады на достаточное расстояние, чтобы можно было охватить её единым взглядом и оценить её величественные размеры. Своей вершиной она будто упирается в звёзды. Так высока она! И вся в окнах. А за ними более 850 тысяч людей, большую часть которых он никогда не встречал: малыши, блудники, компьютерщики, утешители, жёны, матери. Их больше нет. Нет. Майкл взглядывает налево. Окутанная утренним туманом, там стоит другая монада. А направо – ещё одна. Он опускает взгляд и смотрит на землю. Сад, правильные ряды деревьев, трава. Он становится на колени и срывает былинку; покачивая ею в воздухе, он чувствует угрызения совести: “Убийца!” Он кладёт травинку в рот – совсем не вкусно. Он думал, что трава сладкая. А вот почва. Он погружает в неё свои пальцы. Под ногтями появляется чернота. Внимание Майкла привлекает отделённый канавой ряд деревьев. Он подходит к ним, нюхает цветочные чашечки, гладит шершавую кору.

По саду движется робот-садовник, подрезая ветки, удобряя землю. Робот поворачивается на своей тяжёлой чёрной платформе и вопросительно вглядывается в человека. Майкл протягивает руку с браслетом и позволяет роботу осмотреть пропуск. После этого робот теряет к Майклу интерес.

Теперь Майкл уже далеко от монады 116. С этого расстояния она неотличима от монад 115 и 117. Майкл поворачивается и идёт по аллее, ведущей прочь от линии, вдоль которой выстроились монады.

Вот пруд. Майкл склоняется над ним и окунает в него руку. Затем наклоняет лицо к поверхности воды и пьёт, весело фыркая и брызжа водой.

Восход уже начал окрашивать небо. Погасли звёзды, побледнела луна. Майкл поспешно раздевается и медленно погружается в воду, вздрагивая, когда она доходит ему до поясницы. Осторожно плывёт, то и дело опуская ноги, чтобы нащупать холодное вязкое дно.

Поют птицы. Бледный свет разливается по небосклону. Майкл выходит из воды и, чуть дрожа, мокрый и голый, стоит на берегу пруда, прислушиваясь к птичьему гомону и созерцая красный диск солнца, всплывающего на востоке. До сознания Майкла постепенно доходит, что он плачет. Он плачет от окружающей его красоты, от одиночества. Он один в первом рассвете мира. Он Адам! Майкл трогает гениталии свои. Взглянув вдаль, он видит на горизонте три монады и уже не может определить, какая из них 116-я. Там Стэсин и Микаэла. “Если бы Микаэла была сейчас здесь, мы были бы с ней голые, как Адам и Ева, и за ними следил бы змей-искуситель”. Майкл улыбается этой мысли. Он совсем один, никого нет в поле его зрения, но он этого не боится. Больше того, ему это нравится, хоть он и тоскует по Микаэле и Стэсин. Он желает их обоих, он хочет каждую. Он дрожит, плоть его твердеет и напрягается от вожделения. Со слезами на глазах он опускается на влажную чёрную землю. Он замечает, что небо стало голубее, и, закусив губу, охватывает рукой свой член. Усилием воображения он вызывает видения пляжа на Капри, вино, мальчика, козлёнка, себя и Микаэлу, обнажённых, сплетённых в одно целое, поцелуи… Он тяжело дышит и извергает семя, удобряя голую рыхлую землю. В этой маленькой липкой лужице двести миллионов нерождённых детей.

Потом он снова купается в пруду и, освежённый, пускается в путь, неся свою одежду в руках. Примерно через час он одевается, опасаясь поцелуев жгучего солнца на своей нежной комнатной коже.

В полдень равнины, пруды и сады остались далеко позади. Майкл вступил на периферийную территорию одной из сельскохозяйственных коммун. Мир здесь широк и однообразен, а виднеющиеся на горизонте монады кажутся поблёскивающими колышками, удаляющимися на восток и на запад. Вокруг ни деревца. Нет и намёка на то буйство дикой растительности, на то хаотическое переплетение зелёных ветвей, которое он видел в телевизионном путешествии по Капри.

Вокруг Майкла длинные ряды низких растений, разделённых полосами засохшей тёмной почвы. Тут и там совершенно пустые, видно, поджидающие сева, огромные поля. А это, должно быть, огороды. Майкл рассматривает растения: тысячи каких-то травянистых растений со свисающими кисточками, тысячи каких-то сферических и уложенных спиралью тесно друг к другу, штучек, тысячи каких-то других. И ещё. И ещё… По мере того, как он проходит мимо посевов, вид растений меняется. Что это? Кукуруза? Бобы? Тыква? Морковь? Пшеница? Он не способен назвать продукт по его виду; познания, полученные им в детстве на уроках географии и естествознания, забылись и он теперь может только гадать. Он срывает листья, пробует на вкус побеги и стручки. Сандалии он несёт в руке и идёт босиком, ощущая подошвами ног комья земли.

Майкл полагает, что направленная на восток, откуда встало солнце. Но теперь, когда стоит солнце высоко над головой, стало трудно определять направление. Не помогает и вид всё уменьшающихся монад. Сколько же отсюда до моря? При одной мысли о нём глаза его влажнеют. Перед ним возникает вздымающийся прибой, а во рту появляется вкус соли. Сколько до него идти? Тысячи километров? Много это или мало? Он прибегает к сравнению – мысленно он кладёт монаду на бок, затем прикладывает к её верхушке другую, а к этой – следующую. “Если я сейчас нахожусь в тысяче километров от моря, то мне надо пройти расстояние, равное высоте 333-х монад”. Сердце его падает. У него нет реального представления о расстояниях. До моря может быть и десять тысяч километров. Он воображал, что это будет похоже на прогулку из Рейкьявика в Луисвилл, только по горизонтали. Проявив настойчивость, он сможет проделать этот путь. Если только он найдёт пищу. Эти листья и стебли, эти стручки для него бесполезны. Он не знает, какая часть этих растений съедобная, нужно ли их варить и как? Похоже, это путешествие будет гораздо сложнее, чем он его воображал. Правда, у него есть возможность вернуться в монаду, но он этого не сделает. Это будет смерти подобно, а он ещё не жил. Он продолжает путешествие.

Майкл устал. У него кружится от голода голова – он находится в пути уже шесть или семь часов. Сказывается психологическая усталость и физическая. При горизонтальном хождении используются, должно быть, совсем другие группы мышц. Ходить по лестнице – совсем другое дело. Передвигаться в подъёмниках и лифтах ещё легче. Короткие горизонтальные прогулки по коридорам не подготовили его к длительным переходам. В мышцах бёдер, особенно сзади, появилась боль. В суставах неприятное ощущение – будто кости трутся друг о дружку. Ходьба по неровной и рыхлой поверхности ещё более усугубляет чувство усталости.

Некоторое время он отдыхает, потом подходит к ручью – что-то вроде канавы, пересекающей поля; пьёт, затем раздевается и входит в воду. Прохладная вода освежает его, и он продолжает путь, останавливаясь только для того, чтобы сорвать ещё несозревшие плоды. “Значит, ты считаешь, что забрался далеко от монады? – обращается он к самому себе. – Ты проголодался и не прочь повернуть назад? Пробиваться сквозь эти поля из последних сил, пытаясь дотащиться от отдалённой башни? Умирать от голода среди этого зелёного изобилия? Нет, ни за что! Он пойдёт только вперёд, не будь он Майкл Стэйтлер”.

Одиночество начинает действовать на него угнетающе. Это чувство удивляет его: ведь в монаде его раздражала сутолока, толпы людей, путающиеся под ногами малыши, сплетничающие женщины. То, что определяется словом “скученность”. В определённом смысле он, бывало, наслаждался дневными часами в межэтажье. Вокруг никого, девять его товарищей по смене, да и те далеко, занимаются своими собственными блоками. Годами лелеял он идею бегства в уединение, мечту об одиночестве. И вот он обрёл его и для начала даже всплакнул от счастья. Но после полудня одиночество уже перестало казаться ему столь желанным. Он поймал себя на том, что время от времени бросает на горизонт взгляды, как будто бы ожидая там силуэт человеческого существа. Возможно, если бы Микаэла была с ним, вдвоём им было бы легче. Как Адаму и Еве. Но она, конечно, не пошла бы с ним. Хоть они и двойняшки, но гены у них не одни и те же. Она тоже неугомонная, но она никогда бы не сделала чего-то экстраординарного. Он представляет, как она через силу передвигается рядом с ним. Как время от времени они заваливаются в посевы, и он натягивает её.

Одиночество уже утомило его. И он начинает кричать. Он выкрикивает свою фамилию, имена – Микаэла, Стэсин, Детей.

– Я житель Эдинбурга! – орёт он. – Я из монады 116! С 704-го этажа! – звуки его голоса уносятся к кудрявым облакам. Как восхитительно сейчас небо, расцвеченное голубым, палевым и белым.

Внезапно доносится гудящий звук… Откуда? Кажется, с севера. С минуты на минуту звук становится громче. Неприятное, пульсирующее, хриплое гудение. Неужели он своими криками привлёк внимание какого-то монстра? Он заслоняет от света глаза. Вот оно, чудовище: длинная чёрная труба медленно пикирует на него с высоты около ста метров. Он бросается на землю, втискиваясь между рядами капусты или турнепса. У чёрного урода вдоль бортов высовывается дюжина похожих на обрубки сопел, из которых брызжут облака зелёного тумана. Майкл догадывается, что это, наверное, обрызгиватель посевов ядами против насекомых и других вредителей. Он свёртывается калачиком, поджимает колени к подбородку, прячет лицо в ладони. Машина уже над головой, звук её невыносим. Он убьёт его своими децибеллами, либо своей мерзкой жидкостью.

Но вот интенсивность звука уменьшается – машина удаляется. Пестицид оседает, и Майкл старается не дышать. Губы у него плотно сомкнуты. Липкая влажная плёнка обволакивает Майкла. Как скоро она убьёт его? Он отсчитывает минуты до своей смерти. Летающая машина уже далеко, а Майкл жив. Он осторожно открывает глаза и встаёт. Опасность миновала, и он бежит через поле – прямо к сверкающей полоске ближнего ручья, бухается в него и панически скребёт своё тело. Только выбравшись из ручья, он осознает, что ручей тоже ведь был обрызган. Как бы то ни было, а он пока ещё жив! Далеко ли до ближайшей коммуны?

В своей беспредельной мудрости планировщики этой фермы почему-то позволили одному низкому холму выжить. Поднявшись на него, Майкл осматривается. Вдали необычно уменьшившиеся монады, вокруг него возделанные поля. Он видит машины, движущиеся в несколько рядов, со множеством рук, выдёргивающих сорную траву. И никаких признаков поселения. Спустившись с холма, он видит одну из сельскохозяйственных машин. Первый контакт за весь день.

– Привет! Я – Майкл Стэйтлер из монады 116. Как тебя зовут, машина? Какую работу ты выполняешь?

Злобные жёлтые глаза изучают его и отворачиваются. Машина разрыхляет почву у основания каждого растения и вбрызгивает в корневую систему жидкость молочного цвета. Недружелюбная грязнуля! А может быть, она просто не запрограммирована на разговор.

– Я не в обиде, – говорит Майкл, – Молчание – золото. Хотя было бы совсем не плохо, если бы ты подсказала мне, где я могу достать немного еды или найти людей.

Снова гудение. Надо же! Ещё один вонючий обрызгиватель. Майкл пригибается, готовый снова свернуться клубком. Но нет, это летающая штука не брызжется и, кажется, не собирается этого делать. Она кружит над головой и производит адский шум. В брюхе машины открывается люк. Наружу вываливается двойная прядь прекрасного золотистого волокна, достающая до земли. По ней на подъёмнике соскальзывают вниз два человеческих существа – женщина и мужчина. Они ловко приземляются и направляются к Майклу. У них зловещие лица, глаза сверкают, как бусинки. У пояса оружие. Единственная одежда – глянцевитые красные повязки, закрывающие их от ляжек до живота. Тела не жирные, кожа – загорелая. У мужчины густая чёрная борода – неправдоподобные, нелепые волосы на лице! Груди у женщины небольшие и тугие.