Текст книги "Мир внутри"

Автор книги: Роберт Сильверберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Рея поворачивается к нему, преисполненная серьёзности.

– Ты недооцениваешь его, Сигмунд. Он предан благу общества так же, как и ты. Тебя отталкивает его манера обращения с тобой, и из-за этого ты не видишь, что он администратор от Бога.

– Можешь ли привести хоть один пример?..

– Очень часто, – продолжает она, – мы наделяем других людей своими же скрытыми чертами. Когда мы глубоко внутри считаем что-либо незначительным или бесполезным, мы негодующе обвиняем других за то, что они так думают. Если мы втайне сомневаемся, так ли уж мы добросовестны и преданы делу, как говорим, мы начинаем жаловаться, что все остальные – лодыри. Может статься, что твоя горячая заинтересованность в административных делах, Сигмунд, представляет собой просто чрезмерный карьеризм, а не энергичное человеческое участие, и ты поэтому чувствуешь себя таким виноватым за своё чрезмерное честолюбие и полагаешь, что и другие думают о тебе так же, как и ты сам…

– Подожди. Я не совсем согласен…

– Перестань, Сигмунд. Я не намерена тебя унижать. Просто я рассказываю какое-то вполне возможное объяснение твоему волнению. Если же ты предпочитаешь, чтобы я умолчала…

– Нет, продолжай.

– Я скажу тебе, что я думаю… и если тебе не понравится, можешь потом возненавидеть меня. Ты слишком молод, Сигмунд, чтобы быть там, где ты оказался. Все знают, что у тебя огромные способности, что ты достойный кандидат для перехода в Луисвилл, но тебе самому нелегко даётся то, что ты так быстро поднимаешься. Ты пытаешься не показывать этого, но не можешь спрятать это от меня. Ты боишься, что людей возмущает твоё возвышение – даже тех, которых ты считаешь пока ещё выше себя. Ты мнителен и сверхчувствителен. В самых невинных выражениях людей ты усматриваешь нечто для себя ужасное. На твоём месте, Сигмунд, я бы расслабилась и постаралась бы просто больше радоваться. И не заботиться о том, что люди думают и что они, возможно, думают о тебе. Не беспокойся за свою карьеру – ты предназначен для верхушки, ты можешь позволить себе полодырничать. Постарайся быть хладнокровным, менее деловым, менее преданным делу своего продвижения. Завязывай дружбу с людьми своего возраста ради них самих, а не только тогда, когда они могут быть тебе полезны. Постигай человеческую природу, старайся сам стать человечней. Походи по зданию, поблуди в Варшаве или в Праге. Это не по правилам, но и не запрещено – это повыбьет из тебя чопорность. Посмотри, как живут простые люди. Ты улавливаешь в этом смысл?

Сигмунд молчит.

– Улавливаю, разумеется, – наконец откликается он.

– Вот и хорошо.

– Твои слова врезаются в память. Со мной ещё никто никогда так не разговаривал.

– И ты на меня рассердился?

– Конечно же нет!

Кончиками пальцев Рея слегка касается уголка его губ.

– Так ты не против натянуть меня теперь? Я предпочитаю быть женщиной, а не нравственным инженером, когда в моей постели гость.

Но он продолжает осмысливать её слова. Он унижен, но не оскорблён, так как многое из того, что она сказала, сказано искренне. Углубившись в самоанализ, он механически ласкает её, не переставая думать о том, как глубоко смогла она проникнуть в его характер. В конце концов она обращает его внимание на тщетность его вялых стараний.

– Сегодня неинтересно? – спрашивает она.

– Да нет, просто устал, – лукавит он.

Рея смеётся. А он думает о том, чтобы не выглядеть нелепым перед людьми Луисвилла.

И вот он снова дома. Только что минула полночь. На подушке две головы – Мэймлон принимает блудника. В этом нет ничего особенного. Сигмунд знает, что его жена – одна из самых желанных женщин монады. И не без причины. Он лениво ждёт, стоя у двери. В пароксизме страсти Мэймлон постанывает, но Сигмунду её стоны кажутся фальшивыми и принуждёнными. Он чувствует смутное возмущение: “Если ты, мужчина, хочешь обладать моей женой, то, по крайней мере, делай это должным образом”. Он раздевается и принимает душ, а когда выходит из ультразвукового поля, пара в постели лежит уже тихо. Мэймлон дышит чуть слышно, подкрепляя этим подозрения Сигмунда, что она притворялась. Сигмунд вежливо кашляет. Встревоженный, с раскрасневшимся, лицом посетитель, щурясь, поднимает голову. Это Джейсон Кеведо – безобидный историк, муж Микаэлы. Мэймлон нравится удовлетворять его, хотя Сигмунд не понимает почему. Не понимает Сигмунд и того, как Джейсону удаётся справляться с такой темпераментной женщиной, как Микаэла.

Присутствие Кеведо напоминает ему, что скоро он снова должен навестить Микаэлу, а также и то, что у него есть работа для Джейсона.

– Привет, Сигмунд, – здоровается с ним Джейсон, не поднимая глаз. Он слезает с постели, разыскивая свои разбросанные одежды. Мэймлон подмигивает мужу. Сигмунд посылает ей воздушный поцелуй.

– Пока ты не ушёл, Джейсон… – начинает Сигмунд. – Я буду звонить тебе завтра. Нужно проделать небольшое историческое исследование.

Вид Кеведо выражает страстное желание поскорее убраться из апартаментов Клаверов.

– Ниссим Шоук, – продолжает Сигмунд, – подготавливает ответ на петицию из Чикаго, касающуюся возможности отказа от регуляции соотношения полов. Он хочет, чтобы я вместе с ним подобрал примеры, показывающие, как это проходило в ранний период, когда люди выбирали пол своих детей, не считаясь с действиями других людей. Поскольку ты специализировался на двадцатом веке, мне было бы интересно знать, сможешь ли ты…

– Да, конечно. Завтра, прямо с утра. Позвони мне, – Кеведо подбирается к выходу, горя желанием исчезнуть.

– Мне нужен, – продолжает Сигмунд, – какой-нибудь подробный документ, охватывающий, во-первых, средневековый период беспорядочной рождаемости, во-вторых, распределение полов в ранний период контроля. Пока ты подберёшь эти данные, я поговорю с Маттерном, чтобы он подготовил мне какие-нибудь социологические выкладки по политическому значению…

– Уже поздно, – жалуется Мэймлон. – Джейсон же сказал тебе, что об этом можно поговорить утром.

Кеведо кивает головой. Он не решается выйти, пока Сигмунд говорит, но и оставаться ему явно неловко. Сигмунд осознает, что опять переусердствовал.

– Ладно, – говорит он, – благослови тебя Бог. Я позвоню тебе завтра.

Обрадованный Кеведо исчезает, а Сигмунд ложится рядом с женой.

– Разве ты не видел, что он как на иголках? – спрашивает его она. – Он такой ужасно застенчивый.

– Бедный Джейсон, – вздыхает Сигмунд, поглаживая рукой бедро Мэймлон.

– Куда ты ходил сегодня?

– К Рее.

– Увлекательно?

– Очень. И необычно. Она мне говорила, что я слишком ревностный работник, что я должен убавить своё усердие.

– Вполне благоразумно, – замечает Мэймлон. – Ты согласен с ней?

– Да, наверное. – Он уменьшает в комнате свет. – На легкомыслие отвечать легкомыслием – вот в чём секрет. Работать небрежно. Я попытаюсь. Но работа затягивает меня, и я ничего не могу с собой поделать. Вот хотя бы с этой петицией из Чикаго. Конечно же мы не можем разрешить свободный выбор пола детей. Последствия будут…

– Сигмунд! – она берёт его за руку. – Я бы предпочла не выслушивать всего этого сейчас. Я хочу тебя. Надеюсь, Рея не истощила тебя без остатка? А то Джейсон что-то сегодня был не слишком пылок.

– Есть ещё силушка в жилушках. – Он чувствует, что в состоянии оправдать надежды Мэймлон. – Я люблю тебя, – шепчет он, целуя её. – Моя жёнушка, моя единственная!.. Не забыть бы поговорить утром с Маттерном. И с Кеведо. Как бы то ни было, но надо постараться положить ответ на стол Шоука завтра после обеда. Если бы только Шоук имел стол! Цифры, нормы, комментарии. – Мысленно Сигмунд представляет себе каждую деталь ответа.

Сигмунд поднимается на 975-й этаж. Здесь расположены кабинеты большинства ведущих администраторов: Шоука, Фрихауса, Холстона, Доннсли, Стивиса. Сигмунд несёт чикагский инфокубик и черновик ответа Шоука, содержащий данные, полученные от Чарльза Маттерна и Джейсона Кеведо. На полпути он задерживается. Здесь так мирно, спокойно, так роскошно; нет малышей, снующих вокруг; нет толп рабочего люда. “Когда-нибудь это будет и мой город”. И перед ним встаёт видение великолепного помещения на одном из жилых этажей Луисвилла, из трёх или даже из четырёх комнат; хозяйничающая там, словно королева, Мэймлон; Кипплинга Фрихауса и Монро Стивиса, заглянувших со своими жёнами на обед; благоговеющего случайного гостя – старого приятеля из Чикаго или Шанхая. Власть, комфорт, ответственность и роскошь. Да-а.

– Сигмунд! – раздастся из динамика над головой голос Шоука. – Давай сюда. Мы в кабинете Киплинга.

Его обнаружили сканерами. Сигмунд немедленно меняет выражение лица, стерев с него отсутствующее мечтательное выражение. Теперь у него деловой вид. Он сердится на себя за то, что забыл о том, что за ним могли наблюдать. Он сворачивает влево и оказывается у кабинета Киплинга Фрихауса. Дверь откатывается.

Глазам открывается великолепная изогнутая комната, окаймлённая окнами. Из них виден сверкающий фасад соседней монады 117, сужающейся к вершине с посадочной площадкой на ней.

Сигмунд обескуражен количеством высокопоставленных особ, собравшихся здесь. Они ослепляют его блеском: Киплинг Фрихаус, глава бюро подготовки новостей, крупный одутловатый мужчина с косматыми бровями; Ниссим Шоук, вкрадчивый чопорный Льюис Холстон, одетый, как всегда, сверх элегантно; маленький Монро Стивис, с вечной гримасой презрения на лице; Доннсли, Кинселла, Воган – целый океан величия. Здесь почти все те, с кем считаются; какой-нибудь сумасшедший, спрятавшись в этой комнате с психобомбой, мог бы вывести из строя всё правительство монады разом. Какой же ужасный кризис собрал их здесь всех вместе? Обмирая от испуга, Сигмунд с трудом заставляет себя шагнуть вперёд. Херувим среди архангелов. Ему ли встревать в становление истории! Но может быть, он им нужен потому, что они не желают предпринимать никаких шагов и давать своё заключение без представителя будущего поколения вождей и хотят получить его одобрение. От своих собственных измышлений у Сигмунда приятно кружится голова… “Я стану частью этого, чем бы оно ни было”. Его самоуважение возрастает, а сияние их ореолов ослабевает в его отношении к ним, в нём возникает нечто вроде чванства. Но затем он замечает, что здесь находятся некоторые другие особи, которым нечего делать на всесильной политической ассамблее. Зачем здесь Рея Фрихаус? И Паоло – её ленивый муженёк? И эти девочки, не старше пятнадцати или шестнадцати лет, в тонких как паутина нарядах или даже без них – любовницы великих, их наложницы? Все знают, что луисвиллские администраторы содержат экстрадевочек. Но зачем они здесь? Сейчас? Эти хихикалки на грани исторического момента?

Ниссим Шоук, не вставая, приветствует Сигмунда и делает приглашающий жест.

– Присоединяйтесь к нашей компании! Хочешь какого-нибудь снадобья? Встряхнин, мыслекрас, расщепитель, мультиплексин – выбирай по своему вкусу.

Компания? Какая компания?..

– Вот доклад по соотношению полов. Данные по истории, социологические выкладки…

– Убери-ка ты его, Сигмунд, подальше! Не порть нам развлечения.

Развлечение?

К нему с затуманенным взглядом, явно под воздействием какого-то снадобья, подходит Рея. Тем не менее наркотики не затуманили её проницательный ум.

– Ты забыл, что я тебе говорила. Расслабься, – шепчет она, целуя его в кончик носа.

Она берёт у него доклад и кладёт на стол Фрихауса. Потом проводит ладонями по его щекам; пальцы у неё мокрые. “Я бы не удивился, – думает он, – если бы остались пятна вина, крови, чего угодно…”

– Сегодня мы празднуем Счастливый День осуществления желаний тела. Если тебе хочется, можешь натянуть меня, или какую-нибудь из этих девочек, или Паоло, или кого хочешь, – хихикает Рея, – хоть моего отца. Мечтал ли ты когда-либо обладать Ниссимом Шоуком? Делай, что хочешь, только не порть настроения.

– Я пришёл, чтобы отдать важный документ твоему отцу и…

– Заткни-ка ты его себе в жопу, – говорит Рея и, не скрывая отвращения, отворачивается от него.

День осуществления желаний тела. Он забыл о нём. Празднество начнётся через несколько часов, и ему следовало бы быть с Мэймлон. А он здесь. Можно ли уйти? На него смотрят. Впору спрятаться, втиснуться в волнистый психочувствительный ковёр и не портить никому развлечения. А мысли его никак не могут оторваться от утреннего дела. “Поскольку случайный или чисто биологический выбор пола ещё нерождённых младенцев обыкновенно кончается по ожидаемому статистическому распределению относительно симметричным разделением… Устранение элемента случайности, который вызывает опасение… так, например, случилось в бывшем городе Токио, между 1987 и 1996 годами, когда из-за этого фактора едва не упала рождаемость потомства женского пола. Риск не уравновешен”.

Сигмунд видит, что здесь начинается настоящая оргия. Он бывал на оргиях и раньше, но не с людьми такого уровня. Кругом струится дым курений. В глаза ему бросается обнажённая фигура Монро Стивиса в окружении упитанных девушек.

– Иди сюда! – орёт Киплинг Фрихаус. – Веселись, Сигмунд! Выбирай себе девочку по вкусу!

Насмешник. Распутная девчонка всовывает Сигмунду в руку капсулу с каким-то снадобьем. Он вздрагивает, и капсула падает. Её тут же подхватывает другая девушка. Подходят ещё люди. У величественного элегантного Льюиса Холстона на каждом колене по девушке. И ещё одна стоит на коленях перед ним.

– Ну как, Сигмунд? – спрашивает Ниссим Шоук. – Тебе не хочется? Бедный Сигмунд. Если ты собираешься жить в Луисвилле, ты должен научиться развлекаться не хуже, чем работать.

“Ага, оценивает. Испытывает его совместимость: окажется ли он достоин элиты, или его разжалуют в слуги и он станет средним буржуа”. Сигмунд представляет себя пониженным в Рим. Его одолевает честолюбие: если умение развлекаться является критерием признания, то что ж, он готов развлекаться.

– Я бы хотел для начала встряхнина, – говорит он с ухмылкой. По крайней мере, он знает, что его он может выдержать.

– Встряхнин, мигом!

Золотоволосая нимфа подаёт ему кубок встряхнина. Он делает глоток, захватывает покрепче чашу, снова делает глоток. Искрящаяся жидкость булькает в горле. Третий глоток. Ну, что же, допивай! Его поощряют громкими восклицаниями, выражая своё одобрение. Рея разбрасывает по комнате свои одежды. Забавы хозяев. Теперь здесь уже около пятидесяти персон. Кто-то дружески хлопает Сигмунда по спине. Это Киплинг Фрихаус. Он оглушительно кричит:

– Всё в порядке, мальчик! А то я уж беспокоился за тебя! Очень уж ты серьёзный, слишком целеустремлённый! Иметь эти достоинства неплохо, хе-хе, но нужно уметь, понимаешь, ещё кое-что! Нужно уметь и веселиться.

– Да, сэр! Я понимаю, что вы имеете в виду, сэр.

Сигмунд бросается в толпу. Груди, бёдра, ягодицы, языки. Его окутывает мускусный запах женщин. Он испытывает целый фонтан ощущений. Кто-то суёт ему в рот капсулу. Он проглатывает и минуту спустя чувствует, как наливается и напрягается его член. Его целуют. Кто-то силой опрокидывает его на ковёр. Рея? Да. Откуда-то доносится музыка. Он обнаруживает себя в спутанном клубке тел, натягивающим сзади девушку, обнимающую Ниссима Шоука. Тот холодно подмигивает. Сигмунду кажется, что Шоук испытывает его способность к удовольствиям, а все следят за ним, достаточно ли он распущен, чтобы заслужить продвижение в их среду. “Ну что ж. Буду продолжать!”

Он упорно заставляет себя наслаждаться. От этого зависит многое. Под ним 974 этаж, и если он хочет остаться здесь, он должен научиться развлекаться. Он разочарован тем, что администрация оказалась именно такой. Он увидел такой обычный, такой вульгарный и дешёвый гедонизм правящего класса. С таким же успехом они могли бы быть флорентийскими дожами, французскими вельможами, борджиями или пьяными боярами.

Не в состоянии принять такой их образ, Сигмунд строит фантазии: они инсценируют этот разгул исключительно для того, чтобы испытать его характер, установить – действительно ли он лишь скучный слуга или он обладает широтой духа, которая необходима луисвиллскому мужчине. Глупо считать, что они тратят своё бесценное время, просто выпивая и совокупляясь; нет, они гибки, они могут веселится, они могут переходить от работы к развлечениям с равным удовольствием. И если он хочет жить среди них, он должен продемонстрировать такую же многогранность. И он это сделает. Должен сделать.

Мысли кружатся в его насыщенных парами наркотиков мозгах.

– Давайте петь! – кричит он во всё горло. – Пойте все! – и начинает вопить что есть мочи:

 
Если ты придёшь тёмной ночью ко мне,
Со своей возбуждённой до предела мужской благостью,
И скользнёшь в постель ко мне,
И проникнешь в меня с неземной страстью…
 

Все поют с ним так, что он не слышит своего голоса. Зато он чувствует как чьи-то чёрные глаза впиваются в него.

– О, боже! – слышит он протяжный волнующий женский голос. – Ты прелестен. Знаменитый Сигмунд Клавер. Ведь мы встречались раньше, не правда ли? – отрыгивая пузырьки встряхнина, спрашивает она:

– Да, мне помнится, в кабинете Ниссима. Ты – Сцилла Шоук.

Это жена великого человека. Она возбуждает своей красотой. И молодостью. Она не старше двадцати пяти лет. Ходил слух, что первая жена Шоука, мать Реи, была брошена в Спуск за бунтарство. Как-нибудь он проверит, правда ли это. Сцилла Шоук прижимается к нему. Мягкие чёрные волосы щекочут его лицо. Сигмунда парализует страх: “А можно ли зайти так далеко?” Потеряв голову, он лапает её и суёт руку в тунику. Сцилла содействует ему. У неё полные тёплые груди, мягкие влажные губы, окаймлённые курчавым шёлком волос. А может ли он не исполнить это испытание бесстыдством? Неважно. Неважно. Сегодня Счастливый День осуществления желаний тела! Сцилла порывисто прижимается к нему, и он, в шоке, сознаёт, что она не против того, чтобы он натянул её прямо сейчас, здесь, в этой массе высокопоставленного человечества на полу обширного кабинета Киплинга Фрихауса. Он зашёл слишком далеко, слишком быстро. Он выскальзывает из её объятий, поймав при бегстве мгновенный взгляд разочарования и упрёка. Он оглядывается – это Рея.

– Ты почему не натянул её? – шепчет она.

– Я не мог, – отвечает Сигмунд, поворачиваясь, и тут же какая-то девушка садится на него верхом, широко раскинув ноги, и льёт что-то сладкое и липкое ему в рот. Всё вертится у него в голове.

– Это твоя ошибка, – говорит ему Рея, – она хотела тебя.

Слова её дробятся, и куски их отскакивают, поднимаясь ввысь и разлетаясь по комнате. Что-то странное происходит с огнями; всё стало кривым, и от всех плоских поверхностей излучается резкий свет. Сигмунд пробивается сквозь вакханалию, разыскивая Сциллу Шоук. Вместо неё он наталкивается на Ниссима.

– Мне бы хотелось сейчас обсудить с тобой чикагскую петицию по соотношению полов, – говорит ему администратор.

Когда несколько часов спустя Сигмунд возвращается домой, Мэймлон мрачно вышагивает по комнате.

– Где ты пропадал? – Она подступает к нему с расспросами. – День осуществления желаний тела уже кончается. Я искала тебя по всем видеолокаторам, по всей сети общественной связи. Я…

– Я был в Луисвилле, – отвечает Сигмунд. – У Киплинга Фрихауса была пирушка. – Неверной походкой он обходит её и бросается лицом на постель. Сначала возникают рыдания, потом слезы, и к тому времени, как они перестают течь, День осуществления желаний тела заканчивается.

Часть шестая ¹⁸18
  Оригинальная повесть The World Outside впервые опубликована в 1970 году и далее вошла в состав романа как шестая часть, а в изначальном русском переводе стала третьей частью под названием “Мир снаружи”


[Закрыть]

9-я межэтажная бригада работает в однообразном вертикальном пласте затемнённого пространства, протянувшегося вдоль внешней стороны сердечника обслуживания монады 116 от, 700-го до 730-го этажа. Хотя рабочая зона очень высока, ширина её не превышает пяти метров. Этакий узкий колодец, из которого все пылинки, исполняя причудливый танец, уносятся прямо во всасывающие фильтры. Работающие здесь 10 человек 9-й межэтажной бригады помещены посредине между внешним пластом монадских жилых и общественных секторов и его спрятанным сердцем, сердечником обслуживания, в котором размещены компьютеры.

Члены бригады редко входят сами в сердечник. В основном они действуют на его периферии, следя за его неясно вырисовывающейся в сумраке стеной, облицованной панелями управления различными звеньями главного компьютера. Мягко светящиеся зеленые и жёлтые огоньки мерцают на панелях, непрерывно информируя о состоянии укрытых в стенах механизмов. Люди из 9-й межэтажной бригады контролируют многочисленные блоки саморегулирующих устройств, направляющих работу компьютеров. Всякий раз, когда какие-то цепи контрольной системы оказываются на грани перегрузки, члены бригады быстро отлаживают их так, чтобы они могли выполнять свою функцию нормально. Это не трудная работа, но она первостепенна для жизни гигантского здания.

Каждый день, когда начинается их смена, Майкл Стэтлер и девять членов его бригады проползают через эдинбургский ирисовый люк¹⁹19
  Механизм, устроенный по принципу диафрагмы фотоаппарата: несколько подвижных лепестков смыкаются и размыкаются, образуя отверстие


[Закрыть] на 700-м этаже и совершают свой путь по вечным сумеркам межэтажья, чтобы занять свои посты. Самоходные кресла переносят их к назначенным пунктам – лично Майкл начинает с проверки блоков, охватывающих этажи от 709-го до 712-го, и в течение дня перемещается вверх и вниз по межэтажью к зонам нарушения режима работы.

Майклу 23 года. В этой межэтажной бригаде он проработал компьютерным наладчиком уже одиннадцать лет. Теперь работа для него стала чисто автоматической – он стал просто придатком машины. Перемещаясь по межэтажью, он повышает напряжение или уменьшает, отключает или подключает, комбинирует или разъединяет, удовлетворяя требования обслуживаемого им компьютера, и делает всё это бездумно и хладнокровно, на одних рефлексах. В этом нет ничего предосудительного. Для наладчиков нежелательно думать, нужно только действовать и действовать правильно; даже сейчас, на пятом веку развития электронно-вычислительной техники, человеческому мозгу всё ещё принадлежит первое место по мощности переработки информации, приходящей на один кубический сантиметр серого вещества. Должным образом обученная межэтажная бригада является эффективной группой из десяти великолепных, органически выращенных компьютеров, запущенных в основной агрегат. Майкл следит за меняющимися узорами индикаторов, выполняя все необходимые регулировки, а мыслительные центры его мозга свободны для всего другого.

Он грезит о незнакомых местах вне монады 116, которые он видел на экране. Он и его жена Стэсин – заядлые телезрители и редко пропускают какое-либо телепутешествие. В мозгу проплывают изображения старого домонадского мира, старинные достопримечательности, пыльные развалины: Иерусалим, Стамбул, Рим, Тадж-Махал, руины Нью-Йорка, верхушки лондонских зданий, высовывающиеся из окружающих их волн, другие эксцентрические и романтические места за стенами монады: вулкан Везувий, гейзеры Йеллоустоуна, африканские саванны, южные острова Тихого океана, Сахара, Северный полюс, Вена, Копенгаген, Москва.  Ангкор-Ват, Великие пирамиды и Сфинкс. Джунгли Амазонки, Чичен-Ица. Великая китайская стена.

Существуют ли ещё эти места?

Майкл этого не знает. Большинство из того, что они видели на экранах, существовало сто лет назад и больше. Он знает, что распространение монадской цивилизации потребовало сноса многого из того, что устарело, ликвидации хаотичного прошлого. Конечно, всё было сначала заботливо заснято в объёме, а потом исчезло: облачко белого дыма, запах распылённого камня, сухость в ноздрях и горечь во рту. Несомненно, знаменитые памятники старины спасены. Нет нужды перерабатывать пирамиды только для того, чтобы сделать ещё одну комнату в монаде. Но расчищаться должны были большие пространства. Например, бывшие города. В конце концов, монада 116 входит в Чипиттское созвездие, а он слыхал, как его зять – Джейсон Кеведо, историк, рассказывал, что когда-то здесь были два города, называвшиеся Чикаго и Питтсбург, которые стояли с противоположных краёв нынешнего созвездия. А между ними была непрерывная полоса городских поселений. Где теперь Чикаго и Питтсбург? От них не осталось и следа, на месте их поднялась 51 башня Чипиттского созвездия, все опрятные и организованные. Мы съедаем наше прошлое и извергаем монады. Бедный Джейсон, он, должно быть, скучает по древнему миру, как и я сам, думает Майкл.

Майкл мечтает о приключениях вне монады 116. Почему бы ему не выйти наружу? Разве он должен провести все свои оставшиеся годы, вися на самоходном кресле между этажами, угождая панелям управления? Так хочется выйти, вдохнуть незнакомый, неочищенный воздух с запахом зелёных растений. Увидеть реку. Полетать вокруг этой первобытной планеты, всматриваясь в её неровную поверхность. Вскарабкаться на Великую пирамиду! Поплавать в солёной воде океана! Как это интересно! Встать под открытым небом, подставив свою кожу знойным солнечным лучам. Покупаться в лунном свете. Увидеть оранжевое сияние Марса, а на рассвете сщуриться на Венеру…

– Послушай, я бы мог сделать это, – говорит он своей жене, безмятежной разбухшей Стэсин. Она носит их пятое дитя – девочку, которая должна родиться через несколько месяцев. – В конце концов – это не составит особого труда перепрограммировать блок так, чтобы он открыл мне проход наружу. Я бы спустился и вышел из здания раньше, чем кто-либо из шпиков, и спрятался бы в высокой траве. А потом я бы пересёк страну с запада на восток и пришёл бы в Нью-Йорк, прямо на берег моря. Нью-Йорк не снесён, утверждает Джейсон. Его оставили как памятник бедствиям.

– А где бы ты доставал пищу? – спрашивает Стэсин. Практичная девочка.

– Я бы прожил на подножном корму, питаясь дикими плодами и орехами, как индейцы! Мясом бизонов. Бизоны – это такие большие бурые животные. Я подкрадусь сзади и прыгну ему на спину, прямо на зловонный жирный горб, обхвачу его руками за горло и дёрну! Он упадёт мёртвым – и у меня на много недель будет мясо. Можно есть его сырым.

– Нет никаких бизонов, Майкл. Теперь нет никаких диких животных. Ты же знаешь.

– Да я это не всерьёз. Ты думаешь, я действительно мог бы убить? Помилуй Бог, у меня могут быть странности, но я не сумасшедший! Нет! Слушай, я бы делал набеги на коммуны. Прокрадусь ночью, наберу овощей, кусок протеинового мяса – все, что попадётся. Их склады не охраняются. Они не ожидают, что люди из монад могут подкрасться. Я бы так питался. И я повидал бы Нью-Йорк, Стэсин, я повидал бы море! И может быть, даже нашёл бы там целое общество диких людей с лодками, аэропланами, с чем угодно, которые могли бы переправить меня через океан: в Иерусалим, Лондон, в Африку!

Стэсин смеётся:

– Люблю, когда ты становишься таким задорным, – говорит она и, притянув его к себе, кладёт его разгорячённую голову на свой гладкий тугой живот. – Ты уже слышишь её? – спрашивает она. – Она там поёт. Бог мой, Майкл, как я люблю тебя!

Она не принимает его всерьёз. Да и кто бы принял?

Но он уйдёт. Вися в межэтажье, щёлкая выключателями и трогая запасные платы, он воображает себя кругосветным путешественником. Он посетит все настоящие города, чьими именами названы монады 116. Все, сколько их осталось: Варшаву, Рейкьявик, Луисвилл, Коломбо, Бостон, Рим, Токио, Толедо, Париж, Шанхай, Эдинбург, Найроби, Лондон, Мадрид, Сан-Франциско, Бирмингем, Ленинград, Вену, Сиэтл, Бомбей, Прагу. Даже Чикаго и Питтсбург, если они и в самом деле не исчезли. И другие. Все ли он назвал? Он пробует сосчитать. Варшава, Рейкьявик, Вена, Коломбо… и теряет счёт. Но как бы то ни было, он выйдет. Пусть не весь мир – он наверняка больше, чем представляется ему, Майклу, но кое-что он увидит: почувствует дождь на своём лице, послушает шум прибоя, ощутит холодный мокрый песок под подошвами туфель. И солнце. Знойное, палящее солнце!

Давно уже никто не выходит из здания, кроме, возможно, жителей Луисвилла, посещающих другие монады, но и они делают это не часто. Он предполагает, что школьники путешествуют вокруг, посещая древние места, но сам Майкл не знает никого, кто бы побывал в таком путешествии. Джейсон, хоть и специализируется на XX веке, конечно, не выходил. Конечно же он мог бы посетить руины Нью-Йорка, чтобы получить более живое представление о том, каким он был раньше. Джейсон есть Джейсон, он не сделал бы этого, даже если бы имел такую возможность. Но он, Майкл, обязан. “Я пойду вместо него. Кто сказал, что нам предназначено провести всю жизнь внутри одного единственного здания?” Он видел как-то в кубиках Джейсона картины из старой жизни: открытые улицы, движущиеся автомобили, маленькие здания, предназначенные для одной семьи из трёх или четырёх человек. Неправдоподобные, неотразимо чарующие картины. Неудивительно, что это беспорядочное общество не выдержало и развалилось. Мы должны иметь что-то более организованное. Но понимая это, Майкл ощущает притягательность такого образа жизни. Он чувствует центростремительные толчки к свободе и хочет вкусить её. “Мы не должны жить так, как они, но мы не должны жить и так, как живём. Не всё время. Иногда надо выходить, чтобы испытать горизонтальность вместо тысячи этажей, вместо соматических залов, звуковых центров, наших благословителей, наших нравственных инженеров, наших утешителей, всего нашего. Нужно что-то ещё. Краткий визит наружу станет величайшим событием в моей жизни. Я сделаю это”.

И вот, вися в межэтажье, рефлекторно гася возникающие в блоках отклонения, он даёт себе слово, что не умрёт, не выполнив своей мечты.

Его зять Джейсон, сам того не ведая, раздул пламя тайных стремлений Майкла своей теорией об особой расе монадских людей, высказанной как-то вечером, когда Майкл и Стэсин были в гостях у Кеведо. Как сказал тогда Джейсон? “Я исследую положение о том, что жизнь в монадах воспитывает новый тип человеческих существ. Тип, который с готовностью приспосабливается к относительно небольшому жизненному пространству и низкой частной квоте”. Относительно этого у Майкла были сомнения. По его мнению, это связано не с генетикой, а скорее с психологическими факторами. Или даже с добровольным одобрением главного положения в целом. Но чем больше рассказывал Джейсон, тем убедительнее звучали его идеи.

“Объяснить, почему мы не входим наружу, даже если бы ничто нам не мешало это сделать, мы не можем. Мы приняли, что это безнадёжная фантазия. Мы остаёмся здесь, нравится это нам или нет. А с теми, кому это не нравится, с теми, кто не может примириться… ну, ты знаешь, что случается с ними”. Майкл знает. “За дерзновение – в Спуск. Те, что остаются, приспосабливаются к обстоятельствам. Два века направленного отбора, безжалостно претворённого в жизнь, и теперь все мы здорово приспособлены к этому образу жизни”.

И Майкл соглашается, хотя и не верит, что это правда обо всех. А Джейсон уступает: “За некоторыми исключениями”.