Текст книги "Мир внутри"

Автор книги: Роберт Сильверберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Мужчина и женщина обнажают своё оружие.

– Привет, – хрипло окликает их Майкл. – Я из монады. Хочу вот посетить ваши края. Я вам друг! Друг!

Женщина произносит что-то невразумительное, а мужчина пожимает плечами.

– Жаль, но я не понимаю…

Они тычут оружием в его ребра. Холодные, непроницаемые лица… Они убьют его? Их глаза похожи на ледяные пуговки.

Теперь начинает говорить мужчина. Медленно и чётко, очень громко – так разговаривают с маленькими детьми. Наверное, его обвиняют в нарушении границ полей. Должно быть, одна из сельскохозяйственных машин донесла о нём в коммуну. Майкл показывает им на видную отсюда монаду и стучит себе в грудь. Они должны понять во что бы то ни стало. Они должны узнать, откуда он. Не меняя выражения лиц, его конвоиры заворожённо кивают. Похоже, он арестован. Угрожающий святости полей незваный гость. Женщина берёт его за локоть. По крайней мере, они не собираются его убивать. Дьявольски шумная штука всё ещё кружит над их головами. Майкла подводят к свисающим волокнистым прядям. Первой поднимается женщина. Мужчина говорит что-то Майклу, что предположительно означает нечто вроде “теперь ты”. Майкл улыбается. Сотрудничество – его единственная надежда. Некоторое время он раздумывает над тем, как забраться в подъёмник. Мужчина производит настройку, накрывает его, и он поднимается. Ожидающая их наверху женщина извлекает его из подъёмника и заталкивает в клеткообразную раму. Оружие она держит наготове. Минутой позже мужчина тоже на борту; люк закрывается, и рёв машины усиливается. В полёте они оба пытаются допрашивать его, бросая ему резко звучащие слова, но он лишь крутит головой:

– Я не говорю на вашем языке. Как же я могу рассказать вам то, что вы хотите узнать?

Спустя несколько минут машина приземляется. Они выталкивают его на голое красновато-коричневое поле, на краю которого он видит низкие кирпичные здания с плоскими крышами, странные тупорылые серые экипажи, несколько многоруких сельскохозяйственных машин и несколько дюжин мужчин и женщин в красных набедренных повязках. Детей не видно. Наверное, они в школе, хотя уже давно за полдень. Люди смотрят на Майкла и переговариваются между собой. Речь невразумительная, резкая. Слышен смех. Майкл несколько напуган, не столько возможной опасностью, сколько необычностью всего происходящего. Он понимает, что это и есть сельскохозяйственная коммуна.

Вся его дневная прогулка была лишь прелюдией к переходу из одного мира в другой.

Пленившие его мужчина и женщина ведут его через поле и толпу народа и вталкивают в одно из расположенных рядом зданий. Фермеры ощупывают его одежду, трогают его голые руки и лицо, изумлённо перешёптываются, будто он – человек с Марса.

Здание плохо освещено, построено грубо, с кривыми стенами, низкими потолками и покоробленными полами из бледной, будто в оспинах, пластмассы. Его заталкивают в пустую, унылого вида комнату с кислым запахом. Чем это пахнет? Рвотными массами?

Прежде чем уйти, женщина жестами указывает на умывальный таз из какого-то белого искусственного вещества со структурой гладкого камня, местами пожелтевшего и потрескавшегося. Спальной платформы здесь нет, очевидно, у одной из стен свалена груда смятых одеял. Душа нет. Для экскрементов имеется очень простой агрегат – пластмассовая воронка, уходящая в пол, и педаль для сброса. Очевидно, это и для мочи, и для кала. Древность и простота устройства подсказывают ему, что у них нет нужды в замкнутом цикле переработки отходов и в их круговороте. В комнате нет источника искусственного света. Последний слабый свет уходящего дня струится сквозь единственное окно. Оно выходит на площадь, где всё ещё толпятся фермеры, по-видимому, обсуждающие происшествие. Он видит, как они кивают головами, указывая на его окно пальцами. Окно заделано металлическими прутьями, слишком близко поставленными друг к другу, чтобы протиснуться сквозь них. Значит, это тюремная камера. Он дёргает дверь – она заперта. Не скажешь, что его встретили здесь дружественно. Если так будет продолжаться, он не достигнет морского побережья никогда.

– Послушайте, – обращается он к людям на площади. – Я не хочу вам зла! Вам незачем запирать меня!

Они смеются. Двое молодых мужчин прохаживаются у окна и глазеют на него. Один из них подносит руку ко рту и усердно наполняет ладонь слюной; когда это сделано, он предлагает ладонь своему приятелю, который своей рукой выдавливает слюну. Оба корчатся от дикого смеха. Майкл озадаченно наблюдает за ними. Он слыхал о диких нравах в коммунах, о примитивных варварских обычаях. Молодые мужчины говорят ему что-то презрительное и уходят. Их место у окна занимает девушка, как он предполагает, лет пятнадцати или шестнадцати. Груди у неё большие и загорелые, между ними висит амулет в виде мужского полового органа. Она так поглаживает амулет, что он принимает это за похотливое приглашение.

– Я бы полюбил тебя, – говорит он, – если бы только ты вызволила меня отсюда.

Он просовывает руку сквозь прутья, намереваясь погладить её. Она отпрыгивает назад и делает непристойный жест, тыча в него левой рукой с четырьмя пальцами, нацеленными в его лицо, и прижатым большим пальцем. Явная непристойность.

Как только она уходит, приходят поглазеть несколько людей постарше. Женщина покачивает подбородком в медленном, равномерном, очевидно, полном какого-то смысла ритме; иссушенный мужчина степенно прижимает её левую ладонь к своему локтю – три раза; другой мужчина нагибается, касается руками земли и встаёт, поднимая их высоко над головой, возможно, представляя пантомимой рост очень высоких растений, а возможно, здание монады. Как бы то ни было, он разрешается пронзительным смехом и отступает.

Близится ночь. В сумерках Майкл видит непрерывную череду приземляющихся на площади посевообрызгивающих машин. Они словно птицы, возвращающиеся в гнёзда при заходе солнца. Крупно вышагивая, из полей приходят дюжины многоногих самодвижущихся сельскохозяйственных агрегатов. Зрители исчезают; Майкл видит, как они входят в другие здания на площади. Несмотря на неопределённость своего положения, Майкл захвачен всем увиденным: эти люди живут так близко от земли, почти весь долгий день ходят под палящим солнцем, ничего не знают о наполненных техническими чудесами монадах.

Вооружённая девушка приносит ему обед; оставив дверь открытой, она входит и ставит поднос; затем выходит, не сказав ни слова.

Варёные овощи, прозрачный бульон, неизвестные ему красные фрукты, холодное вино. Фрукты помятые и перезрелые, но всё остальное великолепно. Он жадно ест, очищая поднос. Затем снова подходит к окну. Середина площади пуста, но на дальнем её конце восемь или десять мужчин, очевидно, дежурная обслуживающая смена, что-то делают у сельскохозяйственных машин при свете трёх летающих светящихся шаров.

Теперь его камера погружена в полную темноту, и ему не остаётся ничего другого, как раздеться и вытянуться на разостланных одеялах. Но, хотя он изнурён долгим дневным переходом, сон к нему приходит не сразу: мозг продолжает функционировать, размышляя о будущем. Несомненно, завтра его будут допрашивать. Должен же кто-нибудь здесь знать язык монад. Тогда он сможет убедить их, что не хочет причинять им зла. “Улыбнись им, – говорит он сам себе в мыслях, – прояви дружелюбие и чистоту намерений. Уговори их отпустить тебя и позволить продолжить свой путь к морю. А что, если его будут арестовывать от коммуны к коммуне? Не слишком весёлая перспектива! Может быть, удастся найти путь, ведущий мимо сельскохозяйственной зоны, например, мимо руин каких-нибудь бывших городов. А если там не живут дикари? Фермеры, по крайней мере, по-своему цивилизованны”. Голову его заполняют страшные картины: вот на развалинах старого Питтсбурга его жарят каннибалы… В другом месте его едят сырым… Почему фермеры так подозрительны? Что может сделать им безоружный одинокий странник? Он решает, что это естественная ксенофобия изолированной культуры. Точно так же, как нам не хотелось бы, чтобы фермер оказался в монаде. Да, но монады – закрытые системы. В них все пронумерованы, привиты, определены на надлежащие места. А эти люди имеют менее строгую систему. Надо попытаться убедить их, что им нечего бояться незнакомцев. С этой мыслью он погружается в сон.

Спустя час или два его будит нестройная музыка, чувствительная и раздражающая. Он садится: на стенах его камеры мелькают красные тени. Какие-то визуальные проекции? Или снаружи огонь? Майкл бросается к окну. Да! Огромный курган из сухих стеблей, ветвей, овощных отходов пылает по середине площади. Он никогда не видел прежде огня, кроме как на экране, и вид костра одновременно устрашает его и доставляет наслаждение, Эти колышущиеся, поднимающиеся и исчезающие красные клубки – куда они деваются? Даже здесь, в камере, он ощущает идущее волнами тепло. Тёплый воздушный поток, переменчивые формы танцующих языков пламени – как это неправдоподобно прекрасно! И опасно. Неужели они не боятся, давая волю огню, вот так, как сейчас? Ну конечно же вокруг костра голая земля, огонь не может пересечь её. Земля не горит.

Он с усилием отводит глаза от гипнотического безумства огня. Около дюжины музыкантов сидят в ряд слева от костра. Инструменты у них допотопные: духовые, щипковые или клавишные. Звуки, извлекаемые из них, нечистые и неточные – они колеблются около надлежащих частот и чуть-чуть отличаются от основных тонов. Майкла, имеющего отличный музыкальный слух, коробит эта едва заметная фальшь. Но фермерам, кажется, всё равно. Они не избалованы механическим совершенством научно выверенной музыки.

Сотни фермеров, вероятно, всё население деревни, сидят неровными рядами по периметру площади, временами покачиваясь в такт завывающей, пронзительно вскрикивающей музыке, колотя пятками по земле, ритмично похлопывая по локтям. Отсветы огня превращают их в скопище демонов: по их полуобнажённым телам струится зловещий красный свет. Среди них он видит и детей – их здесь не слишком много: двое здесь, трое там, много взрослых пар с одним ребёнком, а то и вообще без детей. Он ошеломлён сделанным открытием: они ограничивают рождаемость! Это ужасно! По коже у него ползут мурашки. Он изумлён собственной невольной реакцией. Как бы ни отличались его гены от ген других людей монады, он человек монады, со всеми её условностями.

Музыка становится ещё пронзительнее и беспорядочнее. Пламя костра поднимается ещё выше. Теперь фермеры начинают танцевать. Майкл ожидает, что это будет не танец, а бестолковая суматоха, но, к его безмерному удивлению, это вполне упорядоченные серии движений: мужчины в одном ряду, женщины в другом; вперёд, назад, смена партнёров, локти высоко, головы откинуты, колени покачиваются, теперь прыжок, поворот кругом, снова в ряды, взяться за руки. Темп всё время нарастает, но ритм постоянно отчётливый и согласованный. Много па носят явно ритуальный характер. Глаза у танцоров потемнели, губы плотно сжаты. “Это не пирушка, – вдруг осознал он. – Это – религиозный праздник, обряд людей коммуны. Что они там замышляют? Уж не он ли является жертвенным агнцем? Провидение послало им человека из монады. Специально для этой цели!”

Майкл панически высматривает признаки котла, вертела, кола, любого предмета, пригодного для того, чтобы зажарить или сварить его. В монаде всегда циркулируют ужасные слухи о коммунах, но Майкл относился к ним как к примитивным мифам. А может быть, это вовсе и не мифы?

Когда за ним придут, он нападёт первым. Лучше быть убитым, чем погибнуть бесславно на деревенском алтаре.

Прошло ещё полчаса, но никто даже не взглянул в сторону его камеры. А танец всё продолжался. Исходящие потом фермеры выглядят как фигуры из сновидения – блестящие и причудливые. Голые груди подрагивают, ноздри раздуты, глаза пылают. В костёр подбрасываются всё новые сучья.

Но что это?

На площадь торжественно выходят фигуры в масках – трое мужчин и трое женщин. Их лица спрятаны под грубыми сферическими сооружениями. Женщины несут овальные корзины, в которых можно видеть продукты, произведённые в коммуне: зёрна, сухие колосья пшеницы, огородные овощи. Мужчины окружают седьмую фигуру – женщину. Двое тянут её за руки, а третий подталкивает сзади. Она беременна, видимо, на шестом или седьмом месяце. Она без маски, лицо напряжённо и неподвижно, глаза широко раскрыты в испуге. Мужчины бросают её перед огнём и становятся рядом. Она стоит на коленях с поникшей головой, длинные волосы почти касаются земли, набухшие груди колышутся при каждом её порывистом вздохе. Один из людей в масках – он, несомненно, жрец – затягивает пронзительное заклинание. Одна из женщин в маске всовывает в каждую руку беременной женщины по колоску пшеницы. Другая посыпает её едой и приминает еду к её потной спине. Третья посыпает зёрнами её волосы. К песнопению мужчины присоединяются остальные двое мужчин. Прижавшись к прутьям своей камеры, Майкл чувствует себя так, словно его отбросили во времени на тысячу лет назад и он попал на какое-то празднество неолита; ему уже почти невозможно представить себе, что всего лишь в однодневном переходе отсюда вздымается тысячеэтажная громада монады 116.

Жрецы закончили помазание беременной женщины съестными продуктами. Двое жрецов рывком ставят её на ноги, а одна из жриц срывает с неё её последнее одеяние. Жители деревни издают протяжный вой. Жрецы окружают женщину и, поворачивая, выставляют её наготу на всеобщее обозрение. У неё сильно выдающийся живот, тугой, как барабан, блестящий в свете костра, широкие бёдра и крепкие ляжки, мясистые ягодицы. Предчувствуя что-то зловещее, Майкл в ужасе прижимается к прутьям. Вот она – жертва! Вырванный из утробы нерождённый плод, дьявольская пища богов урожая?! И может быть, он, Майкл, предназначен в палачи. Лихорадочное воображение Майкла дополняет сценарий: он видит, как его выводят из камеры, выталкивают на площадь, в руку ему всовывают серп; у костра животом вверх распростёрта женщина, жрецы поют псалмы, скачут жрицы и в пантомиме указывают ему напряжённые закругления её тела, пальцами чертят по предполагаемым линиям разреза, в то время как музыка взвивается ввысь до умопомешательства, костёр разгорается всё ярче, всё выше и… Нет! Не надо! Майкл отворачивается, закрывая глаза рукой. Он весь дрожит, к горлу подступает тошнота. Когда он пришёл в себя и снова выглянул в окно, он увидел, что жители деревни движутся в танце к беременной женщине у костра. Она стоит, сжимая в руке колосья пшеницы, стиснув ляжки и изогнув плечи, пристыженная своей наготой. А они глумятся над ней, выкрикивая хриплые ругательства, делая четырьмя пальцами скабрёзные жесты, дразня её и обвиняя. “За что? Кто она? Осуждённая на казнь колдунья?”

Женщина сжалась в комок. Толпа подступает к ней вплотную. Он видит, как они пинают её, плюют на неё.

– Оставьте её! – кричит он. – Грязные негодяи, прочь он неё руки!

Но его вопль заглушён музыкой. Теперь уже около дюжины фермеров окружают женщину плотным кольцом. Женщина шатается, чуть не падая с ног, туда и сюда мечется, но везде наталкивается на сплошное кольцо. Удары сыплются на её разбитую грудь и спину. Она часто и тяжело дышит и, одичавшая он ужаса, ищет спасения, но круг не размыкается, и они снова и снова отбрасывают её внутрь. Когда она падает, они рывком подымают её и снова швыряют, схватив за руки и перебрасывая по кругу. Когда круг размыкается, другие жители деревни тянутся к ней. Снова раздаются ругательства. Все бьют раскрытыми ладонями, и, кажется, никто не бьёт по животу. Удары наносятся с большой силой. Струйка крови течёт по её подбородку и шее, а колено и одна ягодица в ссадинах, образовавшихся при падении на землю. Она прихрамывает – должно быть, подвернула ступню. Совершенно беззащитная из-за своей наготы, она не делает попыток защититься или хотя бы оберегать живот. Сжимая колосья пшеницы, она покорно подчиняется своим мучителям, позволяя швырять, щипать и толкать себя. Толпа колышется возле неё; все сменяются по очереди. Сколько она ещё выдержит? Чего они хотят? Забить её до смерти? Или заставить скинуть ребёнка в их присутствии? Майкл не мог представить себе ничего подобного. Он чувствует удары, наносимые ей, так, будто они ложатся на его собственное тело. Если б он мог, то поразил бы этих людей насмерть молниями. Где их уважение к жизни? Эта женщина должна быть неприкосновенной, а они мучат её.

Толпа вопящих людей скрывает её. Когда спустя одну – две минуты они расступаются, она стоит на коленях, близкая к обмороку. Её губы кривятся в истерических сдавленных рыданиях, она вся дрожит, голова её поникла. Всё её тело покрыто грязью, на правой груди кровавые следы чьих-то ногтей.

Но вот музыка становится неожиданно монотонной, словно предвещая наступление кульминационного момента. “Сейчас они придут за мной, – думает Майкл. – Меня заставят убить её, или натянуть, или ударить её по животу, или бог знает что ещё”. Но никто даже не взглядывает на его темницу.

Три жреца запевают в унисон; музыка звучит всё глуше; жители деревни отступают назад, собираясь группами по периметру площади. А женщина, вся дрожа, неуверенно встаёт и оглядывает своё окровавленное и избитое тело. Лицо её не выражает ничего – она вне боли, вне стыда, вне ужаса. Она медленно идёт к костру. Натолкнувшись на жар пламени, отступает и выпрямляется. Теперь она стоит у самого костра, спиной к огню. Языки пламени почти достают до неё. Вся спина покрыта царапинами. Таз широкий, кости развёрнуты, так как уже близится время родов.

Громкость музыки вновь нарастает. Жрецы умолкают и замирают в неподвижных позах. Очевидно, близится решающая минута. Может, она прыгнет в пламя?

Нет! Женщина взмахивает руками, протягивая колосья пшеницы к пламени костра, и выбрасывает их в огонь – две короткие вспышки, и они исчезают. Раздаётся немыслимый рёв, музыка превращается в грохочущую какофонию. Изнурённая нагая женщина неверной походкой отходит от костра и падает на левое бедро, конвульсивно всхлипывая. Жрецы величественно уходят в темноту, исчезают и жители деревни. Но площади остаются только двое: скорчившаяся на земле женщина и высокий бородатый человек. Майкл вспоминает, что видел его в центре толпы, когда били женщину. Мужчина подходит к ней, подымает её и нежно качает. Он целует её исцарапанную грудь, легонько проводит рукой по животу, как бы удостоверясь, что дитя цело. Женщина льнёт к нему. Он что-то тихо ей говорит, она отвечает хриплым от шока голосом. Мужчина берёт её на руки и легко поднимает и несёт её к одному из зданий на противоположной стороне площади.

Всё окончилось, остался только костёр. Проходит много времени – никто больше не появляется. Майкл отходит от окна и, вконец сбитый с толку, бросается на постель.

Вокруг темно и тихо. Картины жуткой церемонии снова проносятся перед Майклом. Он вздрагивает, чувствуя, что вот-вот заплачет. Наконец забывается тяжёлым сном.

Его будят к завтраку. Прежде чем подняться, он несколько минут рассматривает поднос. Больные после вчерашней ходьбы мускулы протестующе отзываются на каждое движение. Он ковыляет к окну – там, где был костёр, осталась лишь груда пепла. Снуют по своим делам жители, сельскохозяйственные машины уже направляются к полям. Он плещет водой в лицо, отправляется в воронкообразное устройство, автоматически идёт в душ и, не найдя его, удивляется, как он терпит слой грязи, накопившейся на его коже. Прежде он не осознавал, как прочно укоренилась в нём привычка – в начале каждого дня забираться под ультразвуковые волны.

Он принимается за поднос: соус, хлеб, сырые фрукты, вино; всё выглядит очень аппетитно. Прежде чем он успевает управиться с едой, дверь камеры отворяется, и входит женщина, одетая в короткий костюм, принятый в коммуне. Он догадывается, что она не из рядовых работников: у неё холодный властный взгляд, а лицо имеет интеллигентное выражение. Ей, наверное, около 30 лет. Как и другие женщины коммуны, она стройна; у неё эластичные мускулы, длинные ноги и маленькие груди. Чем-то она напоминает ему Микаэлу, только её короткие волосы каштанового цвета гладко острижены. На левом её боку с ремня свисает оружие.

– Мне не доставляет удовольствия вид твоей наготы, – сказала она непререкаемым тоном. – Оденься, и тогда мы сможем поговорить.

Она говорила на языке монады! Правда, проглатывались с акцентом окончания слов, словно её ослепительно сверкающие зубы откусывали им хвосты; гласные звуки были искажены. Однако, несомненно, это был язык его родного здания. Наконец-то он установит с ними связь!

Он поспешно набрасывает на себя свою одежду, она с каменным лицом наблюдает за ним. Очевидно, она не из покладистых.

– В монадах, – говорит он, – нас не слишком заботит, одеты мы или раздеты. Мы живём в так называемом постуединённой культуре.

– Но здесь не монада!

– Я понимаю, что нарушил ваши обычаи, и сожалею об этом.

Наконец он прикрыл свою наготу. Она несколько смягчилась, благодаря его извинениям и послушанию. Сделав несколько шагов в глубину камеры, она говорит:

– Давно уже среди нас не появлялся шпион из монад.

– Я не шпион!

Холодная скептическая улыбка.

– Тогда почему ты здесь?

– Я не собирался ничего делать на землях вашей коммуны. Я только проходил по ним, направляясь на запад, к морю.

– В самом деле? – она сказала это так, словно он сообщил ей, что вышел прогуляться к Плутону. – Значит, ты путешествуешь? И, конечно, один?

– Да.

– И когда же началась твоя увеселительная прогулка?

– Вчера, рано утром, – ответил Майкл, – Я из монады 116. Компьютерный наладчик, если это вам что-нибудь говорит. Я внезапно почувствовал, что больше не могу оставаться внутри здания: я должен узнать, на что похож внешний мир. И тогда я устроил себе выходной пропуск и улизнул из монады перед самым рассветом. Я пришёл ни ваши поля, ваши машины увидели меня, и вскоре меня “подцепили”. Всему виной языковый барьер. Я не мог объяснить, кто я такой.

– Что ты надеешься узнать, шпионя за нами?

– Я же сказал вам, что я не шпион, – устало говорит он, сразу сникнув.

– Монадские люди не имеют привычки удирать из своих зданий. Я много лет имела дело с людьми этого рода, я знаю, как вы мыслите. – Взгляд её холодных глаз упёрся в него. – Да вас бы парализовал ужас через пять минут, после того как вы вышли, – добавила она. – Конечно же тебя натренировали для этой миссии, иначе ты был бы не способен продержаться целый день в полях. Никак не пойму, зачем они послали тебя. У вас свой мир, а у нас – свой. У нас нет конфликтов, наши интересы не сталкиваются, а значит, нет нужды в шпионаже.

– Целиком с вами согласен, – говорит Майкл. – Именно поэтому я не шпион.

Он чувствует, что его влечёт к ней, несмотря на суровость её поведения. Её знания и самообладание привлекают его. Если бы она ещё улыбалась, то была бы совершенно неотразима. Он продолжает:

– Как мне заставить вас поверить мне? Я только хотел повидать мир вне монады. Вся моя жизнь прошла внутри помещения. Ни запаха свежего воздуха, ни ощущения солнечных лучей на коже. Тысячи людей живут надо мной. Я обнаружил, что не слишком согласен с монадским образом жизни. И тогда я вышел наружу. Я не шпион. Я только хотел попутешествовать, увидеть море. Вы видели море? Нет? Это моя заветная мечта – погулять по берегу, услышать шум накатывающихся на него волн, почувствовать под своими ногами мокрый песок…

Страстность его тона, наверное, начинает убеждать её. Она пожимает плечами, вид её несколько смягчается, и она говорит:

– Как тебя зовут?

– Майкл Стэйтлер.

– Возраст?

– Двадцать три.

– Мы бы могли посадить тебя на борт следующего быстроходного поезда, гружённого грибами. Ты будешь в своей монаде через полчаса.

– Нет, – просит он, – не делайте этого. Позвольте мне идти на запад! Я не хочу возвращаться, не увидев моря.

– Значит, ты ещё не собрал достаточно информации?

– Я же говорил вам, что я не… – он останавливается, поняв, что она поддразнивает его.

– Ладно. Может быть, ты и не шпион. Наверное, просто сумасшедший. – Она улыбается – в первый раз за всё время – и садится на корточки у стены, не спуская с него взгляда. И уже лёгким непринуждённым тоном спрашивает: – А что ты думаешь о нашей деревне, Стэйтлер?

– Я даже не знаю, что сказать.

– Ну, какое мы произвели на тебя впечатление? Какие мы? Простые или сложные? А может, злые? Ужасные?

– Странные, – отвечает он.

– Странные относительно тех людей, среди которых ты жил, или вообще?

– Мне трудно определить… Вы как будто из другого мира. Это одно и то же. Я… Как тебя, между прочим, зовут?

– Арта.

– Артур? У нас это мужское имя.

– А-р-т-а.

– А, Арта. Как прекрасно, что ты живёшь так близко к земле, Арта. Для меня это только мечта. Эти маленькие дома, эта площадь. Все ходят по открытому пространству. Солнце. Огни зданий. Ни лестниц, ни спусков… А этот обряд ночью. Музыка, беременная женщина. Что это было?

– А-а. Ты о противородовом танце?

– Так вот что это было! Это был… – он запинается, подбирая слово, – обряд стерилизации?

– Это танец для того, чтобы обеспечить хороший урожай, – говорит Арта, – чтобы посевы были здоровыми, а деторождаемость низкой. У нас есть свои законы о рождаемости.

– А женщина, которую били, она что? Забеременела незаконно, да?

– О, нет, – смеётся Арта. – Дитя Милчи вполне законное.

– Тогда зачем же… так её мучить… ведь она могла бы потерять дитя…

– Кое с кем так и случается, – спокойно говорит Арта. – В коммуне сейчас одиннадцать беременных женщин. Они тянули жребий, и Милча проиграла. Или выиграла. Понимаешь, это не истязание, это религиозный обряд: она – священная избранница, святой козёл отпущения… я не знаю соответствующего слова на вашем языке. Своими страданиями она приносит здоровье и процветание коммуне. Охраняет наших женщин от нежеланной беременности, чтобы не нарушалось равновесие. Конечно, это очень больно и стыдно – быть обнажённой перед всеми. Но это должно быть выполнено. Это большая честь. С Милчей этого никогда больше не сделают, и она будет иметь определённые привилегии в течении всей оставшейся жизни. И конечно, все благодарны ей – теперь мы ещё на год защищены.

– Защищены? Он чего?

– От гнева богов.

С минуты он старается постичь, при чём тут боги. Потом спрашивает:

– А почему вы стараетесь уклоняться от рождения детей?

– Может быть, ты думаешь, что мы владеем всем миром? – вдруг ожесточается Арта. – У нас есть коммуна. Нам выделена определённая площадь земли. Мы должны производить пищу для себя, а также для монад, ясно? Что было бы с вами, если бы мы просто размножались, размножались и размножались – до тех пор, пока наша деревня не заняла бы половину существующих полей и пищи, которую мы производим, хватало бы только для наших собственных нужд? Дети должны жить в домах, дома занимают землю. Как обрабатывать землю, занятые домами? Вот и выходит, что должны быть ограничения.

– Но вам незачем расширять свою деревню за счёт полей. Вы должны строиться вверх. Как это делаем мы. Тогда можно увеличивать количество членов вашей общины десятикратно, не занимая ни кусочка земли. Ну, конечно, вам потребовалось бы больше пищи, и вы бы отправляли бы меньше нам, но…

– Ты ничего не понимаешь, – огрызнулась Арта. – Зачем нам превращать коммуну в Монаду? У вас свой образ жизни – у нас свой. Наш образ жизни требует от нас быть немногочисленными и жить посреди изобильных полей. Зачем нам становиться такими, как вы? Мы гордимся тем, что непохожи на вас. Если бы мы развивались, то развивались бы только горизонтально. И через некоторое время покрыли бы поверхность земли безжизненной корой мощёных улиц и дорог, как в прошлые времена. Нет! Нам это не по душе. Мы наложили на себя ограничения – и мы счастливы. И так будет всегда. Тебе это кажется безнравственным? Мы же думаем, что безнравственны монадские народы, не контролирующие своё размножение, проповедующие бесконтрольное размножение.

– Нам нет нужды контролировать его, – ответил он ей. – Математически доказано, что мы ещё далеко не исчерпали возможностей планеты. Наше население могло бы удвоиться и даже утроиться, пока мы будем продолжать жить в вертикальных городах, в монадах, где для каждого найдётся комната. Без вторжения в обрабатываемые земли. Мы строим новую монаду каждые несколько лет, и при этом снабжение не уменьшается, ритм нашего образа жизни поддерживается и…

– И ты думаешь, это может продолжаться бесконечно долго?

– Ну не бесконечно… – соглашается Майкл. – Но долго. При существующих темпах прироста пройдёт, может быть, лет пятьсот, прежде чем мы почувствуем какое-нибудь ущемление своих интересов.

– А потом?

– Эту проблему решат, когда придёт время.

Арта яростно трясёт головой.

– Нет! И ещё раз – нет! Как ты можешь говорить такое? Как можно размножаться, не заботясь о будущем?

– Послушай, – говорит он. – Я разговаривал со своим зятем – историком. Он специализируется на XX веке. Тогда считали, что все будут голодать, если население мира перевалит через 5 или 6 миллиардов человек. Очень много было разговоров о перенаселении. Когда наступила катастрофа, был восстановлен порядок. Старые горизонтальные методы использования земель были запрещены, построили первую монаду и потом вторую… Получили жилища 10 миллиардов человек, затем 50, а теперь и 75 миллиардов. И их существование обеспечивается более эффективной пищевой продукцией, более высокими зданиями, большей концентрацией людей на непродуктивных землях. В XX веке никто не поверил бы, что возможно прокормить столько людей на Земле. Что может помешать нашим потомкам прокормить 500 миллиардов и даже – как знать? – 1000 миллиардов? А если бы мы тревожились наперёд о проблеме, которая в действительности может и не возникнуть, если бы мы гневили бога ограничением рождаемости, мы бы согрешили против жизни, без всякой уверенности, что…

– Ха! – фыркает Арта. – Вы никогда не поймёте нас, а мы никогда не поймём вас. – Поднявшись, она крупными шагами идёт к двери. – Ты вот что мне скажи: если монадский образ жизни так удивителен и замечателен, зачем ты ушёл из монады и пустился странствовать по полям?

Ответа она не дожидается. Дверь хлопает за ней, Майкл подходит к двери и обнаруживает, что она заперта. Он остаётся один и по-прежнему в заключении.

Нескончаемо длится однообразный день. Никто не приходит к Майклу, за исключением девочки, принёсшей ему ленч: вошла и вышла. Зловоние камеры подавляет его. Отсутствие душа становится невыносимым; он воображает, что накопившаяся на коже грязь дырявит и разъедает её. Вытягивая шею, чтобы лучше видеть, он следит из своего узкого окна за жизнью коммуны. Приходят и уходят обрабатывающие землю машины. Рослые фермеры грузят мешки с продуктами на исчезающую под землёй конвейерную ленту, идущую, несомненно, к скоростной транспортной системе, что доставляет пищу в монады, а промышленные товары – в коммуны.