Текст книги "Мир внутри"

Автор книги: Роберт Сильверберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Хромая, мимо проходит Милча, вся в синяках, по-видимому, освобождённая на сегодня от работы; жители деревни приветствуют её как ни в чём не бывало. Она улыбается и хлопает себя по животу.

Майкл обеспокоен тем, что не видит Арту. Почему она не выпускает его? Он совершенно уверен, что убедил её в том, что он не шпион. И, по крайней мере, в том, что вряд ли ему удалось бы причинить вред коммуне. И тем не менее он в камере, тогда как день уже склоняется к вечеру. А снаружи повсюду занятые люди – потные, загорелые, целеустремлённые.

Майклу видна только часть коммуны: где-то вне поля его зрения должна быть школа, театр, административное здание, склады, ремонтные мастерские. В его памяти оживают картины обряда прошлой ночью. Поистине варварство: дикая музыка, страдания женщины. Но, несмотря на это, он понимает, что думать об этих фермерах как о примитивных существах – заблуждение. Они кажутся ему странными, но их дикость – это только маска, которую они надевают, чтобы отделиться он монадских жителей. Это – сложное, хорошо сбалансированное общество. Такое же сложное, как и его собственное. Они управляют совсем не простыми механизмами. Без сомнения, у них должен быть вычислительный центр, управляющий выращиванием и уборкой урожая, а для этого нужен штат искусных техников. Надо разбираться в агрономических проблемах: в пестицидах, подавляющих сорняки, а также в экологических тонкостях. Ему, Майклу, видна лишь внешняя сторона их жизни.

Уже в конце дня в его камере появляется Арта.

– Скоро ли меня выпустят? – немедленно спрашивает он.

– Ещё не решили, – качает Арта головой. – Я рекомендовала им тебя отпустить. Но некоторые из наших очень подозрительные люди.

– Кого ты имеешь в виду?

– Вождей. Понимаешь, это – старики, с естественным для них недоверием к незнакомцам. Некоторые из них хотят принести тебя в жертву Богу урожая.

– Принести в жертву?

Арта ухмыляется. Сейчас она выглядит менее строгой, почти дружественной. Она на его стороне.

– Это звучит ужасно, правда? При случае наши боги требуют человеческих жизней. А разве не отнимают жизнь в монадах?

– Когда кто-нибудь угрожает стабильности нашего общества, то да, – соглашается он. – Нарушителей законов сбрасывают в Спуск. В камеры сгорания, на дне здания. Их тела превращаются в энергию. Но…

– Значит, вы убиваете ради стабильности общества. Ну и мы иногда поступаем так же. Но не часто. По правде говоря, я не думаю, что тебя убьют. Но это ещё не решено.

– Когда же они решат?

– Может быть, сегодня вечером. Или завтра.

– Разве я представляю какую-нибудь угрозу коммуне?

– А никто этого и не утверждает, – говорит Арта. – Принесение в жертву монадского человека имеет целью увеличение нашего блага. В этом заключается философский смысл, который не так легко объяснить: жители монад являются основными потребителями, и если наш Бог урожая символически поглотит монаду в твоём лице, в лице представителя того общества, из которого ты пришёл, то это будет мистическим подтверждением союза двух обществ, нитью, что связует коммуну с монадой, а монаду с коммуной и… Впрочем, может быть, они забудут о жертвоприношении. Всего лишь один день прошёл после противородового танца, и мы ещё не нуждаемся в священной защите. Я им говорила об этом. Я бы сказала, что твои шансы на освобождение довольно высоки.

– Довольно высоки, – мрачно повторяет за ней Майкл. В его голове проносятся видения отдалённого моря, пепельного конуса Везувия, Иерусалима, мраморного Тадж-Махала. Теперь они так же далеки, как звёзды. Не море, а зловонная камера была ему уготована. Майкл предаётся отчаянию.

Арта пытается его ободрить. Она усаживается на корточках рядом с ним. Глаза её теплы и нежны. От прежней её воинственной резкости не осталось и следа. Кажется, он ей даже нравится. Узнавая его всё больше, она словно бы преодолевает барьер культурных отличий, который делал его раньше таким чужим. То же происходит и с ним. Разделяющее их духовное расстояние уменьшается. Её мир – не его, но он думает, что смог бы приспособиться к некоторым из этих обычаев. Между ними начинает зарождаться близость. Он мужчина, она женщина, в этом вся суть, а всё остальное – форма. И всё же в течение разговора он снова и снова вспоминает о том, как они различны. Он спрашивает её и выясняет, что ей 31 год, что она не замужем. Он ошеломлён. Он говорит ей, что в монаде нет неженатых людей в возрасте свыше двенадцати – тринадцати лет. Почему же она, такая привлекательная, не вышла замуж?

– У нас и так достаточно замужних женщин, – прозвучал ответ. – Мне незачем выходить замуж.

Может быть, она не хочет рожать детей? Нет, не потому. В коммуне уже есть надлежащее количество матерей. А у неё имеются другие занимающие её обязанности.

– Какие?

Она поясняет, что входит в штат коммерческой связи между коммуной и монадами. Вот почему она так хорошо говорит на его языке. Она часто имеет дело с монадами, договариваясь об обмене продуктов на промышленные товары; отправляя обслуживающие механизмы на ремонт, в случае поломки, которую не могут устранить деревенские техники; выполняет и другие подобные поручения.

– Может быть, я даже передавал твои разговоры. Мне приходилось переключать некоторые каналы в блоках уровня закупок. Если я вернусь домой, я буду слушать тебя, Арта.

Её улыбка прелестна. Майкл начинает подозревать, что в этой камере зарождается любовь.

В свою очередь Арта расспрашивает его о монадах. Она ни разу не была внутри монады: все её контакты с монадами проходят по каналам связи. Она просит его описать жилые апартаменты, транспортную систему, лифты и подъёмники, школы, залы для развлечений. Кто готовит пищу? Кто решает, какую профессию должны получить дети? Можно ли переезжать из города в город? Где размещаются всё новые и новые люди? Как монадцы, вынужденные жить в такой тесноте, ухитряются не враждовать друг с другом? Не кажется ли им, что они – узники? Тысячи людей, набитые в здание, словно пчелы в улей, – как они это выносят? А как на них действует спёртый воздух, искусственное освещение, оторванность от мира природы? Нет, для неё непостижима такая жизнь!

И он пытается рассказать ей обо всем. Так, что даже ему самому, сбежавшему из монады, начинает казаться, что он любит её. Он говорит о равновесии, о сбалансированности потребностей и желаний в этой мудро устроенной социальной системе, функционирующей с минимальными трениями и расстройствами; рисует общность жизненного уклада его собственного города и других городов, рассказывает о духе родительства в монадах, о колоссальном механическом мозге в обслуживающем слое, поддерживающем тонкое взаимодействие городских ритмов в полном согласии. Он говорит с таким жаром, что, кажется, монадская система превращается в поэму человеческих отношений, чудо гармонической цивилизации.

Арта кажется очарованной его выспренними словесами. А он продолжает восторженно описывать туалетные удобства, спальные приспособления, экраны и инфотерминалы, системы для регенерации мочи и кала; систему сжигания твёрдых отходов, обслуживающую генераторы, производящие электрическую энергию и аккумулирующие её при избытке тепла; воздушную вентиляцию и циркуляционную систему; сложную социальную градацию различных уровней здания – руководители на одних уровнях, промышленные рабочие – на других, школьники, увеселители, инженеры, компьютерщики и вычислители, администраторы – все по свои уровням. Он описывает комнаты старших и комнаты новобрачных, брачные обычаи, приятную терпимость ближних, как следствие непреложной необходимости выполнения заповедей, направленных против эгоизма.

Арта кивает головой и даже подыскивает слова, когда он оставляет предложение незаконченным, чтобы тут же перейти к следующему. Лицо её вспыхивает от волнения, словно она, захваченная его рассказами, впервые в своей жизни поняла, что вовсе не обязательно считать грубой и античеловеческой скученность сотен тысяч людей в одном строении, в котором они проводят всю свою жизнь. В то же самое время Майкл удивляется, что его не увлекает собственная риторика; речь его звучит как у страстного пропагандиста того образа жизни, насчёт которого у него самого появились серьёзные сомнения. И всё же он продолжает хвалебное описание монады, считая её единственно возможным путём развития человечества. Он описывает целесообразность вертикальных городов, красоту монад, удивительную сложность их построения. Да, конечно, красота есть и вне монады, он с этим согласен; ведь он ушёл, чтобы искать её повсюду, но крайне несправедливо считать монаду чем-то предосудительным. Это – единственное в своём роде решение проблемы кризиса перенаселения, героический ответ на беспримерный вызов.

Рассказывая всё это, Майкл надеется, что этим он расположит к себе Арту, и она станет доступной, эта сильная хладнокровная женщина общины, выросшая под жарким солнцем.

Упоение собственными словами теперь у него преобразуется в сексуальное устремление: он общается с Артой, он завладел её вниманием, они вместе вступают на путь, который ещё вчера никто из них не посчитал бы возможным. Возникшую между ним и ею духовную близость Майкл интерпретирует как зарождающуюся близость физическую. Это естественный эротизм жителя монад: все доступны друг другу в любое время. Любая возникающая близость обязательно завершается прямым содержанием – физической близостью. И Майкл считает разумным и вполне естественным продолжением их общения переход от собеседования к совокуплению. Она так близко. У неё сияют глаза. У неё маленькие груди. Майкл забывает о Микаэле. Он наклоняется к Арте. Его левая рука скользит по её плечам, пальцы ищут и находят грудь. Губами он прижимается к её рту, другой рукой нащупывает на талии единственный секрет её наряда – застёжку. Ещё миг – и она будет обнажена. Тела их сближаются. Опытные пальцы отыскивают путь для его члена. И вдруг…

– Нет! Не надо…

– Ты не думаешь так, Арта, – уговаривает он её, развязав наконец её набедренную повязку. Сжимая маленькую тугую грудь и пытаясь поймать ртом её губы, он шепчет: – Ты слишком напряжена. Надо расслабиться. Расслабься… Любовь благословение… Любовь…

– Прекрати сейчас же! – Голос её звучит резко и сурово, она с силой отталкивает его руки.

Что это? Может, в общине именно так полагается отдаваться мужчине?

Арта хватается за свою повязку, отталкивает Майкла головой, пытается поднять колено. Он охватывает её руками и пробует прижать её к полу, лаская, целуя, бормоча какие-то слова…

– Пусти!!

Для Майкла это – полная неожиданность: женщина изо всех сил сопротивляется мужчине. В монаде её за такое предали бы смерти, но здесь не монада. Да, здесь не монада!

Сопротивление Арты распаляет его: уже несколько дней он без женщины – самый долгий период воздержания, который он помнит; член его выпрямлен и предельно натянут, желание доводит его до исступления. Никакие ухищрения ей не помогут, он хочет войти в неё и войдёт, как только совладает с нею.

– Арта… Арта, Арта, – мычит он, ощущая её тело, распятое под ним. Повязки уже нет, перед его глазами мелькают стройные ляжки, соединённые треугольником волос каштанового цвета, и плоский девичий, не знавший ребёнка, живот. Если б ему только как-нибудь снять с себя свои одежды, пока он удерживает её под собой. А борется она, как дьявол. Хорошо ещё, что она пришла без оружия. Арта тяжело и часто дышит, дико и суматошливо колотя Майкла кулаками. На его разбитых губах солёный вкус крови. Он смотрит ей в глаза и пугается её сурового, полного ненависти взгляда. Но чем сильнее она сопротивляется, тем сильнее он желает её. Дикарка! Если бы она вот так отдавалась? А она вдруг начинает плакать. Он приникает к её рту губами, её зубы пытаются укусить его, ногтями она царапает его спину. Она удивительно сильна.

– Ариа, – умоляет он. – Не надо так… Это безумие. Если бы только…

– Животное!

– Позволь мне показать, как я люблю…

– Кретин!

Её колено бьёт ему в промежность. Он изворачивается, уклоняясь от удара, но она каким-то образом ухитряется попасть. Это уже не игра. Если он хочет овладеть ею, он должен сломить её сопротивление, лишить её подвижности. А что потом? Изнасиловать бессознательную женщину? Нет! Так нельзя!

Вожделение Майкла вдруг утихает. Он скатывается с неё и становится на колени у окна, глядя в пол и тяжело дыша. Ну что ж, иди, скажи старикам, что я хотел с тобой сделать. Скорми меня своему богу.

Арта, нагая, стоит над ним и угрюмо надевает свою повязку. Он слышит её хриплое дыхание.

– В монаде, – говорит он, – считается крайне непристойным отказать в этом мужчине, – его голос дрожит от стыда. – Я был прельщён тобой, Арта. И я думал, что тебя влечёт ко мне. А потом мне было уже трудно остановиться.

– Какие вы, должно быть, все животные!

Майкл боится встретиться с ней глазами:

– В какой-то степени это так. Мы не можем позволять нарастать возбудительным ситуациям, поэтому в монаде нет места конфликтам. У вас всё иначе?

– Да.

– Ты можешь простить меня?

– Мы совокупляемся только с теми, кого мы любим, – говорит она. – Мы не отдаёмся первому встречному. У нас это не просто: существует определённый ритуал сближения, потом вступают в брак. Откуда тебе это было знать?

– И правда, откуда?

Голос её гневно и раздражённо хлещет, как кнут:

– Нам было так хорошо! Зачем тебе вздумалось трогать меня?

– Сам не знаю. Нас было двое, мы были одни – и я чувствовал, как меня всё больше влечёт к тебе… это было так естественно…

– Было так естественно пытаться изнасиловать меня!

– Но ведь я вовремя остановился…

Ехидный смешок.

– Это ты называешь – остановиться? И – вовремя?

– У нас женщины никогда не сопротивляются, Арта. Я думал, ты играешь со мной. Я не понял, что ты отказываешь мне. – Теперь он решается взглянуть на неё. В её глазах растерянность, понимание и сожаление. – Это произошло по недомыслию, Арта! Давай вернём всё так, как было полчаса назад, и попытаемся начать сначала?

– Я не могу забыть ощущения твоих рук на моём теле. Я не могу забыть, как ты раздел меня.

– Не сердись! Попробуй взглянуть на это с моей точки зрения. Между нами бездна: различные взгляды, несхожая практика. Я…

Она медленно качает головой. Никакой надежды на прощение.

– Арта…

Она уходит. Он остаётся один в сумерках. Часом позже ему приносят обед. Пока он ест, не чувствуя вкуса пищи и пестуя свою горечь, спускается ночь. Майкла гнетёт стыд, хотя он пытается уверить себя, что не всё ещё потеряно. Что делать – столкновение несовместимых культур! Для него это было так естественно, вполне естественно. Он думает о том, как близки они стали перед тем, как это случилось. Очень жаль, что так вышло.

4

Несколько часов спустя после восхода солнца на площади начали складывать новый костёр. Он угрюмо следит за приготовлениями. Значит, она пошла к деревенским старостам и рассказала им всё. Ей нанесено оскорбление, они утешают её, обещают отомстить. Теперь они наверняка принесут его в жертву своим богам. Это последняя ночь его жизни. Вся суетность его существования сошлась в этом дне. Никто здесь не предоставит ему последнего желания. Он умрёт вдали от дома, без обряда очищения, такой молодой, полный несбывшихся желаний. Так и умрёт, не повидав моря.

А что там сейчас? К костру подкатывает гигантская уборочная машина – огромное чудище ростом в пять метров, с восемью длинными руками, шестью многосуставчатыми ногами и широкой пастью. Его полированная металлическая шкура отражает ликующие красные языки огня. Могущественный идол. Молох. Баал. В своём воображении он видит себя, уносимого вверх огромными металлическими пальцами. Голова его приближается к пасти чудовища. В ритмичном безумии молятся жители деревни. Он видит опухшую от побоев Милчу, поющую псалмы в его смертный час. А вот холодная как лёд Арта, радующаяся своей победе. Её честь восстановлена. Монотонно поют жрецы. Пожалуйста, не надо! Не надо!

А может быть, всё будет не так? Ведь прошлой ночью был очищающий обряд, а он подумал, что они мучают беременную. На самом же деле её удостоили самой высокой чести. Да, но какой зловещий вид у этой машины!

Площадь уже заполнена жителями. Близится роковая минута…

“Послушай, Арта, это же было простое недоразумение! Я подумал, что ты тоже возжелала меня. Я действовал так, как принято в нашем обществе, разве ты этого не поняла? Для нас секс не такая уж серьёзная и сложная вещь. Вроде обмена улыбками или пожатием рук. Если двое людей вместе и есть влечение, то они совокупляются. Почему бы и не сделать это? Ведь я только хотел доставить тебе удовольствие, правда, правда! Нам было так хорошо вместе”.

Нарастает звук барабанов. Доносятся ужасные, безмотивные и скрежещущие завывания духовых инструментов. Начинается оргия танцев. Спаси меня, Господи. Вот жрецы и жрицы в своих кошмарных масках. Да, тут полный порядок. И я сегодня – центральная фигура в этом действе. Спаси меня, Господи, я хочу жить!

Проходит час, сцены на площади становятся всё безумнее, но никто не приходит за ним. Может, снова он чего-то не понял? Может, сегодняшний ритуал касается его так же мало, как и тот, прошлой ночью?

У дверей его камеры вдруг возникают звуки шагов. Слышно, как открывается замок. Это жрецы идут за ним. Майкл подбадривает себя, надеясь на безболезненный конец. Умереть метафорической смертью, став мистической нитью, связующей общину с монадой, – такая судьба кажется ему невозможной и нереальной. Но всё за то, что его постигает именно эта судьба.

Дверь открывается. В камеру входит Арта. Она быстро закрывает дверь и прижимается к ней спиной. Единственное освещение в камере – неверный свет костра, проникающий сквозь окно. Лицо Арты строгое и напряжённое. На этот раз она с оружием. Значит, дело плохо.

– Арта! Я…

– Тсс! Если хочешь жить, говори потише.

– Что там происходит?

– Подготавливается жертвоприношение Богу урожая.

– Меня?

– Тебя.

– Ты им сказала, что я пытался изнасиловать тебя! И вот теперь последует наказание. Пусть так! Это несправедливо, но разве можно здесь ожидать справедливости?

– Я не говорила им ничего. Они приняли это решение на закате солнца. Я тут ни при чём.

Голос её звучит искренне. Он удивляется, а она меж тем продолжает.

– Они поставят тебя перед Богом в полночь. Сейчас они молят его, чтобы он соблаговолил принять жертву. Это длинная молитва. – Арта с опаской проходит мимо Майкла, будто ожидая, что он снова набросится на неё, и глядит в окно. Потом поворачивается к Майклу. – Очень хорошо. Никто не заметит. Иди за мной, да только тихо, смотри! Если нас с тобой схватят, я убью тебя и скажу, что ты пытался убежать. Иначе мне несдобровать. Идём!

– Куда?

– Идём! – Требовательный шёпот гонит его из камеры. Он покорно следует за ней по лабиринтам переходов, по сырым подземным камерам, по узким туннелям, чуть шире туловища человека. Наконец они выходят наружу. Он вздрагивает от ночного прохладного воздуха. С площади по ту сторону здания доносятся музыка и пение. Арта выбегает в пространство между двумя домами, озирается по сторонам и знаками подзывает Майкла. Короткими и быстрыми перебежками они достигают внешнего края деревни. Он оборачивается: отсюда он может ещё видеть костёр, идола и, будто крошечные танцующие фигурки, людей на фоне огня. Перед ним простираются поля, над ним – серебряный полумесяц луны и сверкающая россыпь звёзд. Вдруг невдалеке раздаётся какой-то звук. Арта обнимает его и дёргает вниз, под ветки кустов. Тело её прижато к нему – кончики её грудей жгут его, как огненные пики. Но он не смеет ни двинуться, ни заговорить. Кто-то проходит мимо – может быть, часовой. У него широкая спина и толстая шея. Арта, замирая от страха, схватила Майкла за запястья, удерживая его внизу. Часовой исчезает из виду. Арта подымается и кивком показывает, что путь свободен. Они проскальзывают в поля, между рядами высоких, усеянных листьями растений. Минут десять они быстро шагают в сторону от деревни. Майкл, не привычный к ходьбе, хватает ртом воздух. Наконец Арта останавливается. Костёр кажется отсюда крошечным пятном света, а пения уже не слышно – его заглушает стрекот насекомых.

– Отсюда ты пойдёшь сам, – говорит Арта. – Я должна вернуться. Если меня долго не будет, меня станут подозревать.

– Почему ты отпускаешь меня?

– Потому что я была несправедлива к тебе, – говорит она, силясь улыбнуться. – Тебя тянуло ко мне. Ты не мог знать нашего отношения к таким вещам. Я была жестока, я была полна ненависти – а ты всего лишь хотел доказать свою любовь. Мне жаль, что так получилось… Иди!

– Если бы я мог сказать, как я благодарен тебе…

Его рука слегка касается её руки. Он чувствует её трепет – желание или отвращение? С внезапной решимостью он притягивает её в свои объятия. Сначала она упрямится, но тут же расслабляется. Губы прильнули к губам. Пальцами рук он ощущает её обнажённую мускулистую спину. Живот её касается его живота, и перед Майклом проносится сладострастное видение: Арта восторженно падает на землю, опрокидывая его на себя и впуская его в себя; союз их тел образует ту метафорическую связь между монадой и общиной, которую старейшины хотели укрепить его кровью. Но нет. Совокупления в поле, залитом лунным светом, не произойдёт. Арта живёт по своим законам.

За те несколько секунд, пока эти мысли пронеслись в его мозгу, Арта, видимо, отбросила возможность страстного прощания, выскользнула из его объятий, прервав момент сближения раньше, чем Майкл смог истолковать его как её капитуляцию. В темноте глаза её сияют любовью.

– Теперь иди, – шепчет она, поворачивается и пробегает несколько шагов по направлению к деревни. Затем снова оборачивается, делает руками жесты, словно пытается подтолкнуть его в другую строну.

– Иди, иди! Ну почему ты стоишь?

Неверными шагами он спешит сквозь залитую лунным серебром ночь, спотыкаясь и подпрыгивая. Он не стремится выбирать безопасный путь между рядами растений: второпях он мнёт и ломает растения, оставляя за собой полосу разрушений, по которой его с наступлением рассвета легко можно будет обнаружить. Он понимает, что до утра должен уйти с территории общины. Как только в воздухе появится посевообрызгиватели, они легко обнаружат его и вернут назад, чтобы скормить Молоху. А может быть, они вышлют разбрызгиватели ночью, как только обнаружат его бегство? Видят ли их жёлтые глаза в темноте? Он останавливается и прислушивается: не слышно пока этих ужасных жужжащих звуков. Но ведь его могут выследить обрабатывающие машины. Надо торопиться. Если он сумеет к утру выбраться за пределы коммуны, то окажется в безопасности.

Куда же ему идти?

Теперь есть только одно место назначения. На горизонте он видит внушающие благоговение колонны Чипиттских монад – около десятка башен, сверкающих тысячами своих окон. Отсюда не различимы окна разных залов, но Майкл угадывает их по узорам включаемого и выключаемого света. Там сейчас середина вечера. Концерты, соматические соревнования, бурные состязания – все вечерние развлечения в полном разгаре. Стэсин сидит дома в слезах и тревоге. Давно ли он ушёл? Дня два – три. Плачут дети. Микаэла совсем потеряла голову и, возможно, рассорилась с Джейсоном, чтобы выпустить пар. А он – здесь, за много-много километров от них. Он убежал от мира идолов и кровавых обрядов, языческих танцев, неподатливых и неплодоносящих женщин. На его обуви и одежде грязь, прилипшая сухая трава. Должно быть, он выглядит ужасно и нехорошо пахнет. Он уже столько дней не был в душе! Один бог знает, какие бактерии внедрились в его организм! Отчаянно болят мускулы, одолевает усталость. Язык шершавый, в горле дерёт, как наждаком. Все запахи перебивает запах собственного пота. Майклу представляется, что от частого пребывания на солнце и на ветру его кожа лопается.

Какое там море? Какой Везувий? Какой там Тадж-Махал?

В другой раз! Он готов признать своё поражение. Он ушёл так далеко, насколько отважился, и пробыл вне дома так долго, сколько смог; теперь он всей душой хочет вернуться. В конце концов, природа берёт своё и среда побеждает генетику.

Приключение состоялось, когда-нибудь, бог даст, у него будет другое. Его фантазия пересекает континент, скользит от общины к общине, все они покинуты жителями – слишком уж много идолов с полированными челюстями ждёт его в обитаемых общинах, а он не всегда будет настолько удачлив, чтобы в каждой деревне встречать Арту. Значит – домой!

Проходит ещё час, и страх его убывает – никто и ничто не преследует его. Майкл шагает всё дальше и дальше, постепенно включаясь в равномерный, механический ритм ходьбы и направляясь к громадной башне монады.

Он не представляет себе, сколько сейчас времени, наверное, где-то за полночь. Луна уже прошла по небу большой путь, и, по мере того как люди расходятся по спальням, огни монад затухают. Теперь там бродят одни блудники. Может быть, Сигмунд Клавер из Шанхая спускается навестить Микаэлу, а Джейсон направляется к своим грубым возлюбленным из Варшавы или Праги.

Ещё несколько часов, предполагает Майкл, и он будет дома. До общины он добирался неполный день, причём не спеша; значит, ходьба по прямой не займёт больше времени.

Кругом всё тихо. Звёздное небо чарует своей магической красотой, и Майкл теперь почти сожалеет о своём решении вернуться в монаду. Под хрустальным небом он вновь подпадает под волшебное очарование природы.

Примерно через четыре часа ходьбы он останавливается, чтобы искупаться в ирригационном канале. Вода не так хорошо очищает кожу, как ультразвуковой душ, но по крайней мере он смыл с себя трехдневную пыль и грязь. Бодрый и освежённый, он вновь пускается в путь.

Его приключение уже становится фактом истории; он как бы помещает его в капсулу и делает его более рельефным, приукрашивая хорошее и стирая плохое. Как хорошо, что он решился это проделать! Как чудесно вдыхать предрассветный воздух, туман, ощутить землю под ногами! Даже его плен кажется ему теперь скорее волнующим, чем опасным приключением. Чего стоит одно только зрелище противородного танца! А внезапно вспыхнувшая и неутомленная страсть к Арте, их яростная борьба и романтическое примирение! А широко разинутые челюсти идола и страх смерти! А бегство в ночи!.. Кто ещё из монады прошёл через такое?

Этот припадок самовосхваления придаёт ему сил, и он с новой энергией идёт через нескончаемые поля общины. Однако расстояние до монад словно бы не сокращается. Что это? Оптический обман? К своей ли он направляется монаде? Было бы очень печально выйти к созвездию у 140-й или у 145-й монады. В этом случае он пройдёт по гипотенузе, а потом ему придётся тащиться ещё по катету. Но Майкл не знает, где какая монада, он просто бредёт наугад.

Исчезает луна. Гаснут звёзды. Подкрадывается рассвет.

Наконец Майкл достигает зоны пустующих земель между краем общины и Чипиттским созвездием. Ноги у него подкашиваются, но он делает над собой усилие. Он теперь так близко к зданиям, что они кажутся висящими в воздухе безо всякой опоры. Впереди – геометрически правильная сетка садов. Неторопливо идут по своим делам роботы-садовники. Навстречу первому свету дня раскрываются чашечки цветов. Лёгкий бриз разносит их благоухание. Домой, к Стэсин, Микаэле! Надо немного отдохнуть, прежде чем войти внутрь. И придумать правдоподобное объяснение.

Какое же из зданий 116-я монада?

Башни не имеют номеров: те, кто живёт внутри, знают, где они живут.

Шатаясь от усталости, Майкл приближается к ближайшему зданию. Его фасад сияет тысячью этажей, освещённых лучами рассвета. И на каждом этаже бесчисленные крохотные каморки. А под зданием его подземные корни: энергетические станции, перерабатывающие заводы, компьютеры – скрытые от посторонних глаз чудеса, дающие монаде жизнь. И над всем этим, как некий гигантский плод, поднимается корпус здания, поражающий сложностью и запутанностью построения – городская монада. Среди сотен тысяч переплетённых жизней – художники и учёные, музыканты и скульпторы, сварщики и уборщики.

Глаза у Майкла увлажнились. Домой! Он хочет домой! Майкл подходит к шлюзу. Поднимает вверх запястье с браслетом, показывает его. Компьютер обязан выполнить его запрос.

– Если это монада 116, открой! Я – Майкл Стэйтлер.

Ничего не происходит. Объективы исследуют Майкла, но ответа нет.

– Какое это здание? – спрашивает он.

Молчание.

– Живей! – поторапливает Майкл. – Скажи мне, где я?

Голос из невидимого динамика произносит:

– Это 123-я монада Чипиттского созвездия.

Надо же! 123-я! Так далеко от дома!

Ему ничего не остаётся, как идти дальше. Солнце уже над горизонтом и быстро превращается из красного в золотое. Если там восток, то где же монада 116? Он безуспешно пытается что-то высчитать усталым мозгом. Куда идти? Он бредёт по бесконечным садам, отделяющим 123-ю монаду от ближайшего здания, и справляется у динамика в шлюзе. Узнав, что это монада 122, Майкл отправляется дальше.

Здания стоят по длинной диагонали так, чтобы ни одно из них не затеняло другое. Майкл движется от центра созвездия, отсчитывая пройденные здания. Солнце подымается всё выше и выше. От голода и усталости у Майкла кружится голова. Вот и 116-я монада! Что, если он ошибся в счёте, и шлюз не откроется?!

Шлюз открывается, как только Майкл показывает пропуск. Майкл по ступенькам входит в него и ждёт, когда дверь закроется за ним. Теперь должна открыться внутренняя дверь. Он в нетерпении. Ну же!

– Почему ты не открываешься? – спрашивает он. – Вот, смотри! Исследуй! – он поднимает пропуск. Наверное, это какая-то обеззараживающая процедура. Но вот наконец дверь открывается. В глаза ему бьёт ослепительный свет.

– Стоять на месте! Не пробуйте покинуть вход! – холодный металлический голос пригвождает Майкла к тому месту, где он стоит.

Часто моргая, Майкл делает полшага вперёд, затем, сообразив, что это может быть нежелательно, останавливается. Сладко пахнущее облако окутывает его – его обрызгивают каким-то составом, чем-то быстро твердеющим, образующим надёжный обездвиживающий кокон. Свет слабеет. Становятся видны фигуры, загораживающие проход:… три, четыре, пять. Полиция!

– Майкл Стэйтлер? – спрашивает один из них.

– У меня пропуск, – неуверенно отвечает он.

– Вы арестованы за изменение программы, за недозволенный уход из здания и за сокрытие антиобщественных тенденций. Приказано по возвращении в здание немедленно лишить подвижности. Окончательный приговор – уничтожение.

– Подождите! У меня ведь есть право апеллировать!

– Дело уже рассмотрено окончательно и передано нам для исполнения, – голос полицейского звучит неумолимо. Теперь они окружили его со всех сторон, а он не может двигаться, запечатанный твердеющей жидкостью.