Текст книги "Мир внутри"

Автор книги: Роберт Сильверберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Мир внутри

…от природы мы стремимся к общению с другими людьми и всеобщему объединению человеческого рода.

Цицерон. О пределах блага и зла, книга IV

Из всех животных человек наименее способен жить в стаде. Люди, скученные как овцы, в самое короткое время погибли бы. Дыхание человека смертельно для подобных ему…

Жан-Жак Руссо. Эмиль, или О воспитании, книга I

Эйлеру Якобссону¹1
  Редактор научно-фантастических журналов, который в 1969 году возглавил Galaxy Science Fiction и If, Силверберг высоко оценивал его редакторскую работу


[Закрыть]

Часть первая ²2
  Оригинальный рассказ A Happy Day in 2381 впервые опубликован в 1970 году и далее вошёл в состав романа как первая часть, в изначальном русском переводе также стал первой частью с названием «Счастливый день в 2381 году». Единственный рассказ из состава романа, который публиковался также отдельно на русском


[Закрыть]

Вот один из счастливых дней в 2381 году. Утреннее солнце восходит уже настолько, что касается своими лучами самых верхних этажей монады 116. Скоро наружный фасад засверкает, как гладь моря на исходе дня. Фотоны раннего рассвета активизируют механизм в окнах Чарльза Маттерна, и они становятся прозрачными.

Маттерн потягивается. “Господи, благослови”, – говорит он про себя. Его жена тоже потягивается. Четверо их детей, бодрствующих уже больше часа, вскакивают и, танцуя вокруг спальной платформы, поют:

 
Благослови Бог, благослови Бог,
Благослови нас всех,
Благослови папу, благослови маму, благослови тебя и меня,
Благослови каждого, большого и малого,
И дай нам плодородные дни
 

Потом все они подбегают к спальной платформе. Маттерн встаёт и целует детей по очереди. Индре – восемь лет, Шандору – семь, Марксу – пять и Клео – три. Глубоко в душе Чарльз Маттерн таит стыд за то, что у него такая маленькая семья; разве можно искренне сказать о человеке, у которого всего четверо детей, что он почитает жизнь? Но лоно Принципессы уже не заплодоносит. В свои 27 лет она уже совершенно бесплодна – так говорят врачи. Маттерн всерьёз подумывает о второй жене: он скучает по плачу младенца. Должен же человек исполнять свою обязанность по отношению к Богу.

– Папа, Сигмунд ещё тут. Он пришёл ночью к маме, – пальцем показывает дитя. Маттерн смотрит туда. На спальной платформе, по другую сторону от Принципессы, ближе к педали пневмонасоса, лежит, свернувшись клубочком, четырнадцатилетний Сигмунд Клавер, пришедший в жилище Маттерна сразу после полуночи, пользуясь своим правом блуда. Сигмунд любит зрелых женщин. Сейчас он храпит – потрудился на славу. Маттерн толкает его в бок:

– Проснись, Сигмунд! Уже утро!

Юноша открывает глаза, улыбается Маттерну, садится и тянется за своей набедренной повязкой. Сигмунд довольно красив, живёт на 757-м этаже, имеет уже одного ребёнка и ждёт второго.

– Прошу прощенья, – говорит Сигмунд, – я заспался. Принципесса вымотала меня, как всегда. Она настоящая дикарка!

– Она в самом деле очень страстная, – признаёт Маттерн. Говорят, что жена Сигмунда тоже очень страстная. Маттерн намеревается испробовать её, когда она станет чуть постарше. Может быть, будущей весной…

Сигмунд принимает ультразвуковой душ, а Принципесса встаёт с постели, нажимает на педаль и платформа молниеносно свёртывается. Принципесса начинает программировать завтрак. Индра включает экран. Стена вспыхивает светом и красками.

– Добрый день, – доносится с экрана. – Температура воздуха снаружи 28 °C, если это кого интересует. Сегодняшняя численность населения монады составляет 881115 человек. Со вчерашнего дня прибавилось 102, а с начала года – 14187 человек. Благослови нас Бог, но темп прироста заметно упал. В монаде 117 со вчерашнего дня прибавился 131 человек, в том числе четверня Хули Якобинской. Ей 17 лет, и перед этим она уже родила семерых детей. Вот это настоящая служанка божья! Сейчас 6 часов 20 минут. Ровно через 40 минут монаду удостоит своим посещением Никанор Гортман, социопрограммист из Хэлла, которого легко будет распознать по характерной для немонадцев одежде в пурпурных и ультрафиолетовых тонах. Доктор Гортман будет гостем Чарльза Маттерна с 799-го этажа. Отнесёмся же к гостю с таким же благословением, с каким относимся друг к другу. Благослови Бог Никанора Гортмана! А сейчас послушайте новости с нижних этажей монады 116.

– Вы слышали, дети? – говорит Принципесса. – У нас будет гость, и ввиду этого нам следует быть достойными божьего благословения. Идите кушать.

Чарльз Маттерн очищается, одевается и завтракает, после чего отправляется на посадочную площадку над тысячным этажом, чтобы встретить Никанора Гортмана. Поднимаясь лифтом, Маттерн минует этажи, на которых живут его братья и сестры со своими семьями, – три брата и три сестры. Четверо из них младше его, а двое – старше. Один из братьев, Джефри, умер молодым и при неприятных обстоятельствах. Маттерн редко вспоминает о Джефри.

Наконец лифт въезжает на самый верх здания. Гортман навешал тропические районы, а теперь намерен посетить типовую городскую монаду в умеренном поясе. Это большая честь для Маттерна, что его выбрали официальным хозяином монады. Маттерн выходит на посадочную площадку монады на крыше монады 116, силовое поле защищает его от ураганных ветров, хлещущих высокую башню. Он глядит влево и видит ещё погруженный в темноту западный фасад монады 115. По правую сторону сверкают восточные окна монады 117. “Благослови Бог Хулю Якобинскую и её одиннадцать детей”, – мысленно шепчет Маттерн. До самого горизонта протянулся ряд последующих монад, башен трехкилометровой высоты из сверхнапряжённого бетона, но выглядящих отсюда лёгкими и воздушными. Их вид всегда трогает его до слез. “Благослови Бог, – думает он, – благослови Бог, благослови Бог”.

Слышится весёлый шум двигателей. Садится челнок. Из него высаживается высокий плечистый мужчина, одетый в одежды, переливающиеся всеми цветами радуги. Это, верно, и есть социопрограммист из Хэлла.

– Никанор Гортман? – спрашивает Маттерн.

– Благослови вас Господь! Чарльз Маттерн?

– Благослови вас Бог, это я. Идёмте.

Хэлл является одним из одиннадцати городов Венеры, которую человек приспособил к своим нуждам. Гортман ещё ни разу не бывал на Земле. Говорит медленно, флегматично, монотонно. Маттерну это напомнило способ разговора жителей монады 84, которую он когда-то посетил. Он читал статьи Гортмана. Добротная работа, превосходная аргументация.

– Особенно люблю “Динамику охотничьей этики”, – говорит Маттерн, когда они идут к лифту. – Замечательно. Настоящая сенсация.

– Вы в самом деле так полагаете? – спрашивает приятно удивлённый Гортман.

– Конечно. Я стараюсь читать максимум венерианских статей. Так занимательно чуждо читать об охоте на диких зверей.

– На Земле нет диких зверей?

– Благослови нас Бог, нет, – отвечает Маттерн. – Мы не можем себе позволить. Но я безумно люблю читать о вашем образе жизни, так сильно отличающемся от нашего.

– Это что-то вроде психологического бегства?

Маттерн смотрит на него с удивлением.

– Не понимаю, о чём вы говорите.

– Когда вы читаете об этом, ваша жизнь на Земле кажется вам более сносной, – пояснил гость.

– О нет! Жизнь на Земле вполне сносная, поверьте мне. Я изучаю внеземные журналы для развлечения. А также для достижения необходимого параллакса³3
  Здесь этот астрономический термин видимо означает, что исследователь намеренно дистанцируется от собственного культурного материала, изучая чужие тексты, что даёт ему возможность посмотреть на Землю со стороны, под другим углом


[Закрыть] для моих собственных трудов, – говорит Маттерн. Они как раз достигли 799-го этажа.

– Сначала я покажу вам моё жилище.

Маттерн выходит из лифта и движением руки приглашает Гортмана.

– Это Шанхай. То есть мы так называем этот сорокаэтажный блок от 761-го до 800-го этажа. Я живу сразу же под самым высшим этажом Шанхая, что свидетельствует о моём профессиональном статусе. Монада 116 состоит из 25 городов. На самом дне – Рейкьявик, а на самом верху – Луисвилл.

– Как принимаются решения об этих названиях?

– Всеобщим голосованием жителей. Раньше Шанхай назывался Калькутта, что мне лично нравилось больше, но группка недовольных с 778-го этажа провела референдум в 75-м году, и город переименовали.

– Я полагал, что в городских монадах нет недовольных, – медленно произносит Гортман.

Маттерн усмехается.

– В обычном значении этого слова – нет. Но мы допускаем определённые конфликты. Человек без конфликтов даже здесь не был бы полноценным человеком.

Ведущим на восток коридором они медленно идут в сторону квартиры Маттерна. Уже 7:10, и стайки детей группками по трое и по четверо выскакивают из квартир, направляясь в школу. Маттерн сердечным жестом руки приветствует их. Дети с пением пробегают мимо них.

– На этом этаже у нас в среднем по 6,2 ребёнка на одну семью, – произносит Маттерн. – Это один из самых низких средних показателей во всём здании. Со стыдом признаюсь в этом. Люди на высоких постах явно плохо размножаются. В Праге есть один такой этаж, кажется 117-й, где на каждую семью приходится 9,9 ребёнка. Разве это не великолепно?

– Вы говорите это с иронией? – спрашивает Гортман.

– Ни в коем случае!

Маттерн чувствует, как его захватывает волна аффекта.

– Мы боготворим детей. Мы содействуем большому приросту. Разве вы не знали этого, прежде чем отправились в путь?

– Да, да, – поспешно говорит Гортман. – Мне хорошо известна общая динамика культуры. Но я полагал, что, возможно, ваше личное чувство…

– Не соответствует норме?! Ну то, что я в известной степени являюсь научным работником, не даёт вам права считать, что я порицаю собственную культурную систему.

– Прошу меня извинить за это недоразумение. И прошу не думать, что я противник ваших устоев, хотя ваш мир мне чужд. Благослови Бог, не станем ссориться, Чарльз.

– Благослови Бог, Никанор. Я не хочу, чтобы вы считали, что я чрезмерно впечатлителен.

Они улыбаются друг другу. Маттерн злится на себя за то, что проявил раздражительность.

– А сколько жителей насчитывает 799-й этаж? – спрашивает Гортман.

– 805 душ, насколько мне известно.

– А Шанхай?

– Около 35000.

– А вся монада 116?

– 881000.

– В этом созвездии зданий находится пятьдесят монад, не так ли?

– Да.

– Это даёт в сумме около 40 миллионов жителей, – констатирует Гортман. – То есть чуть-чуть, больше чем всё население Венеры. Интересно!

– А ведь это ещё не самое большое созвездие, – голос Маттерна вибрирует от гордости. – Сансан и Босваш куда больше! А в Европе есть несколько ещё больших – Берпар, Венбуд…⁴4
  Сан-Франциско и Сан-Диего, Бостон и Вашингтон, Берлин и Париж, Вена и Будапешт


[Закрыть] И планируются ещё более грандиозные!

– Значит, полная численность населения составляет…

– 75 миллиардов! – почти кричит Маттерн. – Благослови нас Бог! Ещё никогда не было ничего подобного! И никто не голодает! Все счастливы! Полно свободного пространства! Бог к нам милостив, Никанор!

Он прервал себя, когда они приблизились к дверям с номером 79915.

– Вот мой дом. Все, что моё, так же и твоё, дорогой гость.

Они входят. Жилище Маттерна очень даже прилично. В нём почти 90 м² полезной площади. Свёртывающаяся спальная платформа, складные детские кровати и легко переставляемые другие элементы мебели. Практически комната совершенно пуста. Экран и инфотерминал занимают двухмерное пространство стен, которое в прежние времена приходилось отводить под телевизор, книжные шкафы, письменные столы, тумбочки и другую рухлядь. Светлое и просторное помещение, в самый раз для такой немногочисленной, из шести членов семьи.

Дети ещё не ушли в школу. Принципесса задержала их дома, чтобы они повидали гостя, и они несколько возбуждены. В ту минуту, когда Маттерн входит в комнату, Шандор и Индра дерутся из-за любимой игрушки – генератора снов. Маттерн изумлён. Конфликт в доме? Дети борются втихомолку, чтобы мать ничего не заметила. Шандор пинает сестру в голень. Индра, немилосердно скривившись, царапает брату лицо.

– Боже благослови! – резко произносит Маттерн. – Кто-то здесь, кажется, хочет отправиться в Спуск, а?

Дети застывают с раскрытыми ртами. Игрушка падает на пол. Все становятся по стойке “смирно”. Принципесса поднимает голову и отбрасывает рукой локон чёрных волос, который упал ей на глаза; она была так занята младшим ребёнком, что даже не слышала, как они вошли.

– Конфликт рождает бесплодность, – говорит Маттерн. – Сейчас же извинитесь.

Индра и Шандор с улыбкой целуются. Индра поднимает игрушку и вручает её Маттерну, а тот отдаёт её самому младшему сыну, Марксу. Теперь все смотрят на гостя. Маттерн говорит:

– Что моё – то твоё.

Он представляет всех по очереди: жена, дети. Конфликт привёл его в расстройство, но он успокаивается, когда Гортман вынимает четыре маленьких коробочки и раздаёт их детям. Благословенный жест. Маттерн показывает на свёрнутую спальную платформу:

– Вот тут мы спим. Места хватает на троих. А моемся вот здесь, в душе. Вы предпочитаете облегчиться в обособлении?

– Да, конечно.

– Нажмите тогда вот эту кнопку, которая управляет ширмой. Мы облегчаемся вот тут. Мочу сюда, а кал туда. Всё потом перерабатывается. Бережливый у нас народец здесь, в монадах.

– Естественно, – произносит Гортман.

– А не желаете ли вы, – говорит Принципесса, – чтобы мы тоже пользовались ширмой при облегчении? Я слышала, что некоторые немонадцы так и поступают.

– Я бы ни в чём не хотел нарушать ваших обычаев, – отвечает Гортман. Маттерн усмехается.

– Мы конечно же являемся обществом, принадлежащим к послеобособленческой культуре. Но нам вовсе не трудно нажать кнопку, если…

Он запнулся.

– На Венере нагота ведь не является табу, правда? Я имею в виду то, что это у нас единственная комната, и, значит…

– Я сумею приспособиться, – уверяет Гортман. – Обученный социопрограммист должен уметь приспосабливаться.

– Да, да, конечно, – соглашается Маттерн и смущённо смеётся.

Принципесса извиняется перед гостем за то, что вынуждена на минуту выключиться из беседы, и отсылает в школу детей, всё прижимающих к себе свои новые игрушки.

– Прошу прощения, – обращается Маттерн, – за мелочность, но я должен затронуть тему ваших сексуальных привычек. Мы будем спать на одной и той же платформе. Мы с женой в полном вашем распоряжении. Устранение половой неудовлетворённости является основным законом такого общества, как наше. Слышали ли вы о нашем обычае ночных прогулок?

– Боюсь, что…

– В монаде 116 не закрываются ни одни двери. Никто из нас не владеет ценными предметами, и мы хорошо подготовлены в общественном плане. У нас есть обычай ходить ночью по другим жилищам. Таким образом, мы постоянно меняем партнёров; жёны обычно остаются дома, а блудят мужья, хотя это не является абсолютным правилом. Каждый из нас всегда имеет доступ к любому другому взрослому члену нашего общества.

– Странно, – говорит Гортман. – Я предполагал, что в обществе, где живут вместе так много людей, скорее должен был развиться преувеличенный культ обособленности, чем такая гиперболическая свобода.

– В первые годы существования монад тенденция к обособленности имела много приверженцев. Но со временем она полностью затухла. Бог, благослови нас! Устранение половой неудовлетворённости является нашей главной целью, в противном случае нарастало бы напряжение. Обособление же равнозначно половой неудовлетворённости.

– Значит, вы можете пойти в любую квартиру в этом огромном здании и переспать…

– Не во всём здании, – перебил его Маттерн. – Только в своём городе-блоке. Мы противники загородных ночных прогулок. – Он тихо смеётся. – Мы наложили на себя несколько мелких ограничений для того, чтобы свобода нам не надоела.

Гортман смотрит на Принципессу. Её костюм – повязка на бёдрах и металлическая чаша на левой груди. Она худощава, но великолепно сложена, и, несмотря на то что материнство для неё кончилось бесповоротно, она ничего не утратила из очарования молодости. Маттерн гордится женой.

– Не хотите ли осмотреть здание?

Они выходят. Уже в дверях Гортман галантно кланяется Принципессе. В коридоре гость произносит:

– Я вижу, что ваша семья несколько меньше, чем положено по норме.

Это скандально невежливое замечание, но Маттерн высказывает максимум терпимости к своему чужеземному коллеге.

– Мы бы, наверняка, имели бы больше детей, но плодовитость моей жены была утрачена в результате хирургического вмешательства. Это был для нас тяжёлый удар.

– Здесь всегда ценили большие семьи?

– Мы ценим жизнь. Творение новой жизни у нас является высшей добродетелью. А предотвращение её – самым большим грехом. Мы все любим наш многолюдный мирок. А вы, похоже, нас жалеете? Разве мы производим впечатление несчастных?

– Вы кажитесь удивительно приспособленными к этой жизни, – говорит Гортман, – даже при том, что… – он приостановился.

– Продолжайте.

– Даже при том, что вас так много, что вы всю свою жизнь проводите внутри этого гигантского строения. Вы же никогда не выходите наружу, правда?

– Большинство из нас действительно никогда не выходит, – соглашается Маттерн. – Лично я много путешествовал, ведь социопрограммисту нужна более широкая перспектива. Но Принципесса, например, никогда не спускалась ниже 300-го этажа. Да и зачем ей куда-нибудь ходить? Секретом нашего счастья является создание пяти– или шестиэтажных городков в рамках сорокаэтажных городов тысячеэтажной монады. Мы нисколько не ощущаем, что скучены или стеснены. Мы знаем наших соседей, имеем сотни близких друзей. Относимся друг к другу с взаимной благожелательностью, лояльно и вежливо.

– И все счастливы?

– Почти все.

– Значит, есть исключения? – спрашивает Гортман.

– Это безумцы, – отвечает Маттерн. – В нашей среде мы стараемся свести жизненные конфликты до минимума. Как вы сами видите, никогда не отказываем ни в какой просьбе. Никогда и никому. Но иногда случается, что кто-то не может больше переносить наш стиль жизни. Такие люди безумствуют, бунтуют, мешают другим. Это очень печально.

– А что вы делаете с безумцами?

– Понятно, устраняем, – с усмешкой говорит Маттерн.

Маттерну доверили показать Гортману всю монаду. Такая экскурсия займёт несколько дней. Он немного взволнован: он не знает некоторых мест здания так, как должен их знать хороший гид. Но он приложит все свои старания, чтобы всё прошло хорошо.

– Всё здание, – объясняет он, – выполнено из сверхнапряжённого бетона. Конструкция опирается на центральное несущее ядро площадью 200 квадратных метров. Первоначально предполагалось разместить по 50 семей на этаж, но сейчас у нас их уже в среднем по 120, и бывшие квартиры пришлось поделить на однокомнатные жилища. Мы целиком экономически независимы, у нас свои собственные школы, госпитали, спортивные площадки, дома религиозных культов и театры.

– А питание?

– Мы имеем связи с сельскохозяйственными коммунами. Вы, наверное, видели, что 9/10 поверхности суши этого континента используется для производства продовольствия, что мы не занимаем плодородные земли под горизонтальную застройку, пищи всегда вдоволь.

– Значит, вы зависимы от коммун, производящих пищу?

– А когда это жители городов не были зависимы от фермеров? – спрашивает Маттерн. – На Земле не действует кулачное право. Мы им нужны как единственный рынок сбыта. А они для нас являются единственным источником продовольствия. Мы оказываем им также разные услуги, например, налаживаем и ремонтируем машины. Экология планеты достигла оптимума. Мы в состоянии прокормить ещё много миллиардов людей. И благослови нас Бог, мы их кормим!

Кабина, проплыв сквозь всё здание вниз, остановилась на дне шахты. Чувствуя над собой давящую массу монады, Маттерн старается скрыть охватывающее его замешательство.

– Фундаменты здания, – говорит он, – простираются на 400 метров в глубь основных пород. Мы сейчас находимся на их самом низшем уровне. Здесь генерируется энергия.

Они идут по галерее, глядя на огромный, высотой в 40 метров генераторный зал, сопровождаемые тихим гулом сверкающих турбин.

– Большую часть энергии, – объясняет Маттерн, – мы получаем посредством сжигания отработанных твёрдых отходов. Сжигаем все, что нам не нужно, а продукты сжигания продаём потом как удобрение. Есть у нас также дополнительные генераторы, приводимые в движение аккумулированным теплом тел.

– Я так и предполагал, – бормочет Гортман про себя.

Маттерн весело подтверждает:

– Ясно, что 800 000 живых существ, собранных в замкнутом пространстве, выделяют огромное количество тепла. Часть тепла выводится наружу через охлаждающие ребра на наружных стенах здания. Часть передаётся вниз и приводит в движение генераторы. Зимой распределяем его равномерно по всему зданию для выравнивания температуры. Остальное употребляем для очищения воды и тому подобных процессов.

Ещё минуту они приглядываются к энергетическому оборудованию, а затем Маттерн ведёт гостя к регистрационным установкам. Там как раз находится группа школьников. Оба тихонько присоединяются к экскурсии.

– Сюда, – объясняет учитель, – стекает моча. Видите? – Он рукой показывает на огромные пластмассовые трубы. – Она протекает через искровую камеру, где подвергается дистилляции, чистая вода перекачивается сюда. Вот здесь происходит технологический процесс переработки отходов, который мы с вами проходим. Мы продаём эту продукцию сельскохозяйственным коммунам…

Маттерн и его гость посещают также и завод удобрений, где перерабатываются фекалии. Гортман задаёт многочисленные вопросы. Его, несомненно, всё это интересует. Маттерн доволен; для него нет ничего более важного, чем детали жизни в монаде. Он боялся, что этот чужеземец с Венеры, где люди живут в отдельных домах и много времени проводят на свежем воздухе, составит себе неблагоприятное впечатление о жизни в монаде.

Они едут наверх. Маттерн рассказывает о климатизации, о системе подъёмных и спускных шахт и тому подобных устройствах.

– Всё это великолепно, – заключает Гортман. – Я не в состоянии был даже вообразить, как одна маленькая планета с 75-ю миллиардами жителей вообще может выжить, тогда как вы превратили её в… в…

– В утопию, – подсказывает Маттерн.

– Да, именно это я имел в виду, – говорит Гортман.

Производство энергии и регенерация отходов не лежит в области профессиональных интересов Маттерна. Он знает, как всё это делается, но только потому, что его увлекает функционирование городской монады. Настоящим же полем его деятельности является социология общества, поэтому его и попросили показать гостю организацию социальной структуры гигантского здания. Сейчас они едут вверх, в направлении жилых этажей.

– Это Рейкьявик, – объясняет Маттерн. – Здесь живёт главным образом обслуживающий персонал. Мы не хотим создавать сословные классы. Но в каждом городе преобладает какая-то профессиональная группа: инженеры, научные работники. И каждая такая профессиональная группа образует отдельный клан.

Они медленно идут по холлу. Маттерн чувствует себя не в своей тарелке и, чтобы скрыть нервозность, говорит без умолку. Он рассказывает о том, как каждый город в границах монады вырабатывает свой собственный жаргон, стиль одежды, фольклор и кумиров.

– А существуют ли контакты между отдельными городами? – спрашивает Гортман.

– Стараемся их развивать путём спортивных соревнований, обмена студентами и через организацию регулярных вечерних встреч жителей разных городов.

– А не лучше было бы поощрять загородные ночные прогулки?

Маттерн наморщил брови.

– Мы предпочитаем держаться нашего собственного окружения. Случайная сексуальная близость с жителями других городов – проявление слабого характера.

– Понимаю.

Они входят в обширный зал.

– Это спальня молодожёнов, – объясняет Маттерн. – Каждые пять или шесть этажей имеют такое помещение. Когда молодые вступают в брак, они оставляют свои родительские дома и перебираются сюда. После рождения первого ребёнка им предоставляется собственное жильё.

– А где же вы берёте для них комнаты? – удивляется Гортман. – Я так понимаю, что все комнаты в здании заняты. Не может быть, чтобы смертность у вас была равна рождаемости, значит…

– Смерти, в самом деле, в определённой степени разряжают ситуацию. Если умрёт один из партнёров, а дети вырастут, оставшийся в живых партнёр переводится в спальню для старших, таким образом освобождая место для новой молодой семьи. Однако я согласен с вами, что большинство нашей молодёжи не находит квартир в здании, поскольку прирост новых семей составляет 2 % в год, а смертность – намного ниже. Мы строим новые городские монады и переселяем туда молодожёнов путём жеребьёвки. Говорят, что к новым условиям трудно приспосабливаться, но компенсацией является принадлежность к первым новосёлам. Статус приобретается автоматически. Таким образом, мы постоянно, так сказать, перемешиваемся, отдавая нашу молодёжь, создавая новые комбинации общественных единиц. Блестяще, но правда ли? Вы, наверное, читали мою статью “Структурная метаморфоза населения городской монады”?

– Конечно, читал, – отвечает Гортман. Он окидывает взглядом спальню. На спальной платформе поблизости совокупляется двенадцать пар. – Они такие молодые… – произносит он.

– Половая зрелость наступает у нас очень рано. Девочки вступают в супружеские связи на двенадцатом году жизни, а мальчики – на четырнадцатом. Через год появляется первый ребёнок, благослови нас Бог!

– И никто не пытается контролировать прирост?

– Контролировать прирост? – шокированный неожиданным богохульством, Маттерн нервно хватается за свои гениталии. Несколько копулирующихся пар с изумлением поднимают головы. Кто-то хихикает. – Прошу вас никогда не употреблять этих слов, – пылко говорит Маттерн. – Особенно в присутствии детей. Мы… мы никогда так не говорим, даже думать так не смеем…

– Но…

– Жизнь для нас – святыня. Сотворение новой жизни – благословение. Размножение является почитанием и обязанностью человека в отношении Бога. – Маттерн усмехается. – Быть человеком – значит решать все проблемы усилием мысли, правда? А нашей главной проблемой является размножение жителей в мире, который победил болезни и покончил с войнами. Я допускаю, что мы бы могли ограничить естественный прирост, но это решение было бы дешёвым и убогим. Вместо того, как вы сами убедились, мы победоносно идём навстречу проблеме размножения! Мы размножаемся с радостью, наша численность возрастает в год на 3 миллиарда, и для каждого у нас находится место и пища. Умирают немногие, а рождается много, и мир наполняется. Бог велик, жизнь богата и прекрасна, и, как вы сами видите, все мы счастливы. Мы уже выросли из детской потребности изоляции друг от друга. Зачем нам выходить наружу? Зачем нам леса и пустыни? Для нас монада 116 является всей Вселенной. Зловещие предсказания пророков не сбылись. Разве вы можете возразить мне что-либо? А теперь идёмте, я покажу вам школу.

Выбранная Маттерном школа находится в рабочем районе Праги, на 108-м этаже. Он надеется, что Гортмана это заинтересует, поскольку население Праги обладает самым высоким показателем прироста в монаде 116, и семьи, состоящие из двенадцати или пятнадцати членов, здесь не редкость. Приближаясь к дверям школы, он слышит чистые звонкие голоса, поющие о божьем благословение. Маттерн помнит этот гимн: когда он был ребёнком, он пел эту прекрасную песню, мечтая о большой семье, которую он когда-нибудь сотворит. И тихо напевает под нос хорошо известные слова:

 
“А сейчас он сеет святое семя,
Которое вырастет в мамином лоне,
Вырастет новая жизнь…”
 

И вдруг случается инцидент, очень неприятный и непредвиденный. В коридоре к Маттерну и Гортману подбегает какая-то женщина. Молодая, неряшливая, в тонкой серой повязке на бёдрах. У неё заметная беременность, волосы её в беспорядке.

– Помогите! – кричит она. – Мой муж сошёл с ума!

Вся дрожа, она падает в объятия Гортмана. Гость смущён. За ней бежит молодой, чуть старше двадцати лет, мужчина с впалыми щеками и налитыми кровью глазами. В руках он держит горелку, сопло которой раскалено до красна.

– Проклятая ведьма! – бормочет он. – Блудники, блудники без конца у нас. Уже есть семеро, так на тебе восьмой… С ума сойти можно!

Маттерн напуган. Он оттаскивает женщину от Гортмана и лихорадочно подталкивает гостя к дверям школы.

– Скажите там, что здесь помешанный, – говорит он Гортману. – Пусть немедленно бегут на помощь!

Он взбешён тем, что Гортман оказался свидетелем такой нетипичной сцены, и хотел бы увести его отсюда как можно быстрей. Молодая женщина, вся дрожа, прячется за спину Маттерна.

– Будь рассудителен, молодой человек! – наставительно произносит Моттерн. – Ты всю свою жизнь провёл в монаде, правда? Ты понимаешь, что размножение является благословением. Почему же ты хочешь отринуть основы, по которым…

– Отойди от неё, а то и тебя сожгу!

Парень машет горелкой перед лицом Маттерна. Маттерн делает внезапный шаг в сторону, и парень бросается на женщину. Она неловко отскакивает, но огонь прожигает её одежду. Обнажается белое тело, перечёркнутое красной полосой. Женщина хватается за вздутый живот и падает, крича благим матом. Парень отталкивает Маттерна и целится горелкой в бок женщины. Маттерн пытается схватить его за плечи, но парень сильнее. Маттерну удаётся только выкрутить ему руку с горелкой, и струя огня обугливает пол. Парень выпускает из рук горелку и с проклятиями бросается на Маттерна, изо всех сил молотя его кулаками.

– На помощь! – кричит Маттерн. – На помощь!

В коридор высыпает толпа школьников в возрасте от восьми до одиннадцати лет. Распевая гимн, они настигают безумца. Через минуту его уже почти не видно под подвижной массой тел, избивающей несчастного. К ним присоединяется подкрепление из соседних классов. Раздаётся вой сирены и пронзительный свисток.

– Полиция! Разойдись! – гремит из мегафона голос учителя.

Появляются четыре человека в мундирах и немедленно овладевают ситуацией. Раненая женщина лежит, издавая стоны, держась за обоженный бок. Безумец без сознания; у него выбит глаз и всё лицо в крови.

– Что тут произошло? – спрашивает один из полицейских. – Кто вы такие?

– Чарльз Маттерн, социопрограммист, 799-й этаж, Шанхай. Этот человек сошёл с ума. Бросился на свою беременную жену с горелкой, а также напал на меня.

Полицейские пытаются поставить безумца на ноги, но у них ничего не получается. Старший полицейский, как шарманка, бубнит приговор:

– Обвиняемому в злодейском нападении на женщину в зрелом возрасте, носящую ещё не рождённую жизнь, и в опасных антиобщественных тенденциях властью, данной мне, объявляю приговор ликвидации… привести в исполнение немедленно! В Спуск его!

Они удаляются, волоча за собой безумца. Появляются врачи, которые заботливо наклоняются над лежащей женщиной. Дети с песней на устах возвращаются в классы. Никанор Гортман потрясён. Маттерн берёт его под локоть.

– Всё в порядке, – живо шепчет он. – Такие случаи иногда бывают. Однако шанс увидеть это – один на миллион! Очень нетипичный случай! Очень нетипичный…

* * *

Солнце заходит. Западный фасад соседней монады блестит багряными полосами. Никанор Гортман сидит в тишине за обедом с семьёй Маттерна. Дети, один за другим, рассказывают, как провели в школе день. На экране появляются вечерние новости. Диктор вспоминает о несчастном происшествии на 108-м этаже.

– Раны оказались поверхностными, – говорит он. – Плод не пострадал.

– Благослови Бог, – шепчет Принципесса.

После обеда Маттерн заказывает в инфотерминале экземпляр своей последней технической статьи и вручает его Гортману, чтобы тот мог её прочитать в свободную минуту. Гортман благодарит.