Текст книги "Мир внутри"

Автор книги: Роберт Сильверберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

– Прекрати! Не при гостях же…

В исступлении он отыскивает ароматические курения и предлагает их всем. Стэсин отказывается – она беременна. Пухленькая, приятная рыжеволосая девочка, благодушная и легкомысленная…

Джейсон глубоко затягивается и чувствует внутреннее облегчение. Сейчас он уже может взглянуть на Майкла, не рискуя стать жертвой неестественного влечения. Но грешные мысли ещё не покинули его.

“Подозревает ли Майкл что-нибудь? Интересно, как бы он прореагировал, а может, посмеялся, если бы я рассказал ему? Оскорбился? Рассердился бы на меня за это желание? Или рассердился бы зато, что я не осуществил его? А если бы он попросил меня отдаться, что сделал бы я?”

Джейсон затягивается ещё раз, и рой жужжащих мыслей рассеивается.

– Когда ожидаете маленького? – с притворной сердечностью спрашивает он.

– Слава богу, через четырнадцать недель, – говорит Майкл. – Это пятый, на этот раз девочка.

– Мы назовём её Селестой, – вставляет Стэсин, шлёпая себя по талии. На ней материнский костюм – короткая жёлтая безрукавка – болеро и просторный поясной корсаж, оставляющий её вздутый живот обнажённым. Глубоко сидящий пупок похож на черенок разросшегося плода. Молочно-белые груди свободно колышутся, то показываясь, то скрываясь под распахнутой безрукавкой.

– Мы подумаем о том, чтобы на следующий год завести двойню, – добавляет она, – мальчика и девочку. Майкл часто мне рассказывал о том, как чудесно проводили они время с Микаэлой, когда были молоды. Будто мир специально создан для близнецов.

Её слова захватывают Джейсона врасплох, им снова овладевает волнующая фантазия. Он видит раскинутые ноги Микаэлы, высовывающиеся из-под лежащего, порывисто качающегося тела Майкла; видит её детское иступленное личико, выглядывающее из-за его движущихся плеч.

Они чудесно проводили время. Майкл – первый, кто познал её. Может быть, в девять или десять лет. А может быть, и раньше… Воображение рисует картины их неловких экспериментов. “В другой раз я залезу на тебя Майкл… О… О-оооо! Так гораздо глубже… Ты думаешь, что мы делаем это не так?.. Ну, давай попробуем по-другому. Положи руку сюда… Поцелуй меня ещё. Вот так… Ой, больно! О-о!.. Вот так… чудесно… Пусть так… пусть так… ещё немножко… ещё… о-оооооо!..

Да, они чудесно проводили время.

– В чём дело, Джейсон? – доносится до него голос Микаэлы. – Ты выглядишь, как пьяный.

Усилием воли Джейсон заставляет себя выйти из транса. Дрожат руки. Ещё одну затяжку. Не часто он выкуривает по три штуки до обеда.

Стэсин идёт помочь Микаэле выгрузить еду из подающего шлюза. Майкл обращается к Джейсону:

– Я слышал, ты начал новое исследование. Какова его основная тема?

“Вот оно! Он догадывается, что я чувствую себя неловко. Вытаскивает меня из болезненных размышлений…”

– Я исследую идею, что жизнь монады порождает новый тип человеческих существ, – отвечает Джейсон. – Тип существ, который с готовностью приспосабливается к относительно малому жизненному пространству и низкой частной квоте материальных благ.

– Ты имеешь в виду генетическую мутацию? – хмуро спрашивает Майкл. – Унаследованные социальные характеристики?

– Я полагаю, так.

– Но можно ли назвать это генетической характеристикой, если люди добровольно решают сгруппироваться вместе – в общество, подобно нашему, и…

– Добровольно ли?

– А разве нет?

– Я сомневаюсь в этом, – улыбается Джейсон. – Видишь ли, сначала это был вопрос необходимости. Из-за хаоса в мире. Было необходимо изолироваться в своём здании, чтобы не подвергаться опасности стать добычей. Я говорю о голодных годах. А с той поры, как всё стабилизировалось, было ли это так уж добровольно? Есть ли у тебя выбор где жить?

– Мне кажется, что мы бы смогли выбраться отсюда, если бы действительно этого захотели, – говорил Майкл, – и жить там, куда бы никто не добрался.

– Нет, не можем. Это – безнадёжная фантазия. Мы – здесь, нравится нам это или нет. А с теми, кому не нравится, с теми, кто не может примириться с этим… ты знаешь, как с ними поступают.

– Но…

– Погоди. Два века селекционного отбора, Майкл. За дерзновение – в Спуск. Те, что остаются, приспосабливаются к обстоятельствам. Им нравится образ жизни монады, он им кажется вполне естественным.

– И всё же мне кажется, что это не генетика. Нельзя ли это назвать просто психологической приспособляемостью? Я имею в виду, разве в азиатских странах люди не жили всегда в такой же тесноте, как и мы, только в гораздо худших условиях – без санитарии, без каких-либо норм, – и разве они не принимали это как естественный порядок вещей?

– Конечно, – говорит Джейсон, – ведь их протест против естественного порядка вещей иссяк у них ещё тысячи лет назад. Они преобразовались и стали принимать вещи такими, какие они есть. То же самое у нас.

– Как можно, – с сомнением говорит Майкл, – сравнивать психологическое приспособление и длительный естественный отбор? Как ты определишь, что к чему?

– Я ещё не решил эту проблему, – делает уступку Джейсон.

– Не поработать ли тебе у генетиков?

– Возможно, позже, после того, как определится характер моих исследований. Видишь ли, я ещё не готов защищать этот тезис. Я пока лишь собираю данные для того, чтобы узнать, можно ли его защищать. Научный метод. Мы не принимаем предположение априори, а ищем опровергающие факты. Факты подлежат проверке, а потом…

– Да, да, я знаю. Только, между нами, ты в самом деле думаешь, что это так и было? Что именно так образовалась монадская раса?

– Я? Да. Два века направленного отбора, безжалостно претворённого в жизнь, сделали своё дело. И всё же мы теперь здорово приспособлены к этому образу жизни.

– О, да! Все мы здорово приспособлены…

– За некоторыми исключениями, – примирительно говорит Джейсон. Он и Майкл обмениваются насторожёнными взглядами. Джейсону интересно, какие мысли скрываются за холодными глазами его шурина. – Однако мы все его одобряем. Куда девалась старая экспансионистская западная философия? Я говорю – выродилась. А жажда власти? А любовь к завоеваниям? А голод по земле и имуществу? Я отвечаю: исчезла, исчезла, исчезла. Не думаю, что это только процесс приспособления. Я предполагаю, что раса лишилась определённых генов, которые вызывают…

– Обедать, профессор! – зовёт Микаэла.

Она приготовила роскошный пир. Протеиновые бифштексы, салат из корнеплодов, пышный пуддинг, соусы, рыбный суп. Ничего рекомбинированного или хотя бы отчасти синтетического. В последующие две недели они с Микаэлой сядут на урезанный рацион, пока не перекроют дефицит в своём бюджете. Джейсон прячет раздражение. Майкл всегда обильно ест, когда приходит сюда. Джейсон это отмечает, тем более что Микаэла не слишком-то заботится об остальных семи своих братьях и сёстрах, лишь изредка приглашая двоих-троих из них. А Майкл бывает здесь по меньшей мере пять раз в году, и всегда для него готовится пиршество. Подозрения Джейсона просыпаются вновь. “Не происходит ли между ними что-то тайное? Не тлеет ли до сих пор страстное детское увлечение? Допустим, что совокупление двенадцатилетних близнецов довольно пикантно, но следует ли им продолжать это теперь, когда им по двадцать три и они уже женаты? Майкл – любовник в моей постели?” Джейсон злится на самого себя. Мало того что он измучен своим идиотским гомосексуальным влечением к Майклу, так теперь он мучает себя видениями кровосмесительных “занятий” за своей спиной, отравляющими часы его отдыха.

“А если они и совокупляются? Ничего общественно предосудительного в этом нет. Ищите наслаждение, где хотите. И в “щёлке” своей сестры тоже, если уж так свербит. Нет! Пусть Микаэла будет доступна всем мужчинам монады 116, лишь бы только не несчастному Майклу! Пусть его половой член станет таким, чтобы она не чувствовала его надлежаще. Ах! Будь реалистом, – говорит сам себе Джейсон. – Кровосмесительные запреты имеют смысл там, где не действует естественный отбор. Кстати, может быть, они и не совокуплялись никогда…” Он удивляется тому, сколько непристойности проросло в его душе за последнее время. “Это из-за трений в жизни с Микаэлой, – решает от, – её холодность понуждает меня применять всякие неудовлетворяющие позы. Вот сука! Если она не перестанет раздражать меня, я… А что я? Разве, что совратить Майкла и отбить его у неё?”

Он смеётся над сложностью собственных планов.

– Что-то забавное? – спрашивает его Микаэла. – Поделись с нами, Джейсон.

Он растерянно вскидывает глаза: что бы такое ей ответить?

– Глупая мысль, – импровизирует он, – о тебе и о Майкле, о том, как вы похожи друг на друга. Я подумал, а что, если бы вы поменялись комнатами и пришёл бы к тебе блудник. Вот он забирается к тебе под одеяло и обнаруживает, что лежит с мужчиной, и… – Джейсон умолкает, поражённый ошеломляющей бессмысленностью сказанного.

– Какая странная фантазия! – говорит Микаэла.

– Ну и что? – подхватывает Стэсин. – Наверное, блудник немножко удивится, а затем, должно быть, продолжит и совокупится с Майклом. Не так ли? Ведь это лучше, чем устраивать скандал или тащиться ещё куда-то. Что же здесь такого?

– Забудьте об этом, – ворчит Джейсон. – Я и сам знаю, что глупо. Микаэле захотелось узнать мои мысли, вот я и рассказал. Я же не виноват, что в этом нет ни какого смысла, правда? – Он хватает фляжку с вином, разливает и большую часть оставшегося выливает в свой бокал. – Ах! Хороша, дрянь! – бормочет он.

После ужина все, кроме Стэсин, принимают расширитель сознания. Пару часов они молча кайфуют. Незадолго до полуночи Майкл и Стэсин уходят. Джейсон старается не смотреть, как его жена, прощаясь, обнимается со своим братом. Едва лишь гости уходят, Микаэла сбрасывает саронг и бросает на Джейсона горящий страстью, зовущий взгляд. Но он, хотя и понимает, что нехорошо игнорировать её безмолвное приглашение, так подавлен, что чувствует необходимость спастись бегством.

– Жаль, – говорит он, – у меня бессонница.

Выражение её лица тотчас меняется – на нём появляется замешательство, потом гнев. Джейсон поспешно выходит, опрометью несётся к лифту и словно свинцовое грузило опускается на 59-й этаж. Варшава… Он входит в незнакомую квартиру и видит там женщину лет тридцати с пушистыми жёлтыми волосами и упитанным телом, спящую в одиночестве на неопрятной постели. Не меньше восьми детей скучилось в углу комнаты. Он будит её.

– Джейсон Кеведо, – представляется он. – Я из Шанхая. В её глазах отражается беспокойство.

– Шанхай? А вам можно бывать здесь?

– А кто сказал, что нельзя?

– Никто не говорил, – вслух обдумывает она сказанное. – Но шанхайцы никогда сюда не приходят. Вы в самом деле шанхаец?

– Может, показать вам свою идентификационную карточку? – сурово спрашивает он.

Его высокомерный тон ломает её сопротивление. Она начинает жеманничать и, пока он сбрасывает с себя одежду, приводит в порядок волосы и достаёт косметические пульверизаторы. Он ложится на постель, а она, предлагая себя, поджимает колени почти до грудей. Грубо и нетерпеливо он овладевает ею.

“Майкл, – думает он при этом, – Микаэла, Майкл, Микаэла…” Мыча и сопя, он со всей страстью предаётся блуду.

Утром в кабинете он начинает новую линию исследований, требующих данных по половым излишествам древних времён. Как обычно, он сосредоточивается на XX веке, который он считает кульминационным веком древней эры и, следовательно, самым значительным, вскрывающим весь комплекс отношений и проблем, накопившихся за домонадскую индустриальную эру. XXI век менее полезен для его нужд, будучи, подобно всем переходным периодом, по существу, хаотическим и бессистемным, а XXII век приводит его к современным отношениям в начале монадовской эпохи. Поэтому XX век – его любимая сфера изучения. Обнаруживаемые в нём свидетельства упадка подобны неравномерно спрядённым нитям в психочувствительном гобелене.

Джейсон старается не впасть в историческое заблуждение из-за ослабления перспективы. Хотя XX век, наблюдаемый с такого расстояния, и кажется чем-то целостным, он понимает, что это – погрешность оценки, следствие слишком поверхностного абстрагирования. Определённые очевидные примеры проходят неразрывной нитью через несколько декад, но он понимает, что ему следует допускать возможность накопления количественных изменений, обусловивших главные исторические сдвиги между декадами. Высвобождение атомной энергии создало один такой сдвиг. Развитие межконтинентального транспорта образовало второй сдвиг. В личной сфере надёжность простых и действенных противозачаточных средств привела к фундаментальным изменениям в сексуальных отношениях – к революции, совершённой без обычного для революций кровопролития. Наступление психочувствительной эры с её специфичными проблемами и достижениями ознаменовалось ещё одной большой пропастью, отделившей конец века от всего, что было раньше. Так 1910, 1930, 1950, 1970 и 1990 годы занимают особые вершины в Джейсоновском пилообразном отображении двадцатого столетия, и при любом предпринимаемом Джейсоном моделировании духа века он приводит необходимые доказательства по каждой дискретной субэпохе.

В его распоряжении множество доказательств. Несмотря на перемещения, причинённые упадком, существуют огромной важности материалы по эпохам домонадского времени, хранящиеся в подземных склепах, местонахождение которых Джейсону неизвестно.

Конечно, Центральный Архив фактов (если он действительно только один, а не комплекс многочисленных филиалов, разбросанных по всему свету) находится за пределами монады 116, а может быть, как опасается Джейсон, и за пределами Чипиттского созвездия. Не в этом дело. Он может выудить из этой обширной залежи любую информацию, все, что ему потребуется, и она поступит немедленно. Вся хитрость заключается в знании, как и для чего запрашивать материалы.

Он достаточно знаком с источниками, чтобы сделать разумным отбор материалов. Он нажимает клавиши, и прибывают новые кубики. Новости, фильмы. Телевизионные программы. Листовки. Рукописи. Он знает, что все, относящееся к сексуальным отношениям и проблемам, записывалось и дозволенными и недозволенными путями – обычные повести, кинохроника и подпольный поток тайных, “запрещённых” эротических произведений. Джейсон пользуется и теми и другими. Он обязан оценить искажения в эротике относительно искажений в легальных материалах – только при таком подходе может быть выявлена объективная истина. Затем он производит исследования кодексов морали, экстраполируя соответствующие допущения для законов, действовавших в сдвигах между субэпохами. Вот, например, в законах Нью-Йорка говорится: “Лицо, предумышленно и непристойно показывающее себя или свои интимные части тела в любом общественном месте или в любом месте, где присутствуют другие, или понуждает другого к такому показу, является виновным в…” Виновным в чём? В штате Джорджия, узнаёт он, любой спящий пассажир, пребывающий в непристойном виде в купе при посторонних лицах, виновен в проступке и присуждается к максимальному штрафу в размере 1000 долларов или к 12 месяцам тюремного заключения. Закон штата Мичиган рассказал ему, что любое лицо, которое подвергнет медицинскому осмотру любое лицо женского пола и при этом порекомендует ей в качестве необходимого или полезного средства вступить в половую связь с мужчиной, и любой, не являющийся её мужем, мужчина, что вступит в половую связь с такой женщиной, ввиду такой рекомендации, будет виновен в уголовном преступлении и наказан сроком до десяти лет. Странно! А вот ещё более странное: “Любое лицо, которое познает похоть или вступает в половую связь с каким-либо животным или птицей, виновно в содомии”. Не приходится удивляться, что они выродились! А вот: “Кто бы ни познал похоть с любым лицом женского или мужского пола через задний проход, или через рот, или посредством языка, или кто осуществит сношение с мёртвым телом… две тысячи долларов или пять лет тюремного заключения”. А вот самые унылые законы из всех: в штате Коннектикут употребление противозачаточных средств запрещено под угрозой штрафа до пятидесяти долларов или от шестидесяти дней до года тюрьмы; а в Массачусетсе, кто бы ни торговал, ссужал или рекламировал любой инструмент, или лекарство, или какой бы то ни было предмет для предохранения от зачатия, будет осуждён на срок до пяти лет тюрьмы или штрафу в тысячу долларов. Как? Послать человека в тюрьму на годы за то, что он занимался куннилингусом со своей женой, а за распространение противозачаточных средств – такой пустячный приговор! Кстати, где находится Коннектикут? А Массачусетс? Где-то здесь, но Джейсон не слишком в этом убеждён. “Судьба, их постигшая, была заслуженной, – думает он. – Странный народ – так легкомысленно поступать с теми, кто хотел ограничить рождаемость!”

Джейсон бегло прочитывает несколько повестей и погружается в просмотр фильмов. И, хотя это только первый день его исследований, он набирает много примеров периодического ослабления запретов в течение века, особенно в период между 1920 и 1930 годами, а затем после 1960 года. Робкие эксперименты с открыванием лодыжек привели вскоре к обнажённым грудям. По мере того как в обществе всё больше распространяются половые свободы, разрушается любопытный обычай проституции. Исчезают табу, связанные с повседневной сексуальной лексикой. Джейсон едва верит тому, что он постигает. Их души были так стеснены! Так пресекать их влечения! А почему? И зачем? Конечно, они стремились стать свободнее. Но в этот тёмный век преобладают ужасающие ограничения, кроме последних декад, когда крушение общества стало для них освобождением. Джейсон отмечает усиление сознательной аморальности. Вот пугливые нудисты, стыдливые участники разорительных оргий. Смирившиеся ревнивцы – жертвы супружеской верности. Джейсон запоем читает о половых концепциях двадцатого века. Жена как собственность мужа. Награда за девственность. Странно, более чем странно! Ну, кажется, от этого они избавились. Попытки государства диктовать правила половых сношений и запрещать определённые дополнительные акты. Ограничения даже на слова! Вот фраза, взятая из предположительной серьёзной работы XX века по социальному критицизму: “Среди многих значительных достижений декады было, наконец, обретение солидными писателями свободы использовать такие слова, как “ебать” или “пизда”, в своих произведениях. Могло ли так быть? Сколько же значимости вкладывалось в простые слова?” Джейсон громко скандирует в диктофон эти древние обозначения, повторяет их по нескольку раз: “Ебать, пизда, ебать, пизда, ебать”.  Они звучат старомодно и конечно же безобидно. Тогда он испытывает на слух современные эквиваленты: “Натянуть, щёлка, натянуть, щёлка, натянуть”. Никакой реакции! “Как же могли самые обыкновенные слова иметь такое возбуждающее содержание, что даже ушлые школьники вместе со взрослыми праздновали свободу их употребления”. Он просто не может постичь одержимости этой словами. Слово “Бог” должно было писаться с большой буквы (как будто он огорчился бы, если бы написали с маленькой!). А чего стоит изъятие из печати книг со словами типа «п..да», «е..ть», г..но!

К концу дня он всё более убеждается в весомости своих тезисов. За последние триста лет произошли фундаментальные изменения в сексуальной морали, но они не могли произойти только на почве культурной традиции. “Мы стали другими, – говорит он себе. – Нас изменили, и это изменение произведено на клеточном уровне. Это произошло преобразование тела, равно и как и души. Они не могли допустить или поощрить развитие нашего общества всеобщей доступности. Наш блуд, наша нагота, наша свобода от запретов, наше отсутствие неразумной ревности – всё это должно быть для них чужим, безвкусным, отвратительным. Даже те, кто жил подобным образом, а таких было мало, делали это по неизвестным причинам. Они действовали так не из общественной потребности, а вопреки существовавшей системе репрессий. Мы от них отличаемся, мы фундаментально отличаемся”.

Утомлённый и удовлетворённый своим открытием, он покидает свой кабинет на час раньше времени. Когда он приходит домой, Микаэлы нет дома. Малыши одни – играют своими игрушками. Куда же она подевалась? И записки не оставила. Может, вышла поболтать?

– Где мама? – спрашивает он старшего сына.

– Ушла.

– Куда?

Пожатие плеч.

– Навестить.

– Давно?

– Час, может быть, два.

Немного яснее. Встревоженный Джейсон расспрашивает женщин на этаже, приятельниц Микаэлы. Они её не видели. Мальчик смотрит на отца и уточняет:

– Она ушла навестить мужчину.

Джейсон раздражённо глядит на сына.

– Она так и сказала? Какого мужчину?

Но мальчик уже исчерпал свою информацию. Опасаясь, что она ушла на свидание с Майклом, Джейсон решает позвонить в Эдинбург. Только узнать, там ли она. Он долго колеблется. Неистовые видения проносятся в его мозгу. Майкл и Микаэла сплетённые, неразличимо слившиеся, возбуждённые, стиснутые в объятиях друг друга в кровосмесительной страсти. “И, возможно, так каждый день. Давно ли это продолжается? И она каждый вечер приходит ко мне от него ещё тёплая и влажная от его объятий”.

Он вызывает Эдинбург и видит на экране Стэсин, спокойную, располневшую. Нет, конечно, её здесь нет. А разве она должна была прийти сюда?

– Я думал, что, может быть… заглянет.

– Я не видела её с тех пор, как мы были у вас.

Он колеблется. И только в самый последний момент, когда уже собирается прервать связь, выпаливает:

– Ты, случайно, не знаешь, где сейчас может быть Майкл?

– Майкл? Он на работе. 9-я межэтажная бригада.

– Ты уверена?

Стэсин глядит на него с явным удивлением.

– Конечно. Где же ещё ему быть? Его смена работает до половины шестого. – Стэсин смеётся. – Уж не думаешь ли ты, что Майкл… с Микаэлой…

– Ну, конечно нет! С чего это ты взяла? Мне просто интересно, что если… – он колеблется. – Ладно, забудь об этом, Стэсин. Когда он придёт домой, передай ему от меня привет.

Джейсон выключает связь. Голова его поникла, перед глазами стоят кошмарные видения: длинные пальцы Майкла охватывают груди своей сестры. Розовые соски торчат между ними. Нос к носу зеркально похожие. Касающиеся языки. Нет!.. Но где же они тогда? Его подмывает зайти к 9-й межэтажной бригады, найти Майкла, если он только в самом деле на работе. А может быть, он в какой-нибудь дыре натягивает свою сестру?.. Джейсон бросается ничком на постель, чтобы обдумать своё положение. Он убеждает себя: это ведь совсем неважно, что Микаэла позволяет брату залезать на неё. Он не позволит себе попасть в ловушку обычаев XX века. С другой стороны, это серьёзное отступление от правил – уйти в середине дня, чтобы отдаться. “Если она хочет Майкла, – думает он, – пусть он приходит открыто, как все честные блудники, после полуночи, вместо того чтобы скрываться и подличать. Может быть, она думает, что я буду шокирован, узнав, кто её любовник, и хочет утаить от меня? Но ведь это во сто раз хуже. Это вносит ноту обмана. Старомодное нарушение супружеской верности – тайное свидание. Как убого! Мне бы следовало сказать ей…”

Дверь открывается, и входит Микаэла. Она нагая под полупрозрачной накидкой, и у неё оживлённый растрёпанный вид. Она улыбается Джейсону. За улыбкой он ощущает скрытую неприязнь.

– Ну? – спрашивает он.

– Что?

– Мне странно, что тебя не оказалось дома.

Микаэла хладнокровно сбрасывает накидку и идёт под душ. По тому, как она моется, у Джейсона не остаётся никакого сомнения, что она совсем недавно предавалась блуду. Спустя минуту она говорит:

– Кажется, я немного запоздала? Жаль.

– Ты откуда?

– От Сигмунда Клавера.

Джейсон изумлён, но одновременно чувствует облегчение. “Что это? Блуд днём? По инициативе женщины? Слава богу, это не Майкл. Если только она не врёт”.

– Сигмунд? – переспрашивает он. – Почему Сигмунд?

– Я навестила его. Разве малыши тебе не сказали? У него было сегодня немного свободного времени, вот я и сходила к нему. Я получила бесконечное удовольствие, должна тебе сказать. Первоклассный щелевик. У нас с ним не первый раз, но этот был самым лучшим.

Она выходит из-под душа, хватает двух малышей, раздевает и затягивает их под душ, чтобы выкупать. При этом она не обращает никакого внимания на Джейсона. Он с унынием созерцает её голое гибкое тело. Лекции по монадской сексуальной этике давно уже выветрились из его головы, он обиженно поджимает губы. Усердно подготовив себя к версии кровосмесительной любви, ему не легко переключить себя на восприятие её связи с Сигмундом. “Она бегает за ним? Дневной блуд? Есть ли у неё совесть? Она это делает исключительно мне назло, – говорит он себе. – Чтобы подразнить и рассердить меня. Показать мне, как мало я для неё значу. Она использует секс как оружие против меня… Щеголяет своим запретным времяпровождением с Сигмундом. Но у Сигмунда должно бы быть больше здравого смысла. Человек с таким положением – и нарушает обычаи! Может быть, Микаэла завлекла его? Она это может. Даже Сигмунда. Вот Сучка!”

Тут он замечает, что она смотрит на него, глаза у неё блестят, рот искривлён в злорадной усмешке. Она словно вызывает его на бой.

“Ну уж нет, Микаэла, я не стану играть в эту игру…” И в то время, как она купает малышей, он безмятежно спрашивает:

– А что у нас сегодня на обед?

На следующий день на работе он занялся расшифровкой кубика с записями фильма 1969 года, комедии о двух калифорнийских парах, которые решили поменяться на ночь супругами, а затем обнаружили, что им для этого не хватает решимости.¹⁵15
  Скорее всего, фильм «Боб и Кэрол, Тед и Элис» Пола Мазурски


[Закрыть] Джейсон полностью захвачен фильмом, он увлечён не только видами загородных вилл и ландшафтов, но и абсолютной чуждостью характеров – их показной бравадой, их душевными муками по такому тривиальному поводу – кто с кем переспит, их трусостью в финале. Куда легче ему понять их нервное веселье, когда они экспериментируют с тем, что он называет половой готовностью, так как фильм, в конечном счёте, рассказывает о рассвете психочувствительной эры. Но их сексуальные модели очень уж гротескны. Он просматривает фильм дважды, делая при этом многочисленные заметки. Почему эти люди так скованны? Они боятся нежелательной беременности? Заразной болезни? Нет, удостоверяется он, фильм снят после венерической эры. Может, для них удовольствие и заключается в том, что они боятся? Но чего? Родового наказания за нарушение монополии брака, при этом наблюдается абсолютная тайна? Должно быть, так, заключает Джейсон. Они страшились законов, направленных против внебрачных половых связей. Дыба и тиски для большого пальца, колодки и позорный стул… Тайная слежка… Постыдная истина, вылезающая наружу. В конце концов они отказываются от первоначального намерения и остаются запертыми в клетках своих индивидуальных браков.

Наблюдая их шалости, он вдруг представляет себе Микаэлу в контексте буржуазной морали XX века. Конечно же не застенчивой дурой, вроде этих четверых из фильма. Бесстыдной, вызывающей, бахваляющейся своим визитом к Сигмунду, использующей секс как средство развенчать фаворитизм своего мужа, – обычай, присущий XX веку, далёкий от мира монады. Только тот, кто считает секс товаром потребления, может сделать то, что сделала Микаэла. Она вновь изобрела нарушение супружеской верности и ввела его в обиход в обществе, где сама эта идея не имеет смысла. Гнев Джейсона растёт. Почему из 800 тысяч людей, живущих в монаде 116, именно ему досталась социально больная жена?

“Она понимает, что меня раздражает не её интерес к собственному брату, а то, что она флиртует с ним. Идёт к Сигмунду вместо того, чтобы ждать, когда Сигмунд сам придёт к ней. Развратная варварка! Ну, я ей покажу! Я знаю, как сыграть в её глупой садистской игре!”

Не проработав и пяти часов, он покидает свой кабинет. Лифт подымает его на 787-й этаж. У квартиры Сигмунда и Мэймлон Клавер он внезапно испытывает ужасное головокружение и едва не падает. Его страх так велик, что он почти готов отказаться от своего намерения и уйти. Он борется сам с собой, пытаясь подавить робость. Думает о людях в фильме. Почему же он боится? Ведь Мэймлон – всего лишь ещё одна щель. У него ведь была сотня таких же привлекательных, как она. Но она желанней…

Она может осадить меня парой острот. И всё же я хочу её. Я отказывал себе все эти годы, тогда как Микаэла беззастенчиво бегала к Сигмунду средь бела дня. Сучка! Зачем я страдаю? В монаде не полагается расстраиваться. Я хочу Мэймлон, несмотря ни на что.

И Джейсон толкает дверь.

Квартира Клаверов пуста, только в нише играет младенец.

– Мэймлон… – зовёт он. Голос у него срывается.

Экран вспыхивает, и появляется запрограммированное изображение Мэймлон. “Как она прекрасна!” – поражается Джейсон. Мэймлон с улыбкой говорит:

– Привет! Я ушла на полиритмичные занятия и буду дома в 15:00. Срочные сообщения можно передать мне в Зал соматической самореализации в Шанхае или моему мужу Сигмунду в Луисвиллский центр общественных отношений. Спасибо.

Это почти два часа ожидания. Ему уйти?

Ему не терпится ещё раз взглянуть на её красоту.

– Мэймлон? – произносит он. Она снова появляется на экране. Он пристально разглядывает её. Аристократические черты лица, тёмные загадочные глаза. Самостоятельная женщина, не подвластная демонам. Личность со своим собственным характером, а не, как Микаэла, измученная невротичка, которую швыряют по воле психических ветров.

– Привет! Я ушла на полиритмичные занятия и буду дома в 15:00. Срочные сообщения можно передать…

Джейсон садится и ждёт.

Хотя он уже здесь бывал здесь, его вновь изумляет элегантность квартиры. Богатые портьеры и драпри,¹⁶16
  С фр. draperie, занавеси со складками, из тяжёлой ткани


[Закрыть] изящные предметы искусства. Знаки общественного статуса. Несомненно, Сигмунд скоро поднимется в Луисвилл, и эта роскошь является провозвестником его восхождения к правящей верхушке. Чтобы подавить нетерпение, Джейсон играет с освещением стенных панелей. Рассматривает мебель, программирует все комбинации на аппаратуре для запахов. Сейчас он похож на младенца, воркующего в своей нише. Малыш уже пытается ходить. Второму ребёнку Клавер, должно быть, уже два года. Скоро ли он вернётся домой из детских яслей? Джейсону совсем не улыбается перспектива в напряжённом ожидании Мэймлон развлекать её малышей.

Он настраивает экран на одну из послеполуденных абстрактных передач. Перед подвижным сплетением меняющихся форм и красок он проводит, сгорая от нетерпения, целый час.

14:50. Входит Мэймлон, ведущая за руку малыша. Джейсон с трепетом встаёт, горло у него пересохло. Она одета просто и непритязательно в ниспадающую каскадом белую тунику, и у неё необыкновенно взъерошенный вид. А почему бы и нет? Ведь она провела несколько часов в физических упражнениях, нельзя ожидать, чтобы она была такой же безупречной и блестящей, какой бывала по вечерам.