Текст книги "Мир внутри"

Автор книги: Роберт Сильверберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

– Похоже, что вы устали, – говорит Маттерн.

– День был тяжёлый, но очень интересный.

– Это было настоящее путешествие, не правда ли?

Маттерн тоже устал. Они посетили почти 30 различных этажей; он показал Гортману городские советы, родильные дома, дома религиозных культов, конторы. Завтра их ждёт ещё более долгая экспедиция. Городская монада 116 является обществом сложным и дифференцированным. И очень счастливым, мысленно утверждает он. Иногда случаются мелкие инциденты, однако мы счастливы. Дети идут спать, нежно целуя на прощанье мамочку, папочку и гостя. Они бегут к своим кроваткам – маленькие, голенькие, симпатичные домовые. Свет автоматически убывает.

Маттерн подавлен. Происшествие на 108-м этаже испортило ему так удачно начавшийся день. Несмотря на это, он уверен, что ему удалось показать Гортману внутреннюю гармонию и спаянность жизни монады. А сейчас он позволит испытать гостю один из методов минимизации межчеловеческих конфликтов, таких разрушительных для монадского общества. Маттерн встаёт.

– Наступило время ночных прогулок, – объясняет он. – Я ухожу. А вы останетесь здесь… с Принципессой.

Он отдаёт себе отчёт, что в такой ситуации гость почувствует хоть немного обособленности. Гортман же немного смущён.

– К делу, – говорит Маттерн. – Наслаждайтесь. Здесь никто никому не отказывает в праве на счастье. Истребляем эгоистов в зародыше. Пожалуйста! Что моё, то твоё! Ты согласна со мной, Принципесса?

– Конечно, – отвечает жена.

Маттерн выходит из комнаты, быстро идёт по коридору, входит в лифт и спускается на 770-й этаж. Когда он выходит из лифта, он слышит какие-то гневные крики и цепенеет в боязни, что снова впутается в какую-нибудь паскудную историю, но, к счастью, никто не появляется. Он идёт дальше. Он проходит мимо чёрных дверей Спуска и внезапно ловит себя на том, где он сейчас находится. И тут же, без предупреждения, из уголков памяти выплывает лицо его старшего брата Джефри, недовольного злодея и эгоиста, который полетел вниз, в этот самый Спуск; Джефри, того самого, который не хотел приспособиться и которого нужно было бросить в Спуск. Маттерну делается дурно, и он в смятении хватается за первую попавшуюся ручку двери, чтобы не упасть.

Дверь открывается. Маттерн входит. Он ещё никогда не блудил на этом этаже. В кроватках спят пятеро детей, на платформе мужчина и женщина – оба младше Маттерна. Маттерн раздевается и ложится рядом с женщиной. Он трогает её ляжки, потом груди. Женщина открывает глаза, и Маттерн говорит:

– Привет. Я Чарльз Маттерн с 799-го этажа.

– Гина Бурка, – отвечает молодая женщина. – А это мой муж, Ленни.

Ленни просыпается, замечает Маттерна, кивает головой, поворачивается на другой бок и снова засыпает. Маттерн дрожит от охватившего его желания и стонет от наслаждения в ту минуту, когда он полностью входит в неё. “Благослови Бог”, – думает он. Это был поистине счастливый день в 2381 году. И вот он уже кончился.

Часть вторая ⁵5
  Оригинальный рассказ In the Beginning впервые опубликован в 1970 году и далее вошёл в состав романа как вторая часть, но в изначальном русском переводе вообще был пропущен. Название рассказа, вероятно, отсылает к Бытию 1:1 (“В начале сотворил Бог небо и землю”)


[Закрыть]

 Город Чикаго ограничен с севера Шанхаем, а с юга – Эдинбургом. В настоящее время в Чикаго проживает 37 402 человека, и город переживает лёгкий демографический кризис, который придётся разрешить обычным способом. Главная профессия здесь – инженерное дело. Выше, в Шанхае, живут преимущественно учёные; ниже, в Эдинбурге, сосредоточены компьютерщики.

Аурея Холстон родилась в Чикаго в 2368 году и всю жизнь прожила здесь. Сейчас Аурее четырнадцать лет. Её мужу Мемнону почти пятнадцать. Они женаты без малого два года. Бог не благословил их детьми. Мемнон побывал во всём здании, тогда как Аурея почти никогда не покидала Чикаго. Однажды она ездила к специалисту по бесплодию, старой повитухе в Праге, а однажды поднялась в Луисвилл, где живёт её могущественный дядя, городской администратор. Много раз они с Мемноном навещали квартиру их друга Сигмунда Клавера в Шанхае. Вот, собственно, и вся часть здания, которую ей довелось увидеть. Аурее не особенно хочется путешествовать. Она очень любит свой город.

Чикаго занимает этажи с 721-го по 760-й городской монады 116. Мемнон и Аурея Холстоны живут в общежитии для бездетных молодых супружеских пар на 735-м этаже. Сейчас в общежитии обитают тридцать одна пара – на восемь больше положенного.

– Скоро начнётся прореживание, – говорит Мемнон. – Мы уже распираем общежитие по швам. Кому-то придётся уехать.

– Многим? – спрашивает Аурея.

– По три пары отсюда, по пять оттуда – понемногу из каждого общежития. Полагаю, из монады 116 переселят около двух тысяч пар. В прошлый раз проредили примерно столько.

Аурея содрогается.

– А куда они поедут?

– Мне сказали, что новая монада почти готова. Номер 158.

Её душу захлёстывают жалость и ужас.

– Как страшно, когда тебя отправляют куда-то ещё! Мемнон, нас ведь не заставят уехать отсюда?

– Конечно нет. Слава Богу, мы люди ценные! У меня квалификационный рейтинг…

– Но у нас нет детей. Таких отправляют первыми, разве нет?

– Бог скоро благословит нас.

Мемнон заключает её в объятия. Он сильный, высокий и худощавый, с волнистыми алыми волосами и напряжённым, серьёзным выражением лица. Рядом с ним Аурея чувствует себя слабой и хрупкой, хотя на самом деле она крепкая и гибкая. Золотистые волосы на её макушке постепенно приобретают более насыщенный оттенок. Глаза у неё бледно-зелёные. Грудь полная, бёдра широкие. Сигмунд Клавер говорит, что она похожа на богиню материнства. Большинство мужчин желают её, и ночные гости часто приходят разделить с ней спальную платформу. И всё же она остаётся бесплодной. В последнее время это стало для неё особенно болезненной темой. Ирония её неиспользованной пышной красоты от неё не ускользает.

Мемнон отпускает её, и она устало идёт по общежитию. Это длинная узкая комната, огибающая под прямым углом центральное служебное ядро монады. Её стены сияют меняющимися инкрустированными узорами синего, золотого и зелёного цветов. Пол покрывают ряды спальных платформ – одни сдуты, другие заняты. Мебель сурова и проста, а освещение, хотя свет непрямым образом рассеивается по всей площади пола и потолка, почти резкое. На восточной стене установлены несколько экранов-визоров и три инфотерминала. Здесь есть пять зон для отправления естественных надобностей, три общие зоны отдыха, две станции очистки и две зоны уединения.

По негласному обычаю в этом общежитии защитные экраны уединения никогда не включают. Всё, что человек делает, он делает на глазах у остальных. Полная доступность каждого человека для всех остальных – единственное правило, благодаря которому цивилизация монады может существовать, а в таком заполненном жилом помещении это правило тем более жизненно необходимо.

Аурея останавливается у величественного окна в западном конце общежития и смотрит наружу. Начинается закат. Напротив великолепная громада городской монады 117 окрашивается золотисто-красным светом. Аурея взглядом прослеживает ствол огромной башни – от посадочной площадки на самой её вершине, на тысячном этаже, вниз до широкой середины здания. Под таким углом ей не видно, что происходит значительно ниже четырёхсотого этажа соседнего сооружения.

Каково это – жить в монаде 117? – думает она. Или в 115-й, или в 110-й, или в 140-й? Она никогда не покидала монаду, в которой родилась. До самого горизонта вокруг неё раскинулись башни созвездия Чипиттс – пятьдесят могучих бетонных громад, каждая высотой в три километра, каждая представляющая собой самостоятельную единицу, вмещающую около восьмисот тысяч человеческих существ.

В монаде 117, говорит себе Аурея, есть люди, совсем такие же, как мы. Они ходят, разговаривают, одеваются, думают, любят – точно так же, как мы. Монада 117 – не другой мир. Это всего лишь соседнее здание. Мы не уникальны. Мы не уникальны. Мы не уникальны.

Её охватывает страх.

– Мемнон, – хрипло говорит она, – когда придёт время прореживания, нас отправят в монаду 158.

Сигмунд Клавер – один из счастливчиков. Его плодовитость обеспечила ему незыблемое положение в монаде 116. Его статус вне опасности.

Хотя Сигмунду едва исполнилось четырнадцать, у него уже двое детей. Сына зовут Янус, а новорождённую дочь назвали Персефоной. Сигмунд живёт в красивой пятидесятиметровой квартире на 787-м этаже, немного выше середины Шанхая. Он специализируется на теории городского управления и, несмотря на юный возраст, уже проводит значительную часть времени в качестве консультанта администраторов Луисвилла. Он невысок, изящно сложен, довольно силён, с крупной головой и густыми вьющимися волосами. В детстве он жил в Чикаго и был одним из ближайших друзей Мемнона. Они и теперь часто встречаются; то, что сейчас они живут в разных городах, ничуть не мешает их дружбе.

Когда Холстоны встречаются с Клаверами, встречи всегда проходят в квартире Сигмунда. Клаверы никогда не спускаются в Чикаго навестить Аурею и Мемнона. Сигмунд утверждает, что в этом нет никакого снобизма.

– Зачем нам вчетвером сидеть в шумном общежитии, – спрашивает он, – если мы можем с комфортом собраться в уединении моей квартиры?

Аурее эта позиция кажется подозрительной. Жителям монады вообще-то не полагается придавать такое значение уединению. Неужели общежитие недостаточно хорошо для Сигмунда Клавера?

Когда-то Сигмунд жил в том же общежитии, что Аурея и Мемнон. Это было два года назад, когда все они только поженились. Несколько раз в те давние дни Аурея отдавалась Сигмунду. Его внимание льстило ей. Но очень скоро жена Сигмунда забеременела, благодаря чему Клаверы получили право подать заявку на собственную квартиру, а успехи Сигмунда в профессии позволили ему найти место в Шанхае. С тех пор как он покинул общежитие, Аурея больше не делила с ним свою спальную платформу. Её это огорчает: ей нравились объятия Сигмунда, – но сделать тут почти ничего нельзя. Вероятность того, что он придёт к ней как ночной блудник, невелика. В настоящее время сексуальные отношения между жителями разных городов считаются неприличными, и Сигмунд следует обычаю. Он может совершать ночные визиты в городах, расположенных выше его собственного, но вряд ли станет спускаться ниже.

Теперь Сигмунд, очевидно, предназначен для более высокого положения. Мемнон говорит, что к семнадцати годам он будет уже не специалистом по теории городского управления, а настоящим администратором и поселится в высоком Луисвилле. Уже сейчас Сигмунд проводит много времени с руководителями монады. И, как слышала Аурея, с их жёнами тоже.

Он превосходный хозяин. В его квартире тепло и уютно, а две стены сверкают панелями из одного из новых декоративных материалов. Материал издаёт мягкое гудение, настроенное на выбранный хозяином спектральный рисунок. Сегодня вечером Сигмунд почти довёл панели до ультрафиолетового диапазона, а звуковое излучение настроил почти на ультразвук; результат напрягает чувства, подталкивая их к предельной восприимчивости, – возбуждающий вызов.

Сигмунд также обладает безупречным вкусом в обращении с ароматическими отверстиями комнаты: воздух наполнен жасмином и гиацинтом.

– Хотите немного встряхнина? – спрашивает он. – Только что с Венеры. Очень благословенная вещь.

Аурея и Мемнон улыбаются и кивают. Сигмунд наполняет большую рифлёную серебряную чашу дорогой мерцающей жидкостью и ставит её на столик-пьедестал. Одно прикосновение к ножной педали – и столик поднимается на высоту ста пятидесяти сантиметров.

– Мэймлон? – говорит он. – Присоединишься к нам?

Жена Сигмунда помещает младенца в детскую нишу возле спальной платформы и подходит к гостям. Мэймлон Клавер довольно высока, смугла, с тёмными волосами; её элегантная красота имеет какой-то измождённый оттенок. Высокий лоб, выступающие скулы, острый подбородок; глаза – живые, блестящие, широко расставленные – кажутся почти слишком большими, слишком властными на её бледном, сужающемся к подбородку лице.

Утонченность красоты Мэймлон заставляет Аурею испытывать неловкость из-за собственных мягких черт лица: курносого носа, округлых щёк, полных губ, лёгкой россыпи веснушек на золотисто-коричневой коже. Мэймлон – самая старшая в комнате, ей почти шестнадцать. Груди у неё налились молоком; после родов прошло всего одиннадцать дней, и она кормит ребёнка грудью.

Аурея никогда не встречала никого другого, кто решил бы кормить грудью. Впрочем, Мэймлон всегда была не такой, как все. Жена Сигмунда до сих пор немного пугает Аурею – такая холодная, такая уверенная в себе, такая зрелая. И такая страстная. Когда Аурее было двенадцать и она только стала невестой, её сон снова и снова нарушали крики экстаза Мэймлон, эхом разносившиеся по всему общежитию.

Теперь Мэймлон наклоняется и касается губами чаши со встряхнином. Все четверо пьют одновременно. На губах Ауреи танцуют крошечные пузырьки. Аромат кружит ей голову. Она заглядывает в глубину чаши и видит, как возникают и распадаются абстрактные узоры.

Встряхнин немного опьяняет, вызывает лёгкие галлюцинации; он обостряет зрение и подавляет внутреннее беспокойство. Его получают в некоторых мускусных болотах в низинах Венеры; порция, предложенная Сигмундом, содержит миллиарды инопланетных микроорганизмов, которые продолжают брожение и деление даже в процессе переваривания и усвоения. Аурея чувствует, как они распространяются по её телу, завладевая лёгкими, яичниками, печенью. От них её губы становятся скользкими. Они освобождают её от печалей.

Но кайф одновременно оказывается и спадом: пережив первые, наполненные видениями мгновения, она выходит из них умиротворённой и покорной. Ложное счастье овладевает ею, пока последние завитки цвета скользят за её веками и исчезают.

После ритуала питья они разговаривают. Сигмунд и Мемнон обсуждают мировые события: новые монады, сельскохозяйственную статистику, слухи о распространяющейся зоне дезурбанизированной жизни за пределами коммун и тому подобное. Мэймлон показывает Аурее ребёнка. Девочка лежит в детской нише,  пускает слюни, булькает, тихонько агукает.

Аурея говорит:

– Наверное, какое облегчение – больше не носить её в себе!

– Да, приятно снова видеть свои ноги, – говорит Мэймлон.

– А тяжело ли быть беременной?

– Есть свои неудобства.

– Растяжение? Как можно так раздуться и выносить это? Кожа вот-вот лопнет. – Аурея вздрагивает. – И всё внутри тела смещается, перетасовывается. Почки упираются в лёгкие – вот как я себе это представляю. Прости. Наверно, преувеличиваю. Я ведь на самом деле не знаю.

– Не так уж плохо, – отвечает Мэймлон. – Хотя, конечно, странно и немного тягостно. Но есть и светлые стороны. Сам момент родов…

– Это очень больно? – спрашивает Аурея. – Я представляю, что да. Что-то такое большое, рвущееся сквозь тело, выскакивающее прямо из…

– Восхитительно, блаженно. Вся нервная система просыпается. Ребёнок, выходящий наружу, – это как мужчина, входящий внутрь, только в двадцать раз слаще. Этого не описать. Нужно пережить самой.

– Хоть бы и мне, – говорит Аурея, уныло, ловя последние крупицы своего кайфа. Она просовывает руку в детскую нишу, чтобы коснуться ребёнка Мэймлон. Быстрый ионный импульс очищает кожу, прежде чем пальцы коснутся пухлой щёчки маленькой Персефоны. Аурея говорит:

– Господи, благослови, я ведь хочу исполнить свой долг! Врачи говорят – с нами обоими всё в порядке. Но…

– Нужно терпение, милая. – Мэймлон слегка обнимает Аурею. – Благослови господь, и твой час придёт.

Аурея сомневается. Вот уже двадцать месяцев она разглядывает свой плоский живот, ожидая, когда он начнёт округляться. Благословенно творить жизнь – она знает. Если бы все были такими же бесплодными, как она, кто бы заполнял монады? Её вдруг охватывает ужасное видение: колоссальные башни почти пусты, целые города запечатаны, энергия гаснет, стены трескаются, и лишь несколько сморщенных старух плетутся по коридорам, когда-то кишащим счастливыми толпами.

Одна навязчивая мысль рождает другую, и она оборачивается к Сигмунду, врываясь в разговор мужчин:

– Сигмунд, правда, что скоро откроют Монаду 158?

– Так говорят, да.

– А какова она будет?

– Очень похожа на 116, полагаю. Тысяча этажей, обычные службы. Сначала, наверно, семьдесят семей на этаж, всего около четверти миллиона, но до нормы её быстро доведут.

Аурея сжимает ладони.

– Сколько человек отправят туда отсюда, Сигмунд?

– Право, не знаю.

– Но кого-то ведь отправят?

Мемнон мягко замечает:

– Аурея, давай поговорим о чём-нибудь приятном.

– Кого-то всё-таки отправят отсюда, – упорствует она. – Ну же, Сигмунд. Ты же постоянно в Луисвилле, среди начальства. Сколько?

Сигмунд смеётся.

– Ты слишком преувеличиваешь моё значение здесь, Аурея. Никто мне ни слова не сказал о том, как будут заселять Монаду 158.

– Но теорию-то ты знаешь. Можешь же прикинуть.

– Ну, да. – Сигмунд совершенно спокоен; тема для него чисто отвлечённая. Он, кажется, не замечает источника волнения Ауреи. – Естественно, если мы исполняем долг перед Богом, творя жизнь, нам нужно и заботиться о том, чтобы всем было где жить, – говорит он. Рука привычным жестом поправляет непослушный локон. Глаза светятся; Сигмунд обожает читать лекции. – Поэтому мы продолжаем строить городские монады, и, разумеется, всякий раз, когда к созвездию Чипиттс прибавляется новая, её приходится заселять из других зданий Чипиттса. Это разумно с генетической точки зрения. Хотя каждая монада достаточно велика, чтобы обеспечить нормальное смешение генов, наша склонность делиться внутри здания на города и сёла приводит к значительному инбридингу, а это, говорят, вредно для вида в долгосрочной перспективе. Но если взять по пять тысяч человек из каждой из пятидесяти монад, скажем, и бросить их вместе в новую – получится объединённый генофонд из двухсот пятидесяти тысяч особей, которого раньше не было. Впрочем, главная и самая неотложная причина строительства новых зданий – снятие демографического давления.

– Без грязных намёков, Сигмунд, – предупреждает Мемнон.

Сигмунд ухмыляется.

– Нет, я серьёзно. Конечно, есть культурный императив: плодись и множись, плодись и множись. Это естественно после мук домонадных времён, когда все ломали голову, куда девать всех этих людей. Но даже в мире городских монад нужно планировать упорядоченно. Превышение рождений над смертями довольно стабильно. Каждая монада рассчитана на восемьсот тысяч человек при комфортном размещении, с возможностью втиснуть ещё тысяч сто – но это предел. Сейчас, как известно, каждая монада Чипиттса старше двадцати лет уже превышает максимум минимум на десять тысяч, а некоторые подбираются вплотную. В 116 пока не слишком плохо, но вы сами знаете, что есть горячие точки. В Чикаго, например, тридцать восемь тысяч…

– Тридцать семь тысяч четыреста два на сегодняшнее утро, – поправляет Аурея.

– Всё равно. Это почти тысяча человек на этаж. А запрограммированная оптимальная плотность для Чикаго – всего тридцать две тысячи. Значит, очередь на отдельную квартиру в вашем городе уже приближается к целому поколению. Общежития битком набиты, люди умирают недостаточно быстро, чтобы освобождать место для новых семей, – поэтому Чикаго и сплавляет часть своих лучших жителей в Эдинбург, Бостон и… ну, в Шанхай. Как только откроется новое здание…

Аурея говорит стальным голосом:

– Сколько из 116 туда отправят?

– По теории – по пять тысяч из каждой монады при нынешних уровнях, – отвечает Сигмунд. – Немного подкорректируют с учётом различий в населённости зданий, но считай – пять тысяч. При этом в 116 найдётся около тысячи добровольцев…

– Добровольцев? – ахает Аурея. Ей немыслимо представить, что кто-то сам захочет покинуть родную монаду.

Сигмунд улыбается.

– Пожилые, милая. Лет двадцати-тридцати. Соскучившиеся, может, застрявшие в карьере, уставшие от соседей – кто знает? Звучит непристойно, да. Но тысяча добровольцев будет. Значит, ещё около четырёх тысяч придётся выбирать по жребию.

– Я же говорил тебе об этом утром, – замечает Мемнон.

– Эти четыре тысячи будут брать наугад по всей монаде? – спрашивает Аурея.

Сигмунд говорит мягко:

– Наугад, да. Из общежитий новобрачных. Из бездетных.

Наконец-то. Правда открыта.

– Почему именно нас? – вопит Аурея.

– Самый добрый и самый благословенный способ, – отвечает Сигмунд. – Нельзя вырывать маленьких детей из их монадной среды. У пар из общежитий нет той же привязанности к общине, что у нас… что у других… что… – Он запинается, словно впервые осознаёт: речь идёт не о гипотетических людях, а об Аурее и её собственной беде. Аурея начинает рыдать. Он говорит: – Милая, прости. Такова система, и система хорошая. Идеальная, в сущности.

– Мемнон, нас вышлют!

Сигмунд пытается её успокоить. У них с Мемноном, настаивает он, лишь ничтожный шанс быть выбранными. В этой монаде тысячи и тысячи людей подходят для перевода. И переменных факторов так много… – но её не утешить. Не стесняясь, она дает волю бурным эмоциям, которые как гейзеры вырываются в комнату, но потом испытывает стыд. Она понимает, что испортила вечер всем. Но Сигмунд и Мэймлон относятся к этому мягко, а Мемнон не упрекает её, когда торопливо уводит вниз через лифт, на пятьдесят два этажа ниже – домой, в Чикаго.

В ту ночь, хотя она жаждет его всей силой, Аурея отворачивается, когда Мемнон тянется к ней. Долго лежит без сна, слушая всхлипы и счастливые стоны пар, распростёртых на спальных платформах вокруг, и наконец засыпает. Аурее снится, будто она рождается. Она внизу, в энергостанции городской монады 116, в четырёхстах метрах под землёй, и её запечатывают в капсулу подъёмной шахты. Здание гудит. Она рядом с теплоотводом, с установкой переработки мочи, с прессами для отходов и со всей остальной служебной начинкой, которая поддерживает жизнь структуры, – со всеми этими тёмными, скрытыми секторами монады, которые ей когда-то показывали в школьной экскурсии. Теперь шахта несёт её вверх, вверх через Рейкьявик, где живут ремонтники, вверх через буйную Прагу, где у каждого по десять детей, вверх через Рим, Бостон, Эдинбург, Чикаго, Шанхай, даже через Луисвилл, где администраторы обитают в немыслимой роскоши, и вот она уже на самой вершине здания, на посадочной площадке, куда прилетают скоростные челноки из далёких башен, в площадке открывается люк, и Аурею выбрасывает наружу. Она взмывает в небо, надёжно укрытая в своей уютной капсуле, пока холодные ветры верхних слоёв атмосферы бьют по ней. Она в шести километрах над землёй и впервые смотрит вниз на весь монадный мир. Так вот оно как, думает она. Сколько зданий. И всё же сколько открытого пространства!

Она плывёт над созвездием башен. Ранняя весна, и Чипиттс зеленеет. Внизу – сужающиеся кверху сооружения, в которых живут более сорока миллионов людей этого городского скопления. Её поражает аккуратность созвездия, геометрическая расстановка зданий, образующих ряд шестиугольников внутри большей территории. Зелёные площади разделяют башни. Никто никогда не посещает эти территории, но их ухоженные газоны – отрада для глаз из окон монады, а с такой высоты они кажутся дивно гладкими, словно нарисованными на земле. У низших классов на нижних этажах лучший вид на сады и бассейны – своего рода компенсация. С высоты Аурея не рассчитывает разглядеть детали этой зелёной поверхности, но спящий разум вдруг дарит ей необычайную остроту зрения, и она различает мелкие золотистые головки цветов; она чует терпкий цветочный аромат.

Голова кружится, пока она жадно впитывает сложность Чипиттса. Сколько городов – по двадцать пять в городской монаде? Тысяча двести пятьдесят. Сколько деревень – по семь-восемь в городе? Больше десяти тысяч. Сколько семей? Сколько ночных блудников сейчас бродят, сейчас запрыгивают в свободные постели? Сколько рождений в день? Сколько смертей? Сколько радостей? Сколько горестей?

Она без усилий поднимается на высоту десяти километров. Ей хочется увидеть сельскохозяйственные коммуны, что лежат за пределами городского созвездия.

И вот она видит их – простирающиеся до горизонта ровные плоские полосы зелени, окаймлённые коричневым. Семь восьмых площади континента, ей без конца твердили, отведено под производство пищи. Или девять десятых? Пять восьмых? Двенадцать тринадцатых? Хлопотливые маленькие мужчины и женщины следят за машинами, которые возделывают плодородные поля. Аурея слышала рассказы о страшных обрядах земледельцев, о диких и первобытных обычаях тех, кому приходится жить вне цивилизованного городского мира. Может, всё это фантазии; никто из её знакомых никогда не бывал в коммунах. Никто из её знакомых никогда не ступал за пределы городской монады 116. Курьерские капсулы бесконечно и без присмотра катятся к монадам, неся продукцию по подземным туннелям. Еда – внутрь; машины и прочие изделия – наружу. Сбалансированная экономика. Аурею подхватывает восторг. Как чудесно, что на одной маленькой планете могут гармонично жить семьдесят пять миллиардов человек! Господи, благослови, думает она. Целая комната для каждой семьи. Осмысленная и обогащающая городская жизнь. Друзья, любовники, супруги, дети.

Дети. Её охватывает ужас, и она начинает кружиться.

В головокружении ей кажется, будто она взмывает к самому краю космоса и видит всю планету; все её городские созвездия торчат навстречу, словно шипы. Она видит не только Чипиттс, но и Сансан, и Босваш, и Берпар, Венбуд, Шанконг⁶6
  Шанхай и Гонконг


[Закрыть] и Бокарак⁷7
  Богота и Каракас


[Закрыть] – каждое скопление могучих башен. И ещё видит равнины, кишащие пищей, бывшие пустыни, бывшие саванны, бывшие леса. Всё это весьма чудесно, но и ужасающе тоже, и на мгновение она сомневается, действительно ли способ, которым человек переделал свою среду, – лучший из всех возможных. Да, говорит она себе, да; так мы служим Богу, так избегаем распрей, жадности и смуты, так приносим в мир новую жизнь, так процветаем, так размножаемся. Мы размножаемся. Мы размножаемся… И сомнение поражает её, и она начинает падать, и капсула раскалывается и выпускает её, оставляя голое тело беззащитным в холодном воздухе. И она видит внизу острые вершины пятидесяти башен Чипиттса, но теперь там новая башня, пятьдесят первая, и она падает к ней, к сверкающему бронзовому игловидному острию, и вскрикивает, когда оно пронзает её и она оказывается насаженной. И она просыпается, вся в поту и дрожи, с пересохшим языком, с разумом, ошеломлённым видением, которое ей не по силам, и хватается за Мемнона, который сонно бормочет и сонно входит в неё.

Теперь жителям монады 116 начинают рассказывать о новом здании. Аурея слышит это с экранной стены, пока выполняет утренние обязанности в общежитии: из узоров света и цвета на стене собирается вид недостроенной башни. По ней роятся строительные роботы, металлические руки мечутся, сварочные дуги вспыхивают на восьмигранных стальных торсах. Знакомый голос экрана говорит:

– Друзья, то, что вы видите, – монада 158, до завершения которой остаётся один месяц и одиннадцать дней. Даст Бог, она вскоре станет домом для множества счастливых жителей Чипиттса, которым выпадет честь обрести статус первого поколения. Из Луисвилла сообщают, что уже восемьсот два жителя вашей собственной монады 116 записались на перевод в новое здание, как только…

Далее, на следующий день, следует интервью с супругами Дисмас Куллинан из Бостона, которые вместе со своими девятью малышами первыми в 116 подали заявку на перевод. Мистер Куллинан, мясистый краснолицый мужчина, специалист по санитарной инженерии. Он объясняет:

– Я вижу реальную возможность подняться до уровня планирования в 158. Думаю, смогу прыгнуть вверх на восемьдесят-девяносто этажей статуса в один миг.

Миссис Куллинан самодовольно похлопывает себя по животу. Десятый уже на подходе. Она мурлычет о громадных социальных преимуществах, которые переезд даст её детям. Глаза у неё слишком яркие; верхняя губа толще нижней, нос острый.

– Похожа на хищную птицу, – комментирует кто-то в общежитии.

– Явно несчастна здесь, – говорит другой. – Надеется быстро карабкаться по ступеням там.

Детям Куллинанов – от двух до тринадцати лет. К сожалению, они похожи на родителей. Девочка с сопливым носом царапает брата прямо на экране. Аурея твёрдо произносит:

– Зданию без всей этой компании будет только лучше.

Следуют интервью с другими переезжающими. На четвёртый день кампании экран предлагает обстоятельную экскурсию по интерьеру 158, показывая ультрасовременные удобства, которые там будут. Термическое орошение для всех, сверхскоростные подъёмные и спускные шахты, трёхстенные экраны, новая система программирования доставки еды из центральных кухонь и множество других чудес – лучшие образцы городского прогресса. Число добровольцев на перевод уже выросло до девятисот четырнадцати.

Авось, думает Аурея в лёгком головокружении, весь набор заполнят добровольцами.

Мемнон говорит:

– Цифра липовая. Сигмунд сказал мне, что добровольцев пока всего девяносто один.

– Тогда зачем…

– Чтобы подбодрить остальных.

На второй неделе передачи о новом здании сообщают, что число добровольцев стабилизировалось на тысяче шестидесяти. Сигмунд признаётся наедине, что реальная цифра несколько меньше, хотя, на удивление, ненамного. Новых добровольцев ожидается немного. Экран мягко начинает продвигать мысль о том, что, возможно, придётся прибегать к принудительному набору. Двое управленцев из Луисвилла и пара генетических регулировщиков из Чикаго обсуждают необходимость правильного генетического микса в новом здании. Психотехник из Шанхая говорит о важности быть благословенным при любых обстоятельствах. Благословенно повиноваться божественному плану и его представителям на Земле, говорит он. Бог – ваш друг и не причинит вам вреда. Бог любит благословенных. Качество жизни в монаде 158 снизится, если первоначальное население не достигнет запланированного уровня. Это было бы преступлением против тех, кто вызвался ехать в 158. Преступление против ближнего – преступление против Бога, а кто захочет его обидеть? Поэтому долг каждого перед обществом – принять перевод, если перевод предложен.

Затем – интервью с Кимоном и Фреей Курц, четырнадцати и тринадцати лет, из общежития в Бомбее. Недавно поженились. Они не собираются вызываться добровольцами, признают, но не возражали бы против принудительного набора.

– Мы смотрим на это так, – заявляет Кимон Курц, – это может оказаться отличной возможностью. То есть, как только появятся дети, мы сразу сможем обеспечить им высший статус. Там совсем новый мир – никаких ограничений, где быстро можно подняться, никто не стоит на пути. Перестройка после переезда сначала будет немного неудобной, но мы быстро рванём вверх. И будем знать, что нашим малышам не придётся переселяться в общежитие, когда они вырастут и поженятся. Они смогут получить собственные комнаты без очереди, ещё до того, как у них самих появятся малыши. Так что, хотя нам и не хочется оставлять друзей и всё такое, мы готовы ехать, если колесо укажет на нас.