Текст книги "Мир внутри"

Автор книги: Роберт Сильверберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

“Что? Тебе хотелось бы комнату побольше? А ты хочешь путешествовать? А тебе не нравятся твои дети? А тебе надоела твоя работа? А ты чем недоволен? Идиот! Пойдёшь со мной, полетай с этажа на этаж, посмотри вокруг! Поройся в окружающем тебя мире! Полюби его!”

– Это и в самом деле так здорово? – спрашивает Альма. – У тебя сияют глаза!

– Я не могу это описать, – бормочет Диллон, пронзая обслуживающий слой, чтобы попасть на этажи под Рейкьявиком, а затем снова всплывая в Луисвилл, одновременно касаясь каждой точки здания от верха до самого низа. Он потерял чувство времени. Путешествию полагается длиться пять часов, а он всё ещё на Альме, что заставляет думать, что прошло не более десяти или пятнадцати минут.

Всё так осязаемо. При перемещении по зданию он касается стен, полов, экранов, людей, вещей. Он предполагает, что скоро он начнёт свёртываться. Но нет! Он всё ещё расширяется. Одновременность ощущений всё усиливается. Он переполняется восприятиями. Люди двигаются, разговаривают, спят, танцуют, совокупляются, едят, читают.

“Я – это вы все. Вы все – часть меня”.

Он может отчётливо фокусироваться на отдельных личностях. Вот Электра. А вот Нэт – спектроялист. Вот Мэймлон Клавер, а вот переполненный мыслями социокомпьютер, называемый Чарльзом Маттерном. Вот луисвиллский администратор, а вот варшавский мужлан. А я – все они, всё благословенное здание.

“О, прекрасное место! О, как я люблю его! О, это стоящая вещь! О!”

Когда он приходит в себя, он видит темноволосую, скорчившуюся на краю спальной платформы, спящую женщину. Он не может вспомнить её имени. Он трогает её за бёдра, и она тотчас просыпается, моргая глазами.

– Привет, – произносит она, – с возвращением!

– Как тебя зовут?

– Альма Клюн. У тебя красные глаза.

Он молча кивает. Сейчас он чувствует на себе вес всего здания. 500 этажей давят ему на голову, 499 этажей жмут на его ноги снизу. Точка приложения обеих сил где-то около его поджелудочной железы. Его внутренние органы лопнут, если он вовремя не уберётся отсюда. В памяти остались только клочки трипа. Ленты разорванных воспоминаний беспорядочно шелестят в его мозгу. Каким-то образом, помимо зрения, он смутно ощущает перемещающиеся с этажа на этаж полчища муравьёв.

Альма тянется к нему. Наверное, хочет удовлетворить его. Он стряхивает её с себя и ищет одежду. Он хочет вернуться к Электре, попытаться рассказать ей, где он был и что с ним случилось, а затем, может быть, и всплакнуть – может, тогда ему станет легче. Не поблагодарив Альму за гостеприимство, он уходит и ищет лифт, идущий вниз. Вместо этого он наталкивается на подъёмный лифт и как-то, он полагает, что случайно, попадает на 530-й этаж. И устремляется в римский звуковой зал. Там темно. Инструменты всё ещё на эстраде. Диллон подходит к космотрону и включает его. Глаза у него мокрые. Он пытается вызвать в памяти какие-нибудь изображения своего призрачного трипа. Лица. Экстаз. “О, какое прекрасное место! О, как я люблю его! О, это стоящая вещь! О!” Да, так именно это он тогда и чувствовал. Но сейчас он этого уже не чувствует. На всё лёг тонкий осадок сомнения. Он спрашивает себя: “Разве так предполагалось это? Разве так это должно быть? Разве это самое лучшее, что мы могли сделать? Это здание, этот величественный улей?”

Руки Диллона ложатся на проецитроны, которые кажутся ему колючими и горячими; он вжимает их в панель, и из инструмента извлекаются угрюмые цвета. Он включает звуковое сопровождение и извлекает звуки, заставляющие заныть его старые кости в отвислых мускулах. “Фу, как неправильно!” Этого следовало ожидать. Всё время расширяться, а затем всё время свёртываться. “Но почему свёртывание зашло так глубоко?” И сейчас Диллон прямо принуждает себя играть. Потерзав десять минут инструмент и свои нервы, он выключает космотрон и уходит. Он направляется в Сан-Франциско, 160-ю этажами ниже. Это не так уж много – к рассвету он будет там.

Часть четвёртая ¹⁴14
  Оригинальный рассказ The Throwbacks впервые опубликован в 1970 году и далее вошёл в состав романа как четвёртая часть, а в изначальном русском переводе стал второй частью под названием “Атависты”


[Закрыть]

Джейсон Кеведо живёт в Шанхае, в самом низу. Его квартира на 761-м этаже, а следующий – 760-й этаж – уже в Чикаго, в котором не пристало жить учёному. Его жена Микаэла часто выговаривает ему, что их скромное положение в Шанхае – прямое отражение качества его работы. Микаэла из тех жён, которые часто высказываются подобным образом.

Большую часть рабочего времени Джейсон проводит в Питтсбурге, где сосредоточены архивы. Он – историк, и ему приходится рыться в документах и записях. Ведёт он свои исследования в холодной маленькой каморке на 185-м этаже монады почти в центре Питтсбурга. Правда, у него вовсе не было нужды работать там, так как всё, что имелось в архивах, легко могло бы быть доставлено инфотерминалом в его собственную квартиру. Но он считал, что иметь кабинет, где он может регистрировать, систематизировать и хранить необходимые материалы, – дело профессионального престижа. Он так и сказал, когда ему пришлось нажать на нужные пружины, чтобы добиться выделения ему кабинета: “Восстановление предыдущих эпох – деликатная и сложная задача, которая должна выполняться в соответствующих условиях, иначе…”

Истина же заключалась в том, что, если бы он не спасался ежедневно от Микаэлы и пятерых малышей, то он бы просто не выдержал. Накопляющееся расстройство и унижение могло бы заставить его совершить антиобщественные поступки, а, может быть, даже и насилие. Он понимал, что антиобщественной личности в монаде места нет. Если под одной и той же крышей живёт свыше восьмисот тысяч людей, то необходима абсолютная общественная гармония. Он понимал, что, если он выйдет из себя, то его просто бросят в Спуск и превратят в энергию. Поэтому он был осторожен.

Джейсон – мужчина низкого роста со светло-зелёными глазами, редеющими русыми волосами и приятной речью.

– Твоя скромная внешность обманчива, – сказала ему прошлым летом восхитительная Мэймлон Клавер, – такие, как ты, подобны спящему вулкану. Вы взрываетесь внезапно, страстно и изумительно.

Он полагает, что она, весьма вероятно, права, и очень опасается оказаться в такой ситуации. Он безнадёжно влюблён в Мэймлон по меньшей мере последние три года, и уж, наверняка, с той прошлогодней ночной пирушки. Но он никак не осмеливается тронуть её. Муж Мэймлон – знаменитый Сигмунд Клавер, который, хотя ему ещё нет и пятнадцати, всеми признан, как один из будущих городских лидеров. Джейсон не боялся, что Сигмунд будет против. В монаде, естественно, ни один мужчина не имел права прятать свою жену ни от кого, кто бы ни пожелал её. Не боялся Джейсон и того, что могла бы сказать Микаэла. Он знает свои права. Просто он боялся Мэймлон. И вероятнее всего, себя.

“Только для справок. Городские половые излишества. Всеобщая половая доступность.

Уменьшение собственнических браков, конец концепции нарушения супружеской верности. Ночные блудники: когда их права стали впервые общественно узаконенными? Половая жизнь как панацея. Половая жизнь как компенсация за ухудшившееся качество жизни в городских условиях.

Вопрос: действительно ухудшилось качество жизни с победой городской системы?

(Осторожно! Берегись Спуска!) Разделение половой жизни и производства потомства. Значение максимального обмена партнёрами в сверхплотной цивилизации.

Проблема: находится ли сейчас что-либо под запретом и что именно? Проверить табу на межгородской ночной блуд. Как силён? Как широко наблюдается? Проконтролировать эффект всеобщей доступности в современной литературе. Утрата драматического напряжения? Эрозия источников глубоких конфликтов?

Вопрос: Являются ли нравы городской структуры аморальными, постморальными или безнравственными?”

Такие заметки Джейсон записывает на диктофон, когда бы и где бы они ни пришли ему в голову. А эти именно мысли пришли к нему во время ночной блудной прогулки на 155-м этаже в Токио. Он лежал с молодой коренастой брюнеткой по имени Гретль, когда у него возник ряд идей. Несколько минут он ласкал её, и она, страстно задышав, прониклась желанием; таз её закачался вверх и вниз, глаза сузились и превратились в тёмные щёлочки.

“Извини, – сказал он тогда и потянулся за микрофоном через её бурно трепещущие груди. – Я должен кое-что записать”. Подключив микрофон к вводу квартирного инфотерминала, он нажал кнопку, включения устройства для записи в его исследовательском кабинете в Питтсбурге. Затем, быстро шевеля губами и хмурясь, стал наговаривать свои заметки.

Он часто ходит блудить, но только не в районе Шанхая. Джейсону хватает смелости дерзко пренебрегать традицией: во время своих ночных блужданий каждый должен оставаться вблизи своего дома. Никто не накажет его за такое чуждое условностей поведение, поскольку это всего лишь нарушение общепринятых обычаев, но не городских законов. Никто даже не осудит его открыто. Тем не менее это даёт ему лёгкое трепетное ощущение запретного. Свою привычку Джейсон оправдывает сам перед собой тем, что якобы для него предпочтительнее смешанное культурное обогащение, получаемое им от сношений с женщинами других районов. Втайне же он подозревает, что ему просто неловко спутываться со знакомой женщиной, например такой, как Мэймлон Клавер.

В свои блудные ночи он садится в лифт далеко в глубинах здания, чтобы попасть в такие города, как Питтсбург или Токио, в грязную Прагу или в неряшливый Рейкьявик. Он толкает чужие двери, не имеющие в соответствии с законом запоров, и ложится в постели незнакомых женщин, пахнущих кухней. По закону они обязаны отдаваться ему беспрекословно. “Я из Шанхая”, – говорит он им, и они – “О-оо!” – впадают в благоговение, а он набрасывается на них, как тигр, с пренебрежением, опьянённый своим статусом.

Грудастая Гретль терпеливо дожидается, когда он, Джейсон, закончит наконец свои занятия и снова приникнет к ней. Муж её, накачавшись какой-то местной алкогольной бурды или, возможно, даже наркотика, лежит на дальнем краю постели ничком, игнорируя жену и Джейсона. Большие тёмные глаза Гретль сияют от восторга. “Вы, шанхайские парни, умеете кружить головы”, – говорит она, и они стремительно отдаются друг другу в обоюдном неистовом порыве.

Домой на 761-й этаж он возвращается поздно. В тусклых коридорах мелькают призрачные тени – это другие жители Шанхая, возвращающиеся с блудных туров. Он входит в свою квартиру. У него 45 м² жилого пространства, не слишком много для семерых: муж с женой и пятеро детей. Но Джейсон не жалуется. Слава богу, каждый берёт то, что ему дают, – у других и того меньше.

Микаэла спит или притворяется спящей. Это – длинноногая смуглая женщина двадцати трёх лет, всё ещё привлекательная, хотя на её лице начинают появляться морщинки – слишком много хмурится. Она лежит полураскрывшись, её длинные блестящие волосы беспорядочно разбросаны вокруг головы. Груди у неё малы, но совершенны; мимоходом Джейсон сравнивает их с выменем Гретль из Токио. Он женат на Микаэле уже девять лет. Когда-то он сильно любил её, пока не обнаружил на дне её души нерастворимый осадок мучительной сварливости.

Микаэла улыбается про себя и сонным движением отбрасывает волосы с лица. У неё вид женщины, которая только что получила предельно удовлетворяющее половое наслаждение.

Джейсон понятия не имеет, навещал ли её в его отсутствие какой-нибудь блудник, но он, разумеется, не имеет права спрашивать её об этом. (“Поискать доказательства? Пятна на постели? Следы на ляжках? Не будь варваром!”) Он знает: даже если к ней никто не приходил сегодня ночью, она постарается создать впечатление, что кто-то был, а если кто-либо приходил и дал ей только умеренное удовольствие, она, несмотря на это, будет улыбаться так, словно побывала в объятиях Зевса. Он знает повадки своей жены.

Дети выглядят умиротворёнными. Им от 2-х до 8 – и лет. Скоро они с Микаэлой обзаведутся ещё одним. Пять малышей – прекрасно для семьи, но Джейсон свои обязанности на алтаре жизни видит в творении жизни. Когда кто-то перестаёт расти, он начинает умирать; это суть человеческого существования, а также популяции городского гиганта, созвездия городов, континента и, наконец, мира. Бог есть жизнь, а жизнь есть Бог.

Он ложится рядом с женой и засыпает.

Ему снится, что Микаэлу приговорили к Спуску за антиобщественное поведение. Её бросают в Спуск. Мэймлон Клавер выражает ему своё соболезнование. “Бедный Джейсон”, – шепчет она. У неё прохладная белая кожа, тонкие черты лица; от неё исходит аромат мускуса; она полна самообладания. Ей ещё нет семнадцати лет, как же она может быть так недосягаемо совершенна? “Помоги мне избавиться от Сигмунда, и мы будем принадлежать друг другу”, – говорит она. Глаза у неё яркие, озорные, побуждающие его стать её избранником. “Джейсон… – шепчет она, – Джейсон, Джейсон, Джейсон…” В её голосе нежность, она ласкает его тело…

Весь в поту, дрожа от ужаса, Джейсон просыпается, едва не впав в непотребный экстаз. Он садится и прибегает к одному из способов покаяния за непристойные мысли.

“Боже мой! – думает он. – Боже мой, боже мой, боже мой! Я не хотел этого. Это всё моё подсознание. Моё чудовищное подсознание, освобождённое от оков”. Он заканчивает психологическое упражнение и ложится снова. На этот раз он видит безобидные сны.

Утром мальчики стремглав убегают в школу, а Джейсон готовится идти в свою лабораторию.

Вдруг Микаэла замечает:

– Разве это не знаменательно, что ты, когда идёшь на работу, спускаешься вниз, а Сигмунд Клавер подымается наверх в Луисвилл?

– Господи, что ты хочешь этим сказать?

– Я вижу в этом символическое значение.

– Символический мусор. Сигмунд – городской администратор, и он сидит там, где все администраторы. Я же – историк и спускаюсь к историкам. Ясно?

– Разве тебе не хотелось бы переехать в Луисвилл?

– Нет.

– Разве у тебя нет самолюбия?

– Разве нам плохо здесь? – спрашивает Джейсон, едва сдерживаясь.

– Почему Сигмунд сделал карьеру уже в 14 или 15 лет, а тебе уже 26, а ты всё ещё только многообещающий?

– Сигмунд честолюбив, – спокойно отвечает Джейсон, – а я нет. Возможно, это наследственное. Сигмунд выслуживается и выигрывает. Большинство же людей не таково. Выслуживание стерилизует, Микаэла. Выслуживание примитивно. Помилуй бог, что плохого в моей карьере? Что плохого в том, что живём в Шанхае?

– Одним этажом ниже, и мы жили бы в…

– В Чикаго. Могу я, наконец, идти?

Он покидает дом. Как знать, не должен ли он направить Микаэлу в офис утешителя для психопригонки к реальности. Уж очень тревожно опустился её порог “возражение – одобрение”, а уровень “надежды” беспокойно возрастает. Джейсон прекрасно отдаёт себе отчёт, что с такими симптомами следует бороться сразу, пока они не вышли из-под контроля и не привели к антиобщественному поведению и дематериализации в Спуске. Наверное, Микаэла нуждается в услугах нравственных инженеров. Но он отбрасывает мысль о вызове утешителя.

– Мне почему-то не нравится мысль о том, что кто-то станет копаться в психике моей жены, – ханжески произносит он, а насмешливый внутренний голос подсказывает ему, что он не принимает мер к Микаэле потому, что тайно желает видеть, как она станет настолько антиобщественной, что её вынуждены будут сбросить в Спуск.

Он входит в лифт и заказывает 185-й этаж. В Питтсбург. В состоянии невесомости он пролетает сквозь города, образующие монаду 116: Чикаго, Эдинбург, Найроби, Коломбо…

Сорок этажей составляют один город. Двадцать пять городов монады 116 заключают в себе последовательные слои громадного сверх города – башни из сверхнапряжённого бетона трехкилометровой высоты, самостоятельной единицы, заселённой более чем восемьюстами тысячами человеческих существ. В большинстве городов монады живёт от тридцати до сорока тысяч людей, но есть и исключения. Луисвилл – фешенебельное местопребывание городских администраторов – заселён редко; роскошь является компенсацией, предоставляемой администраторам за должностные тяготы. Рейкьявик, Варшава и Прага – три придонных города, где живёт обслуживающий персонал и простые разнорабочие, – перенаселены; теснота там считается выгодной. Всё продумано с учётом максимальной пользы.

Монада 116 выглядит примерно так: её центральный обслуживающий сердечник обеспечивает свет, свежий воздух, тепло, холод и т. п. Большая часть пищеприготовительных работ возложена на централизованные кухни. На глубине четырехсот метров под земной поверхностью находятся вспомогательные службы: мусорные прессы, фабрики для переработки отбросов, градирня, силовые генераторы и всё остальное, без чего невозможна жизнь монады. Пища – единственное, что поступает извне, из сельскохозяйственных общин, расположенных за пределами городской зоны. Здание, в котором живёт Джейсон, является одним из более чем пятидесяти идентичных сооружений, составляющих Чипиттское созвездие, население которой в этом, 2382-м году достигло 41 миллиона. В мире много таких городских объединений: Босваш, Сансан, Шанконг, Бокарак, Венбуд, а общая численность человеческого населения Земли перевалила за 75 миллиардов. Благодаря новой, вертикальной, компоновке городских жилых массивов остаётся вполне достаточно земли для удовлетворения потребности в продовольствии большого количества людей.

По мере того как лифт спускается вниз, Джейсон чувствует успокоительную надёжность здания вокруг него. Монада – его мир. Он никогда не бывал за её пределами. Да и зачем? Его семья, его друзья, вся его жизнь здесь, в городе. Его город располагает театрами, стадионами, школами, больницами, молитвенными домами. Его инфотерминал даёт ему доступ к любым произведениям искусства, которые считаются благотворными для человеческой психики. Насколько ему известно, никто не покидал здания, за исключением тех, кому по жребию выпало переселиться в новую, несколько месяцев назад открывшуюся монаду 158 и кто, конечно, никогда уже не вернётся обратно. Существует, правда, молва, что городские администраторы ездят по делам из здания в здание, но Джейсон далеко не уверен в том, что это действительно так, он не видит нужды в таких путешествиях. Разве не существует систем дальней связи, соединяющих монады и способных передать всю относящуюся к делу информацию?

Это великолепная система. Как историк, имеющий привилегию пользоваться записями домонадской эпохи, он лучше, чем другие, понимает, как она совершенна. Он представляет себе хаос, царящий в прошлом. Ужасающую свободу – отвратительную необходимость делать выбор. Небезопасность. Беспорядок. Отсутствие плана. Бесформенность содержания, смысла жизни.

Джейсон достигает 185-го этажа и проходит по сонным коридорам Питтсбурга в свой кабинет. Скромная комнатёнка, но он любит её. Блестящие стены, фреска над его столом. Необходимые “инфо” и экраны.

На столе лежат пять маленьких сверкающих кубиков, каждый из которых вмещает содержимое нескольких библиотек. Вот уже два года он работает с этими кубиками. Его тема – “Монада как социальная эволюция; характеристики нравов, определяемых общественной структурой”. Он пытается показать, что переход к го-надскому обществу вызвал фундаментальные преобразования человеческой психики. Во всяком случае, психики западного человека, который приобрёл азиатские черты характера, тогда как прежде агрессивные индивидуумы приспособились к требованиям новой среды. Заметён более мягкий, более покорный характер ответных реакций на события; отказ от старой экспансионистски-индивидуальной, как бы отмеченной территориальным честолюбием философии, от захватнического склада ума и инициаторства и переход к общественному экспансионизму, выражающемуся в методичном и неограниченном возрастании численности человеческой расы. В некотором смысле произошла определённо психическая эволюция – сдвиг к приятному, к жизни человеческого муравейника. Недовольные такой системой выродились поколения назад. А мы, те, кто избежал Спуска, приняли неумолимость системы. Да! Да!

Джейсон полагает, что он открыл значительное явление. Когда же он рассказал о своей теме Микаэле, та отнеслась к ней пренебрежительно.

– Значит, ты собираешься написать целую учёную книгу о том, что люди, живущие в разных городах, различны? Что поведение монадских людей отличается от поведения жителей джунглей? Я бы смогла доказать это в шести предложениях!

Не слишком много энтузиазма проявили и его коллеги, когда он предложил тему на служебном совещании, хотя он и приложил много сил, чтобы устранить препятствия.

Его сверх задача – так вжиться в изображение прошлого, чтобы по мере возможности самому превратиться в жителя домонадского общества. Он рассчитывает, что это даст ему существенный параллакс – перспективную точку зрения на его собственное общество, которая пригодится ему тогда, когда он начнёт писать свой труд. Он предполагает начать писать через 2–3 года.

Джейсон просматривает памятные записки и выбирает кубик. Нечто вроде экстаза пронизывает его, когда материализуются сцены древнего мира. Он наклоняется к микрофону и начинает диктовать. Попутно Джейсон Кеведо делает заметки для использования их в дальнейшей работе.

“Дома и улицы. Горизонтальный мир. Индивидуальные семейные ячейки-убежища: “мой дом – моя крепость”. Фантастика! Три человека, занимающие не менее тысячи кв. метров поверхности. Дороги. Нам трудно понять идею дорог. Они похожи на разветвляющиеся коридоры. Частные экипажи. Куда они все мчатся? Зачем так быстро? Почему они не остаются дома? А вот столкновение! Кровь. Голова пробивает стекло. Вот снова столкновение! Врезался в толпу. Тёмная горячая жидкость течёт по мостовой. Разгар дня, весна, большой город. Уличные сцены. Какой это город? Чикаго? Нью-Йорк? Стамбул? Каир? Люди, идущие по открытому пространству. Мощёные улицы для пешеходов, для машин. Грязь. Наложим градуировочную решётку: в одном этом секторе, в полосе 8 м ширины и 80 м длины, – 10000 пешеходов. Локоть к локтю. Проверим ещё раз всё точно. И они думали, что наш мир будет перенаселён? Мы, по крайней мере, не сидим друг у друга на голове. Мы-то знаем, как поддерживать дистанции во всей структуре монадской жизни. Экипажи движутся посреди улиц. Добрый старый хаос. Главное стремление – приобретение товаров. Частное потребление. А вот интерьер магазина. Обмен денег на товары. Нуждались ли они в том, что приобретали? Куда они девали всё это?

Этот кубик не содержит ничего для него нового. Джейсон видел такие сцены и раньше. Даже более впечатляющие. Джейсон весь напряжён, пот льёт с него ручьями, в то время как он старается изо всех сил постичь мир, в котором люди могут жить там, где пожелают, где они передвигаются пешком или в экипажах по открытым пространствам, где нет ни планирования, ни порядка, ни ограничений. Ему приходится дважды преобразовывать своё воображение: ему необходимо увидеть этот исчезнувший мир изнутри, как если бы он жил в нём, а затем он должен попытаться увидеть монадское общество таким, каким оно должно было бы видеться кому-то, перенесённому прямо из XX века. Сложность задачи приводит его в уныние. В общих чертах он представляет себе, как чувствовали бы себя древние в монаде 116. Они сказали бы, что это – кошмарное место, где люди живут в ужасной тесноте растительной жизнью; где цивилизованная философия поставлена с ног на голову; где невероятно поощряется размножение во славу божества, требующего всё новых и новых почитателей; где безжалостно подавляются разногласия, а недовольные беспощадно уничтожаются. Джейсон знает расхожие фразы и лексикон интеллигентного либерального американца, которые были в употреблении, скажем, в 1958 году. Но ему мешает его внутренний настрой. Он пытается представить свой собственный мир как воплощение ада и недостатков. Но для него монада вовсе не ад. Джейсон знает, почему из старого горизонтального мира развилось вертикальное общество и почему оно затем стало отторгать, предпочтительно до повзросления, не давая им размножаться, всех тех, кто не хотел или не мог приспособиться к новому порядку. Как можно было позволить смутьянам оставаться в компактной и интимной, заботливо сбалансированной структуре монады! Он знает, что появление нового типа существ стало возможным благодаря сбрасыванию болтунов в спуск и селекционному размножению в течение двух веков. Разве не существует теперь “хомо монадус” – спокойный, приспособленный, полностью удовлетворённый человек?

Все эти вопросы он предполагает интенсивно исследовать, прежде чем написать книгу. Но это так трудно, так бесконечно трудно уловить их нюансы с позиций древнего человека!

Джейсон старается уразуметь шумиху, поднятую в древнем мире по поводу перенаселённости. Он проработал множество архивных материалов, направленных против беспорядочного человеческого размножения, множество сердитых статей, написанных во времена, когда мир населяло менее 4-х миллиардов человек. Конечно, он понимает, что человечество могло бы быстро заполнить всю планету, если бы продолжало жить, распространяясь, как раньше, горизонтально. Но почему же они были так встревожены будущим? Не могли же они не видеть преимуществ вертикального образа жизни!

“Нет, нет! Это только кажется, – говорит он сам себе. – Они не видели этих возможностей. Вместо этого они говорили об ограничении рождаемости, если необходимо, принудительном – для того, чтобы удержать популяцию на одном уровне!”

Джейсон встряхивает головой.

“Разве вы не видели, – обращается он к кубикам, – что таких ограничений мог добиться только тоталитарный режим? Вы скажете, что у нас репрессивное общество. Но какое общество построили бы вы, если бы не развивались монады?”

Голос древнего человека отвечает:

“Мы бы скорее предпочли ограничение рождаемости и полную свободу в других отношениях. Вы же оставили свободу размножения, но это стоило вам всех других свобод. Разве вы не видите?..”

“Это вы не видите, – возражает Джейсон, – что общество должно поддерживать свой импульс, используя возможности богом данного плодородия. Мы нашли способ обеспечить каждого на Земле жильём, содержать популяцию в десять, а то и двадцать раз большую той, которую вы считали максимальной. Но вы же видите в этом только подавление личности и авторитарность. Ну, а как быть с биллионами жизней, которые никогда бы не появились на свет при вашей системе? Разве это не ультимативное подавление, не запрет на жизнь?”

“А нравственно ли это – позволять им существовать, если самое лучшее, на что они могут рассчитывать, – это коробочка в коробке? Без учёта качества жизни?”

“Я не вижу дефектов в качестве нашей жизни. Мы видим осуществление желаний во взаимодействии человеческой среды. Зачем мне ехать в Китай или в Африку ради удовольствий, если я могу их найти в пределах одного здания? Разве это не признак внутренней перестройки, победы над всеобщей неодолимой тягой к странствиям? В ваши дни путешествовали все, а в мои – никто. Так какое же общество стабильнее? Какое счастливее?”

“А какое более гуманно? Какое эксплуатирует человеческий потенциал более полно? Разве не в нашей природе – искать, бороться, добиваться?”

“А внутренние поиски? Исследование внутренней жизни?”

“Разве вы не видите?..”

“Нет, это вы не видите…”

“Если бы только вы услышали…”

“Если бы вы услышали…”

Но Джейсон не видит. Не видит и представитель древних людей. И никто из них не услышит: между ними нет контакта. Ещё один унылый день теряет Джейсон, борясь со своим неподатливым материалом. Когда он уже собирается уходить, он вспоминает о заметках, сделанных прошлой ночью. В новых попытках вторгнуться внутрь исчезнувшего общества он изучит древние половые отношения.

Джейсон выключает свои аппараты. Кубики будут ждать его на столе, когда он завтра вернётся в свой кабинет.

Он возвращается домой, к Микаэле.

* * *

В этот вечер у Кеведо гости: Майкл – брат-близнец Микаэлы, и его жена Стэсин. Майкл – компьютерщик, он и Стэсин живут в Эдинбурге – на 704-м этаже. Джейсон считает эту компанию очаровательной, хотя изумительное внешнее сходство между шурином и женой, которое он однажды обнаружил, теперь тревожит и волнует его. Майкл любит носить волосы до плеч, и он всего на один сантиметр выше своей высокой и стройной сестры. Они, конечно, только двойняшки, но тем не менее черты их фактически идентичны. Они даже хмурятся или раздражающе ухмыляются в одни и те же моменты времени. Джейсону трудно различить их со спины порознь, пока они не встанут рядом. Стоят они одинаково, подбоченясь, откинув голову назад. А так как у Микаэлы грудь невысокая, то существует возможность спутать их и в профиль и даже в анфас. Если б у Майкла хотя бы выросла борода! Но щеки у него гладкие.

Сейчас Джейсон снова чувствует половое влечение к шурину. Это – естественное тяготение, учитывая физическое воздействие, которое Микаэла всегда оказывает на мужа. Глядя через всю комнату на стоящую к нему в полоборота Микаэлу, на её обнажённую гладкую спину, на маленькое полушарие груди, появляющееся под её рукой, когда она тянется к нише инфотерминала, он испытывает настоятельную необходимость подойти к ней и приласкать её.

“А если бы это был Майкл? А если бы он, ведя по её груди, обнаружил бы, что она ровная и твёрдая? А если бы они упали вместе в страстном сплетении и его рука, скользящая по бёдрам Микаэлы, обнаружила бы не возбуждённую скрытую щель, а свободно свисающую мужскую плоть? Перевернуть её., его? Раздвинуть белые мускулистые ягодицы?..” Воображение у Джейсона разыгрывается. Только в легкомысленные и грубоватые дни отрочества он был неразборчив на половые контакты, в том числе и со своим полом. Нет, нет, он не позволит себе этого! В монаде, где все половые связи равно доступны, наказаний, естественно, за такие вещи не предусмотрено. Многие это делают. И по всему, видно, Майкл тоже. Если Джейсон захочет Майкла, ему нужно всего лишь об этом попросить. Отказывать – грех. Но он не попросит. Джейсон борется изо всех сил с искушением.

“Нехорошо, что мужчина так сильно похож на мою жену. Дьявольское наваждение. Почему же я, однако, ему сопротивляюсь? Если я его хочу, то почему бы не взять? Но нет. Если бы я в самом деле его хотел… Нет, это необъяснимая тяга – лишь побочное проявление тяги к жене”.

Но фантазия вновь разыгрывается… Он и Майкл в страстном сплетении: полураскрытые и прижатые друг к другу рты… Видение так ярко, что Джейсон порывисто встаёт, опрокинув при этом фляжку вина, принесённую Стэсин, и в то время, как Стэсин ловким движением подхватывает фляжку, он пересекает комнату, ошеломлённый натужной выпрямленностью, остро выпучившей его облегающие зелёный с золотом шорты. Он подходит к Микаэле и ладонью захватывает одну из её грудей. Сосок мягкий. Он прижимается к Микаэле, покусывая её шею. Микаэла равнодушно принимает эти знаки внимания, не прекращая программировать обед. Но когда, всё ещё в безрассудстве, он просовывает левую руку в корсаж её саронга и пробегает по её животу к чреслам, она недовольно передёргивает бёдрами и сердито шепчет: