Текст книги "Мир внутри"

Автор книги: Роберт Сильверберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

“В Спуск? Нет, нет! А чего ты ждал? Ты думал, что одурачишь компьютер? Ты отрёкся от своей цивилизации и надеялся спокойно втереться обратно?”

Полицейские погрузили его на какую-то тележку. Кокон уже стал полупрозрачным.

– Парни, снимите с него детальные отпечатки и сделайте записи. Подвиньте его к объективам. Вот так… Теперь так.

– Разрешите мне хотя бы повидать жену или сестру. Какой вред от того, что я поговорю с ними в последний раз?..

– Угроза гармонии и стабильности, опасные антиобщественные настроения караются немедленной изоляцией от среды во избежание распространения негативных примеров, – прозвучал ответ. Будто он занёс чуму бунтарства. Он видывал такое и прежде: скорый суд, безотлагательная кара. Но никогда по настоящему не понимал происходящего. И никогда не думал, насколько это бесчеловечно.

“Микаэла, Стэсин, Арта!”

Теперь кокон полностью затвердел. Ему уже ничего не видно.

– Послушайте, – говорит он. – Что бы вы со мной ни сделали, я хочу, чтобы вы знали: я был там. Я видел солнце, луну и звёзды. Это, конечно, не Иерусалим и не Тадж-Махал, но это было нечто такое, чего вы никогда не видели и никогда не увидите. Я видел надежду освобождения ваших душ. Что вы в этом понимаете?

Из-за окутывающей его молочно-белой оболочки доносятся монотонные звуки: ему читают отрывки из кодекса, согласно которым он угрожает структуре общества и подлежит устранению. Слова уже ничего не значат для него. Тележка снова начинает двигаться.

“Микаэла, Стэсин, Арта, я люблю вас!”

– Спуск… Открывай! – глухо доносится до него.

Он слышит стремительное движение морских приливов и отливов, грохот волн о прибрежные скалы, даже чувствует вкус солёной воды. Солнце стоит высоко; небо сияет безупречным голубым цветом. Он ни о чём не сожалеет. Было бы невозможно вновь покинуть здание, если бы ему сохранили жизнь, он был бы под постоянным надзором миллионов неусыпных глаз монады. И всю жизнь висел бы в межэтажье. Зачем? Так, пожалуй, даже лучше. Хоть немного пожил. Увидел танцы, костёр, запах зелёных растений. А сейчас Майкл не ощущал ничего, кроме безмерной усталости и желания отдохнуть. Толчок тележки, и Майкл чувствует, что скользит куда-то вниз…

“Прощайте! Прощайте заросли на Капри, мальчик, козлёнок, фляжка золотого вина, дельфины, море, галька на берегу. Благослови, Господи! Прощайте, Микаэла, Стэсин, Арта!”

В последние мгновения перед ним проносятся видения здания с его 885000 обитателями, которые  с безразличными лицами движутся по переполненным коридорам, паря вверх или вниз по транспортным шахтам, втискиваются в звуковые центры и соматические залы, посылая бесчисленные сообщения по коммуникационному узлу, когда заказывают еду, разговаривают друг с другом, назначают встречи, ведут переговоры. Размножаются усиленно и эффективно. Сотни тысяч людей на пересекающихся орбитах, каждый из которых движется по своему небольшому кругу внутри могучей башни.

“Как прекрасен мир и все, что в нём есть: монада на восходе солнца, фермерские поля… Прощайте…”

Темнота.

Кара свершилась. Источник опасности искоренён. Монада приняла необходимые защитные меры, и враг цивилизации обезврежен.

Часть седьмая ²⁰20
  Окончание оригинального рассказа We Are Well Organized


[Закрыть]

Вот и дно, Сигмунд Клавер с трудом бредёт среди генераторов. Вес здания сокрушительно гнетёт его. Жалобная песня турбин причиняет ему физическую боль. Он утрачивает ориентацию – странник в необъятных недрах. Как огромен этот зал – необъятная коробка, размещённая глубоко под землёй так велика, что световые шары на потолке едва освещают далёкий бетонный пол. Сигмунд крадётся по узкой галерейке между потолком и полом. В трёх километрах над его головой роскошный Луисвилл: ковры и портьеры, паркет из редких пород дерева, символы власти – всё это сейчас далеко от него. Он вовсе не собирался идти сюда, так глубоко. Он предполагал сегодня посетить Варшаву. Но как бы то ни было, здесь он впервые. А задержавшись здесь, он испугался. И начал сам себе отыскивать оправдание. Если б он только знал! Внутри него страх. Он не узнаёт сам себя.

Он касается руками поручней галереи. Металл холоден, пальцы дрожат. Со всех сторон доносится неумолчный пульсирующий гул. Где-то недалеко район спусков, направляющих в энергетические реакторы твёрдые отходы: отбросы всех сортов, старую одежду, использованные информационные кубики, обёртки и упаковки, тела мёртвых, а при случае и тела живых. Всё это скользит по спиральным путям и сваливается в прессы. А оттуда по транспортёрным лентам – в энергетические камеры. Вот так – без отходов, без потерь высвобождается тепло для генерирования электричества. Именно в это время нагрузка очень велика. Свет горит в каждом помещении здания. Сигмунд закрывает глаза, и перед ним встаёт видение монады 116 с её 886-ю тысячами людей, связанных огромным пучком проводов. Гигантский человеческий коммутатор.

“А я больше не включён в него. А почему я вдруг больше не включён в него? Что со мной случилось? Что со мной происходит?”

Через воздушный мостик он проходит по генераторному залу и попадает в туннель с гладкими стенами; он знает, что за этими глянцевыми, обшитыми панелями стенами проходят линии передачи, по которым подастся к вспомогательным системам энергия. А вот и перерабатывающие установки: мочепроводы, фекальные регенеративные камеры. Это всё составляет удивительную опору, благодаря которой живёт монада.

Вокруг ни души. Гнетёт одиночество. Сигмунд вздрагивает. Ему бы нужно подняться в Варшаву, но он, словно школьник-экскурсант, продолжает бродить по коммунальному центру на самом нижнем этаже монады, прячась здесь от самого себя. Из сотен защищённых отверстий в полу, стенах и потолках за ним следят холодные глаза электронных наблюдателей.

“Я – Сигмунд Клавер из Шанхая, 787-й этаж. Мне 15 лет и 5 месяцев. Имя моей жены – Мэймлон, сына – Янус, дочери – Персефона. Мне положено работать в качестве консультанта в Луисвиллском центре общественных отношений, и в последующие 12 месяцев я, несомненно, получу перевод на самые высшие этажи этой монады. Поэтому я должен радоваться. Я – Сигмунд Клавер из Шанхая, 787-й этаж”.

Он кивает электронным наблюдателям. “Привет! Привет!” Он – будущий лидер. Нервно приглаживает взлохмаченные волосы. Здесь, внизу, он провёл уже час. Пора подниматься в Варшаву.

Ему слышится голос Реи Шоук-Фрихаус, доносящийся словно с записи, вмонтированной в коре его мозга: “На твоём месте, Сигмунд, я бы расслабилась и постаралась бы просто больше радоваться. И не заботиться о том, что люди думают или не думают о тебе. Впитывай человеческую природу, поблуди в Варшаве или в Праге. Посмотри, как живут простые люди”. Проницательные слова. Рея – мудрая женщина. Ну так вверх, вверх!

Остановившись около люка с надписью “ВХОД ВОСПРЕЩЁН”, ведущего в один из компьютерных узлов, Сигмунд теряет несколько минут, стараясь унять дрожь в правой руке. Затем он торопится к подъёмнику и приказывает поднять себя на 60-й этаж. В самую середину Варшавы.

Здесь узкие коридоры и несколько спёртая атмосфера. Это город необыкновенной плотности населения, и не только из-за того, что его жители так неблагоразумны в своей плодовитости, но и потому, что большая часть площади города занята производственными комплексами. Несмотря на то что здание города здесь гораздо шире, чем в его верхней части, жители Варшавы размещены на относительно небольшой жилой зоне. В Варшаве размещены и машины, которыми производятся другие машины. Волочильные станы, токарные станки, калибровальные, прокатные, сборочные – сплошные производственные нагромождения. Большая часть работ автоматизирована, но для людей работы хватает: загрузка конвейеров, сопровождение изделий, управление на разветвлениях лифтов, маркирование законченных изделий по их месту назначения. Как-то в прошлом году Сигмунд доложил Ниссиму Шоуку и Киплингу Фрихаусу, что почти все, что делается на производственных этажах трудом человека, может выполняться машинами; вместо использования тысяч людей в Варшаве, Праге и Бирмингэме можно создать полностью автоматизированную замкнутую программу с несколькими контролёрами для того, чтобы наблюдать за созданными системами, и с несколькими наладчиками на всякий случай, например для наладки машин. Шоук выслушал его тогда и покровительственно улыбнулся:

– Но если бы они не работали, чем бы все эти бедняги заполнили свою жизнь? – спросил он. – Не думаешь ли ты превратить их всех в поэтов, Сигмунд? Или в профессоров истории монады? Разве ты не видишь, как отчаянно мы ищем для них занятие?

Сигмунд смутился от своей наивности. Это был редкостный промах в методологии управления. Ему ещё и до сих пор неловко за этот промах. В идеальном государстве, полагает он, каждая личность должна выполнять значимую работу. И он мечтает, чтобы монада стала идеальным государством. Но из-за человеческой ограниченности вмешиваются определённые практические соображения. И вот – надуманная работа в Варшаве, погрешность теории.

Ну, выбирай дверь. Скажем, 6021-ю. Или 6023. Или 6025. Странно видеть двери, несущие четырехзначные номера – 6027, 6029. Сигмунд берётся за ручку двери, колеблется в приступе внезапной робости. Он представляет себе мускулистого и волосатого, ворчливого работягу мужа и неприбранную утомлённую его жену. А он собирается вторгнуться в их интимную жизнь. Он представляет их затаённую реакцию на нарядную его одежду. “Что здесь нужно этому шанхайскому денди? Разве для него не существует правил приличия?” И так далее. И тому подобное. Сигмунд чуть не спасается бегством, но сдерживается. Они не посмеют ему отказать, ни под каким видом. И он открывает дверь.

В комнате темно, светится только ночник; глаза постепенно осваиваются, и он видит на постели спящую пару и пятерых или шестерых детей в детской подвесной койке. Он подходит к постели и останавливается над спящими. Мужчина и женщина, занимающие это жильё, оказываются совершенно не такими, какими он их себе представлял. Они могли бы быть любой молодой супружеской парой из Шанхая, Чикаго или Эдинбурга. Сбросьте с людей одежды, позвольте сну смыть выражение лица, отмечающее положение на классовой лестнице, и вы не определите принадлежность к классу или к городу.

Спящие обнажёнными мужчина и женщина только на несколько лет старше Сигмунда – ему, наверное, девятнадцать лет, а ей, возможно, восемнадцать. Мужчина стройный, плечи у него узковатые с не слишком эффектными мускулами. У женщины пропорциональное тело, мягкие белокурые волосы. Сигмунд легонько прикасается к закруглению её плеча. Дрогнув пару раз веками, открываются голубые глаза. Проглянувший было страх уступает место пониманию: “О, блудник!” Понимание уступает место смущению – на блуднике одежды высших классов.

Этикет требует представиться.

– Сигмунд Клавер, – произносит он. – Шанхай. Молодая женщина торопливо проводит языком по своим губам.

– Шанхай!? В самом деле?

Изумлённо моргает проснувшийся муж.

– Шанхай? – спрашивает он не враждебно, просто с любопытством. – Зачем же вы здесь, внизу, а?

Сигмунд пожимает плечами, словно признаваясь, что он здесь по прихоти, из каприза. Муж покидает постель. Сигмунд пытается уверить его, что уходить совсем не обязательно, что всё будет в порядке, если он останется, но, очевидно, в Варшаве это не практикуется и приход блудника является сигналом для мужа вытряхиваться из постели. На его бледном, почти безволосом теле появляется просторный бумажный халат. Нервная улыбка, слова “увидимся позже, милая”, и муж уходит. Сигмунд остаётся с женщиной наедине.

– Я никогда раньше не встречалась с шанхайцами, – говорит она.

– Ты не сказала своего имени.

– Элен.

Он ложится рядом с ней. Поглаживает её гладкую кожу. Эхом проносятся слова Реи: “Впитывай человеческую природу. Посмотри, как живут простые люди”. Он натянут до предела. Ему кажется, что его плоть каким-то сверхъестественным образом пронизана густой сетью из прекрасных золотых проволочек, проходящих сквозь доли его мозга.

– Чем занимается твой муж, Элен?

– Он сейчас стрелочник. Он был обучен на свивальщика канатов, но получил травму – ударило оборвавшимся тросом.

– У него, наверное, много работы?

– Начальник участка говорит, что он один из лучших рабочих. Я тоже думаю, что он молодец, – она подавляет лёгкий смешок, – кстати, на каких этажах Шанхай? Это где-то около 700-го этажа, правда?

– От 761-го до 800-го, – отвечает он, лаская се. Тело её трепещет – страх или желание? Её рука стыдливо лезет в его одежды. Наверное, ей просто не терпится отдаться, чтобы он поскорее исчез. Может быть, она напугана незнакомцем с верхних этажей или же не приучена к предварительной любовной игре. Различные темпераменты. Лично он предпочёл бы сначала поговорить. “Посмотри, как живут простые люди”. Он здесь, чтобы учиться, а не только натягивать. Взгляд его скользит по комнате: обстановка скучная, без вкуса и без стиля. А ведь она сконструирована теми же самыми художниками, которые меблировали Лу-иссвилль и Толедо. Очевидно, они подлаживались к низменным вкусам рабочих. На всём как бы лежит подавляющий налёт серости. Даже на женщине.

“Я мог бы лежать сейчас с Микаэлой Кеведо. Или с Принципессой. Или с… Или с… А я здесь”. Он подыскивает подходящие вопросы, которые он бы мог задать ей, чтобы выявить существенные черты характера этой тусклой личности, которой он, пожалуй, когда-нибудь станет руководить. “Ты много читаешь? А какие твои любимые видеопередачи? А всё ли ты делаешь, что в твоих силах, чтобы твои дети поднялись в иерархии здания? Что ты думаешь о людях из Рейкьявика? А о людях из Праги?” Но не спрашивает ничего. Какой смысл? Чему он может научиться? Между ними – непреодолимые барьеры.

Он проводит руками по её телу, а её пальцы касаются его вялого члена.

– Я не нравлюсь тебе, – печально говорит она.

“Интересно, часто ли она пользуется душем?”

– Наверное, я немного устал, – отвечает он. – Я был очень занят эти дни.

Он прижимается к ней всем телом. Возможно, её теплота возбудит его. Её глаза смотрят в его глаза. А в его зрачках – пустота. Он целует ямочку на её шее.

– Ой, так щекотно, – говорит она, извиваясь.

Он проводит пальцами чуть ниже её живота. Она уже готова, а он ещё нет. Он не может.

– Тебе, может быть, нужно что-то особенное? – спрашивает она. – Я бы смогла помочь, если это не слишком сложно…

Он качает головой. Его не интересуют кнуты, цепи и плети. Только обычные средства. Но он не может. Ссылка на утомление лишь притворство: мужской способности его лишает чувство одиночества. Один среди 886000 людей.

“И я не могу овладеть ею”, – думает он.

“Шанхайцы спесивы, не способны и лишены мужественности”, – думает она. Теперь она уже не боится его и совсем не сочувствует ему. Она принимает его неудачу как знак неуважения к ней. Он пытается рассказать ей, скольких женщин он натягивал в Шанхае, Чикаго и даже в Толедо, где он считается дьявольски опытным, но она пренебрежительно морщится. Он перестаёт ласкать её, встаёт и приводит себя в порядок. Лицо его горит от стыда. Подойдя к двери, он оглядывается. Она же, насмешливо глядя на него, усаживается в непристойной позе и показывает ему комбинацию из трёх пальцев, обозначающую здесь, несомненно, скабрёзную непристойность.

– Я хочу, чтобы ты усвоила, – говорит он, – имя, которым я назвался, когда вошёл, – не моё. Ничего общего.

Он поспешно выходит. Слишком много проникновения в человеческую природу. Слишком много, по крайней мере, для Варшавы.

Он садится в первый же попавшийся лифт и попадает на 118 этаж, в Прагу; проходит полздания, не заходя в жилые помещения и не разговаривая со встречными; садится в другой лифт; выходит на 173-м этаже, в Питтсбурге, и стоит некоторое время в коридоре, прислушиваясь к толчкам крови в капиллярах висков. Затем он входит в Зал соматической самореализации. Даже в этот поздний час находятся люди, пользующиеся его удобствами: около дюжины человек обоего пола плещутся в бассейне с водоворотами, пятеро или шестеро гарцуют на топчане, несколько пар просто совокупляются. Его шанхайские одежды привлекают любопытные взгляды, но к нему не подходит никто. Поникнув головой, он медленно выходит из зала. Теперь он идёт по лестницам, образующим большую спираль, пронизывающую всю тысячеэтажную высоту монады 116. Он всматривается в величественную спираль и различает вытянувшиеся в бесконечность этажи с рядами огней, отмечающих каждую платформу. Бирмингем, Сан-Франциско, Коломбо, Мадрид. Он хватается за перила и всматривается вниз. Взгляд скользит по спирали спускающейся лестницы. Прага, Варшава, Рейкьявик. Головокружительный чудовищный водоворот, сквозь который, словно снежинки, плывут сверху огни миллионов светящихся шаров. Он упрямо карабкается по мириадам ступенек, загипнотизированный своими собственными механическими движениями. Прежде чем это доходит до него, он преодолевает сорок этажей. Он весь пропотел, а мускулы его икр набрякли и собрались в узлы. Он рывком отворяет дверь и вываливается в главный проход. 213-й этаж. Бирмингэм. Двое мужчин с самодовольными улыбками блудников возвращаются домой, останавливают его и предлагают ему какое-то снадобье – маленькую полупрозрачную капсулу, содержащую тёмную маслянистую жидкость темно-оранжевого цвета. Сигмунд без возражений берёт капсулу и, не задумываясь, проглатывает. Они дружелюбно похлопывают его по бицепсам и уходят своей дорогой. Почти сразу же его начинает тошнить. Затем перед ним плывут расплывчатые красные и голубые огни. Сквозь туман в голове он пытается сообразить, что же ему дали. Он ждёт экстаза. Ждёт. Ждёт…

Следующее, что он сознаёт, – слабый рассвет. Он сидит в незнакомой комнате, развалившись в сиденье из колеблющихся натянутых металлических ячеек. Над ним стоит высокий молодой человек с золотистыми волосами, и Сигмунд слышит свой собственный голос:

– Теперь я понимаю, почему они пытаются бунтовать. Когда-нибудь вам тоже станет невыносимо. Люди почти касаются вас. Их можно чувствовать… И…

– Спокойнее… Откиньтесь на спину. Вы просто переутомились.

– У меня разрывается голова.

Сигмунд видит привлекательную рыжеволосую женщину, снующую в дальнем углу комнаты. Ему трудно сфокусировать глаза.

– Я не уверен, что знаю, где я нахожусь, – добавляет он.

– Триста семнадцатый. Сан-Франциско. У вас, должно быть, раздвоение, правда?

– Голова… Её нужно выкачать, а то лопнет.

– Я Диллон Кримс. А это моя жена Электра. Она нашла вас, блуждающего по зданию, – дружелюбное лицо хозяина улыбается. У него удивительные голубые глаза, словно диски из полированного камня. – Знаете, не так давно я принял мультиплексин и стал всеми разветвлениями здания сразу. Я будто расплылся по нему. Представляете – видеть в себе один большой организм, мозаику тысяч умов. Прекрасно! Всё было хорошо до тех пор, пока я не начал сокращаться, и тогда всё здание превратилось просто в огромное ужасное пчелино-муравьиное скопище. Вы утратили представление о реальности, когда химикалии попали в мозг. А теперь оно постепенно восстанавливается.

– Я не могу восстановить его.

– Что хорошего в ненависти к зданию? Ведь монада является реальным решением реальных проблем, не так ли?

– Понимаю.

– И в основном это решение эффективно. И потому не стоит тратить силы на ненависть к зданию.

– Не то чтобы я ненавидел его, – отвечает Сигмунд. – Я всегда восхищался теорией вертикальности в развитии монады, моя специальность – управление монадой. Была и есть. Но вдруг всё стало неправильно, и я не знаю, в чём неправильность. Во мне или во всей системе?

– Для монады нет выбора, – говорит Диллон Кримс. – То есть вообще-то можно прыгнуть в Спуск или сбежать в коммуны но эти альтернативы бессмысленны. Так что оставайтесь здесь и пользуйтесь преимуществом всего этого. Вы, должно быть, слишком много работали. Послушайте, не хотите ли выпить чего-нибудь холодного?

– Пожалуй, да, – отвечает Сигмунд.

Рыжеволосая женщина всовывает ему в руку бокал. Когда она наклоняется к нему, её груди колеблются, мерно раскачиваясь словно колокола из плоти. Она великолепна, и крошечная струйка гормонов слегка возбуждает его, напомнив ему, как началась эта ночь: неудачный блуд в Варшаве. Женщина. Он не мог вспомнить её имени.

– По видео, – сказал Диллон Кримс, – объявили розыски Сигмунда Клавера из Шанхая. Распознаватели включены с четырёх часов. Это вы?

Сигмунд утвердительно кивает.

– Я знаю вашу жену. Её зовут Мэймлон, правда? – Кримс косится на свою жену, словно опасаясь ревности. Понизив голос, он продолжает. – Однажды, давая представление в Шанхае, я блудил с ней. Это было восхитительно. Как она свежа и привлекательна! Сейчас она, наверное, очень волнуется за вас, Сигмунд.

– Представление?

– Я играю на космотроне в одной из космических групп, – Кримс пальцами делает жесты, словно касаясь клавиатуры. – Вы наверное, видели меня. Вы позволите мне позвонить вашей жене.

– Это ваше личное дело, – бормочет Сигмунд, испытывая чувство наступающего раздвоения, отрыва от самого себя.

– Как это?

– Со мной что-то творится. Я ни к чему не отношусь: ни к Шанхаю, ни к Луисвиллу, ни к Варшаве. Только рой чувств без настоящего “я”. А меня нет. Я потерялся. Я потерялся внутри.

– Внутри чего?..

– Внутри себя. Внутри здания. Я расползаюсь. Куски меня остаются в каждом месте. С моего Эго отшелушиваются слои и куда-то уносятся. – Сигмунд сознаёт, что на него смотрит Электра Кримс. Он старается восстановить самоконтроль, но чувствует себя обнажённым до самых костей. Спинной хребет выставлен напоказ, видны кости, гребень позвонков, странно угловатый череп. Сигмунд. Сигмунд…

Над ним серьёзное, встревоженное лицо Диллона. Вокруг красивое жилое помещение. Многозсркалье, психочувствительные гобелены. Такие счастливые люди. Они поглощены своим искусством. Они прекрасно встроены в коммутатор жизни.

– Потерян… – шепчет Сигмунд.

– Переводитесь в Сан-Франциско, – предлагает Диллон, – мы здесь не слишком напрягаемся. У нас можно получить комнату. Может быть, у вас откроется артистическое призвание. Может быть, мы смогли бы писать программы для видеоспектаклей. Или…

Сигмунд хрипло смеётся. Горло у него словно набито шерстью.

– Я напишу пьесу об алчущем карьеристе, который добирается почти до самой вершины и вдруг решает, что это ему не нужно. Я… Нет я не напишу. Я не имею в виду ничего такого. Это снадобье говорит моим ртом. Те двое всучили мне омерзитель, вот и всё. Лучше вызовите Мэймлон.

Он старается встать на ноги, дрожа всем телом. Ощущение такое, словно ему 90 лет. Ноги подгибаются, и он клонится набок. Кримс и его жена подхватывают его. Щека Сигмунда прижимается к колыхающимся грудям Электры. Он выдавливает из себя улыбку.

– Это снадобье говорит моим ртом, – снова повторяет он. – Эти проклятые наркотики! Эти… проклятые… наркотики…

– Это длинная и скучная история, – рассказывает он Мэймлон. – Я попал в такое место, где я не хотел бы быть, принял капсулу, не зная, что в ней, и после этого всё смешалось. Но теперь всё в порядке. Всё в порядке…

Проболев один день, он возвращается за свой стол в луисвиллской приёмной. Там его ожидает груда писем. Великие люди административного класса испытывают сильную нужду в его услугах. Ниссим Шоук хочет, чтобы он приготовил очередной ответ просителям из Чикаго по тому делу – о разрешении свободы установления пола всякого зачатого плода. Киплинг Фрихаус требует интуитивной интерпретации некоторых графиков в производственно-балансовых сметах следующего квартала. Монро Стивису для встреч с благословителями и утешителями нужна диаграмма, показывающая посещаемость звуковых центров: психологический профиль населения шести городов. И так далее. Это обворовывание его мозгов. Как благословенно быть полезным. Как утомительно быть полезным!

Он старается изо всех сил, но его ни на миг не покидает мешающее ему ощущение раздвоенности. Расстройство души.

Полночь. Не спится. Он лежит, ворочаясь, рядом с Мэймлон. Нервы натянуты, как струны. Мэймлон знает, что он проснулся. Она успокаивающе гладит его рукой.

– Не можешь расслабиться? – спрашивает она.

– Нет. Никак…

– Может быть, выпьешь встряхнина? Или даже мыслекраса?

– Нет. Не надо.

– Тогда пойди поблуди, – предлагает она. – Выжги часть этой энергии. Ты же весь напряжён, Сигмунд.

Да, он связан золотой нитью. У него раздвоение.

“Может быть, подняться в Толедо? Найти утешение в объятиях Реи? Она всегда готова помочь. А может, поблудить в Луисвилле? Связаться с женой Ниссима Шоука – Сциллой? Надерзить? А ведь меня пытались навязать ей на той пирушке, в День осуществления желаний тела. Посмотреть, имел ли я право на продвижение в Луисвилл”. Сигмунд понимает, что в тот день он не выдержал испытания. А может быть, ещё не поздно всё исправить. Он пойдёт к Сцилле. Даже если там окажется Ниссим. Посмотрим, как я игнорирую любые ограничения. Почему бы женщине Луисвилла не быть доступной мне? Мы все живём по одному и тому же своду законов, не считаясь с запрещениями, которые в последнее время на нас налагают наши обычаи. Так он скажет, если там окажется Ниссим. И Ниссим зааплодирует его браваде.

– Да, – говорит он Мэймлон, – я, пожалуй, поблужу.

Но он остаётся в постели. Проходит несколько минут. Порыв прошёл. Ему не хочется идти; он притворяется спящим, надеясь, что Мэймлон задремлет. Проходит ещё несколько минут. Он осторожно приоткрывает один глаз. Да, она спит. Как она прелестна, как прекрасна она даже во время сна. Великолепное сложение, белая кожа, чёрные как смоль волосы. Моя Мэймлон. Моё сокровище. В последнее время он не чувствовал желания даже в ней. “Может быть, это скука, порождённая утомлением? Или утомление, порождённое скукой?”

Дверь открывается, и входит Чарльз Маттерн. Сигмунд наблюдает, как социопрограммист на цыпочках подходит к постели и молча раздевается. Губы Маттерна плотно сжаты, ноздри трепещут. Признаки желания. Маттерн жаждет Мэймлон; что-то возникло между ними за прошедшие два месяца, думает Сигмунд. Что-то большее, нежели простое блудство, но Сигмунда это мало интересует. Лишь бы Мэймлон была счастлива. В тишине разносится хриплое дыхание Маттерна, старающегося тихо разбудить Мэймлон.

– Привет, Чарли! – произносит Сигмунд.

Захваченный врасплох Маттерн робеет и нервно смеётся:

– Я не хотел тебя разбудить, Сигмунд.

– Я не спал. Наблюдал за тобой.

– Тогда тебе бы следовало что-нибудь сказать. Я не старался сохранять тишину.

– Извини. Этого раньше со мной не случалось.

Теперь проснулась и Мэймлон. Она привстаёт, обнажённая до талии. Белизна её кожи освещается слабым мерцанием ночника. Она сдержанно улыбается Маттерну – покорная жительница монады, готовая принять своего ночного гостя.

– Пока ты здесь, Чарли, – говорит Сигмунд, – могу тебе сказать, что я получил задание, в котором требуется твоё участие. Для Стивиса. Он хочет видеть, где люди тратят больше времени: с благословителями и утешителями или в звуковых центрах. Двойная диаграмма…

– Уже поздно, Сигмунд, – перебивает его Маттерн. – Почему бы тебе не рассказать об этом утром?

– Да. Да! Ладно. – Сигмунд с багрово-красным лицом встаёт с постели. Ему не обязательно уходить, когда у Мэймлон блудник, но он не хочет оставаться. Как и тот варшавский муж, подаривший излишнюю и непрошенную интимность остающейся паре. Он торопливо разыскивает одежду. Маттерн напоминает ему, что он вправе остаться. Но нет. Сигмунд чуть демонстративно покидает комнату и почти выбегает в зал. “Я пойду в Луисвилл к Сцилле Шоук”. Однако вместо того, чтобы попросить лифт поднять его на тот этаж, где живут Шоуки, он называет 799-й. Там живут Чарльз и Принципесса Маттерн. Он не отваживается покуситься на Сциллу в таком неуравновешенном и болезненном состоянии. Неудача может дорого обойтись. А Принципесса может возбудить. Она как тигрица. Дикарка. Она самая страстная из женщин, которых он знает, исключая Мэймлон. И возраст подходящий – зрелый, но не перезрелый.

Сигмунд останавливается у двери Принципессы. Ему приходит в голову, что в том, что он желает жену человека, который сейчас проводит время с его собственной женой, есть что-то буржуазное, что-то от домонадской эпохи. Блуд должен быть более случайным, менее целенаправленным, он лишь способ расширения сферы жизненного опыта. Впрочем, это неважно. Толчком локтя он открывает дверь и испускает вздох облегчения и уныния одновременно – до него доносятся звуки стонущих в оргазме людей. На постели двое; он видит руки и ноги, которые, должно быть, принадлежат Принципессе, а над ней, прикрывая её и издавая страстные стоны, стоит Джейсон Кеведо, совершая толчки и движения. В коридоре никого.

“Куда же теперь?” Обычным местом назначения является квартира Кеведо. Ради Микаэлы. Но, несомненно, у неё тоже окажется гость. Жилки на висках Сигмунда начинают пульсировать. Он не собирается странствовать по монаде бесконечно. Ему хочется только спать. Блуд вдруг представляется ему отвратительным, как всё неестественное и принудительное. Рабство абсолютной свободы. В этот момент тысячи людей слоняются по титаническому зданию. Каждому предопределено выполнять благословенное деяние. Волоча ноги, Сигмунд бредёт по коридору и останавливается у окна. Снаружи безлунная ночь. Соседние монады кажутся немного отдалённей, чем днём. Их окна ярки, их тысячи. Он пытается разглядеть коммуну, расположенную далеко на севере. Там живут эти помешанные фермеры. Майкл, брат Микаэлы, один из тех, кто взбунтовался, по некоторым предположениям посетил коммуну. По крайней мере, так записано в отчёте. Микаэла до сих пор переживает из-за брата. Разумеется, он не миновал Спуска, как только сунулся обратно в монаду. Ясно, что такому человеку нельзя позволить жить здесь по-прежнему, проявляя недовольство, распространяя яд неудовлетворённости и неблагостности. Но для Микаэлы это жестоко. Она говорит, что они с братом очень схожи. Они – близнецы. Она считает, что в Луисвилле должен был состояться официальный разбор дела. Она не верит, но такой разбор дела состоялся. Сигмунд вспоминает Ниссима Шоука, отдающего приказ: немедленно устранить этого человека, если он вернётся в монаду 116. “Бедная Микаэла! Наверное, между ней и братом происходило что-то нездоровое. Надо бы спросить у Джейсона”.

“Куда же мне пойти?”

Он осознает, что простоял у окна более часа. Он идёт к лестнице и сбегает по ней на свой собственный этаж. Маттерн и Мэймлон спят, лёжа рядышком. Сигмунд сбрасывает одежду и присоединяется к лежащим на постели. Он всё ещё чувствует раздвоение и расстройство. В конце концов он тоже засыпает.

Религия утешает. Сигмунду следует посетить благословителя. Церковь расположена на 770-м этаже – маленькая комната в торговой галерее, украшенная символами плодородия и светящимися инкрустациями. Войдя в неё, он чувствует себя как чужак. Раньше его никогда не вдохновляла никакая религия. Прадед его матери был христианином, но все в семье считали, что это было следствием старомодных инстинктов старика. Древние религии имели мало последователей, и даже культ божьего благословения, официально поддерживаемый Луисвиллем, не мог претендовать более чем на треть взрослого населения здания, согласно последним диаграммам, которые видел Сигмунд. Хотя, возможно, впоследствии произошли изменения.