Текст книги "Мир внутри"

Автор книги: Роберт Сильверберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

– Джейсон? Что-то случилось?

– Я только навестить… – говорит он, едва узнавая свой собственный голос.

– Ты странно выглядишь. Ты болен? Может, тебе чего-нибудь дать? – Она сбрасывает тунику и швыряет её в душ. На ней остаётся только тонкая, как паутинка, сорочка. Джейсон отводит глаза от её ослепительной наготы, и, пока она сбрасывает также и сорочку, умывается и надевает лёгкий домашний халатик, он блуждает взглядом по углам квартиры. Она снова произносит:

– Ты что-то не в себе.

Джейсон, теряя голову, форсирует события.

– Мэймлон, позволь мне тебя натянуть!

Она удивлённо смеётся.

– Прямо сейчас? Средь бела дня?

– Это нехорошо?

– Необычно, – отвечает она, – особенно с мужчиной, который не был у меня даже как блудник, ночью. Но я думаю, ничего дурного в этом нет.

Как просто! Она снимает халатик и подготавливает постель. Конечно же она не станет расстраивать гостя, даже, пожалуй, постарается как следует ублаготворить его. Время необычное, но Мэймлон знает кодекс, по которому они живут, хотя и не придерживается его буквально. Сейчас она станет его. Белая кожа, высокие тугие груди. Глубокий пупок, чёрная путаница волос, щедро вьющихся между ляжками. Она манит его, улыбаясь и потирая коленками друг о друга, чтобы подготовить себя. Он раздевается, аккуратно складывая одежду. Ложится рядом с ней, нервно берёт рукой одну из её грудей, слегка покусывает мочку уха. Ему отчаянно хочется сказать, что он любит её. Но это уже нарушение обычая, и куда более серьёзное, чем те, которые он позволял себе до сих пор. В принципе, хотя и не в принципах XX века, она принадлежит Сигмунду, и Джейсон не имеет права вторгаться со своими эмоциями в их жизнь.

Прижавшись губами к её губам, он поспешно взбирается на неё. Как обычно, паника делает его торопливым. Всё же он овладевает собой и замедляет темп. Даже отваживается открыть глаза. Ему приятно, что её глаза закрыты. Какие у неё ослепительные белые зубы! И кажется, она мурлычет. Он двигается немного быстрее. Сжимает её в своих руках, холмики её грудей расплющиваются его грудью. Что-то необыкновенное и изумительное возбуждает её резко и сильно. Она вскрикивает и, издавая хриплые нечленораздельные звуки, страстно рвётся на него. Он так изумлён неистовством её оргазма, что забывает насладиться своим. Так это и кончается. Изнурённый, он льнёт к ней, а она ласкает его вспотевшие плечи. Впоследствии, хладнокровно анализируя случившееся, он понимает, что это было не слишком-то уж отлично от того, что он испытывал с другими. Возможно, немного больше исступлённых мгновений, чем обычно, вот и всё. С Мэймлон Клавер, с предметом его пламенных грёз в течение предыдущих трёх лет – это осталось старым известным и испытанным процессом. Он не испытал каких-нибудь новых ярких ощущений. Слишком много романтики, а на самом деле, как гласит пословица XX века, “ночью все кошки серы”, подумал он.

“Вот я и натянул её”.

Он отодвигается от неё, они встают и вместе встают под душ. Она спрашивает:

– Теперь тебе лучше?

– Я думаю, да.

– Когда я пришла, ты был ужасно скован.

– Жаль, – говорит он.

– Может, выпьешь чего-нибудь?

– Нет.

– Тебе не хочется поболтать?

– Нет, нет, – он отводит глаза от её тела и тянется за своей одеждой. Она одеваться не торопится.

– Кажется, мне пора, – говорит он.

– Приходи как-нибудь ещё. Лучше в регулярное блудное время. О, нет, это не значит, что мне не хочется, чтобы ты приходил днём, Джейсон, но ночью это было бы непринуждённее. Так ты придёшь?

В голосе её явно чувствуется боязнь отказа. Догадывается ли она, что он в первый раз натянул женщину своего круга? А что, если б он рассказал ей о том, что все его приключения происходили в Варшаве, Рейкьявике, Праге и других грязных городах? Удивительно, как это он раньше боялся прийти к Мэймлон? Теперь он не сомневается, что снова придёт к ней.

Джейсон уходит, сопровождаемый фейерверком улыбочек, смущённых взглядов и подмаргиваний. На прощанье Мэймлон посылает ему воздушный поцелуй.

Бросив взгляд на часы, он видит, что ещё довольно рано. А ведь весь смысл его затеи будет утрачен, если он придёт домой вовремя! Поэтому он садится в лифт, едет в свой кабинет и убивает там два часа. Затем, вернувшись в Шанхай чуть позже 18:00, он идёт в соматический зал и ложится в ментованну. Плавные пульсации психоволн несколько успокаивают его, но он плохо реагирует на психосоматические вибрации, и его мозг заполняется видениями разрушенных почерневших монад, заваленных повреждёнными балками и глыбами взорванного бетона. Тогда он выбирается из ванны. Экран в раздевалке, отреагировав на его излучение, обращается к нему:

– Джейсон Кеведо, ваша жена разыскивает вас.

Прекрасно! Для обеда уже поздно. Пусть позлится. Он кивает экрану и выходит. Погуляв по залам около часа, петляя с 700-го этажа до 792-го, он наконец спускается на свой этаж и направляется домой. Экран в холле у лифта сообщает ему, что его розыски продолжаются.

– Иду, иду, – недовольно бормочет он.

Микаэла выглядит обеспокоенной и в то же время обрадованной его приходом.

– Где ты был? – спрашивает она, как только он появляется в комнате.

– О, везде и повсюду.

– Тебя не было на работе. Я пыталась тебя вызвать. Пришлось подключить сыщиков.

– Будто я потерявшийся ребёнок!

– Ну, это на тебя не похоже. Ты не зря исчез посреди дня.

– Ты уже обедала?

– Я ждала тебя, – кисло отвечает она.

– Тогда давай поедим. Я проголодался.

– А ты не собираешься оправдываться?

– Потом, – он пытается создать атмосферу тайны. Он едва замечает, что ест. Затем, как обычно, возится с малышами, пока они не укладываются спать. Тщательно подбирая слова, он про себя повторяет все, что выскажет Микаэле. Внутренне он пытается выработать деланную самодовольную улыбку. В этот раз он нападёт первым.

Микаэла всецело поглощена передачей. Тревога её по поводу его пропажи, кажется, уже прошла. Наконец Джейсон не выдерживает:

– Ты, кажется, хотела знать, где я сегодня был?

– А где ты сегодня был? – она взглянула на него с беззаботной улыбкой, как ни в чём не бывало.

– Я ходил к Мэймлон Клавер.

– Ты?! Средь бела дня?

– Я.

– Она была хороша?

– Великолепна! – говорит он, сбитый с толку беззаботностью Микаэлы. – Сверх всяких ожиданий.

Микаэла смеётся.

– Это так забавно? – спрашивает он.

– Нет, это ты забавен.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Все эти годы ты запрещал себе блудить в Шанхае и ходил к неряхам. Теперь же, по самой глупой причине, ты наконец позволил себе Мэймлон…

– Ты знала, что я никогда не блудил здесь?

– Конечно, знала, – говорит она. – Женщины всё рассказывают друг другу. Я расспрашивала своих приятельниц – ты ни разу не натягивал ни одну из них. Я проследила за тобой: Варшава, Прага… Зачем ты ходил туда, Джейсон?

– Сейчас это уже не имеет значения.

– А что имеет?

– А то, что я провёл день в постели Мэймлон.

Молчание.

– Ты идиот!

– Сука!

– Неудачник!

– Стерильная!

– Хам!

– Подожди, – говорит он. – Подожди. Почему ты пошла к Сигмунду?

– Чтобы тебя разозлить, – признаётся она. – Потому что он карьерист, а ты – нет. Я хотела тебя завести, заставить тебя действовать.

– Так ты нарушила все обычаи и нагло блудила днем с мужчиной по своему выбору. Некрасиво, Микаэла. И совсем не по-женски, должен добавить.

– Тогда мы в расчёте. Женственный муж и мужеподобная жена.

– Ты быстро переходишь к оскорблениям, да?

– Почему ты пошёл к Мэймлон?

– Чтобы разозлить тебя. Чтобы отомстить тебе за Сигмунда. Не то чтобы мне было не всё равно, что ты позволила ему натянуть себя. Думаю, это можно считать само собой разумеющимся. Но твои мотивы. Использование секса как оружия. Намеренное исполнение не той роли. Попытка меня разозлить. Это было отвратительно, Микаэла.

– А твои мотивы? Секс как месть? Ночные прогулки должны снимать напряжение, а не создавать его. Независимо от времени суток, когда ты этим занимаешься. Хочешь Мэймлон – ладно; она милая девчонка. Но приходить сюда и хвастаться этим, будто тебе кажется, что мне не все равно, чью щель ты вспахиваешь…

– Не будь такой развратной, Микаэла.

– Послушайте его! Послушайте его! Пуританин! Моралист!

Малыши начинают плакать. Они никогда раньше не слышали криков. Микаэла делает им за спиной жест, чтобы они замолчали.

– По крайней мере, у меня есть мораль, – говорит он. – А как насчёт тебя и твоего брата Майкла?

– А что с нами?

– Ты отрицаешь, что позволяла ему натягивать тебя?

– Когда мы были детьми, да, пару раз, – отвечает она, покраснев. – И что? Ты, должно быть, никогда не натягивал своих сестёр?

– Не только когда вы были детьми. Вы и сейчас с ним спите.

– Я думаю, ты сошёл с ума, Джейсон.

– Ты это отрицаешь?

– Майкл не прикасался ко мне уже десять лет. Не то чтобы я видела в этом что-то плохое, просто этого не было. Ох, Джейсон, Джейсон, Джейсон! Ты столько времени провёл, копаясь в своих архивах, что превратился в человека двадцатого века. Ты ревнуешь, Джейсон. И беспокоишься об инцесте, не иначе. И о том, соблюдаю ли я правила в отношении женской инициативы. А как же ты и твои ночные прогулки по Варшаве? Разве у нас нет обычая близости? Ты применяешь двойные стандарты, Джейсон? Ты делаешь, что хочешь, а я должна соблюдать обычаи? И переживаешь из-за Сигмунда и Майкла. Ты ревнуешь, Джейсон. Ревнуешь. Мы отменили ревность сто пятьдесят лет назад!

– А ты – карьеристка. Пытаешься хитрить. Тебе мало Шанхая, ты хочется Луисвилла. Ну, амбиции тоже устарели, Микаэла. К тому же, это ты затеяла всю эту историю с использованием секса для набора очков в спорах. Пойдя к Сигмунду и позаботившись о том, чтобы я об этом узнал. Думаешь, я пуританин? Ты – атавистка, Микаэла. Ты пропитана моралью домонадской эпохи.

– Если я такая, то это из-за тебя, – восклицает она.

– Нет. Это я стал таким из-за тебя. Ты не можешь избавиться от этого яда внутри себя! Когда ты…

Дверь открывается. В комнату заглядывает мужчина. Чарльз Маттерн из 799-го. Элегантный, быстрый на язык социопрограммист; Джейсон работал с ним над несколькими исследовательскими проектами. Очевидно, он подслушал происходящий здесь недостойный скандал, потому что он хмурится, явно смутившись.

– Боже мой, – тихо говорит он, – я просто вышел поблудить и подумал, что… —

– Нет, – кричит Микаэла. – Не сейчас! Уходи!

Маттерн выглядит потрясённым. Он начинает что-то говорить, потом качает головой и выскальзывает из комнаты, бормоча извинения за вторжение.

Джейсон в ужасе. Выставить прочь законного блудника? Приказать ему уйти из комнаты?

– Дикарка! – восклицает он и даёт ей пощёчину. – Как ты могла так поступить?

Потирая щёку, она отодвигается от него.

– Дикарка? Я? Ах ты, варвар! Да я бы могла упечь тебя в Спуск за…

– А я бы мог тебя упечь в Спуск за…

Оба останавливаются и смотрят друг на друга.

– Тебе не следовало отправлять Маттерна прочь, – тихо говорит он чуть позже.

– А тебе не следовало бить меня, – говорит она немного погодя.

– Я был возбуждён. А ты нарушила правила.

– У меня были свои причины…

– Даже имея причины, нельзя! – говорит он. – В любом случае это может привести сюда нравственных инженеров.

– Ты молчаливый болтун, – в голосе её слышится нежность. – Мы, наверное, стерилизовали полэтажа своими криками. Какой был в этом смысл, Джейсон?

– Я хотел, чтобы ты поняла кое-что о себе. Свою, безусловно, архаичную психологическую сущность, Микаэла. Если бы ты только могла взглянуть на себя со стороны. На последствия своих мелочных побуждений… Мне не хочется снова начинать ссору, я только пытаюсь объяснить тебе…

– А твои побуждения, Джейсон? Ты так же архаичен, как и я. Мы оба атависты. Обе наши головы полны примитивных нравственных пережитков. Разве не так? Разве ты не видишь?

Конечно! Он отходит от неё. Встав спиной к ней, он тычет пальцем кнопку включения душа и ждёт, пока психическое напряжение отпустит его.

– Да, – произносит он спустя долгое время, – да, я вижу. У нас только внешний лоск монадского образа жизни. А под ним – ревность, зависть, эгоизм…

– Да, ты прав.

– Ты знаешь, как движется моя работа? Мои тезисы о том, что селективное размножение произвело в монадах новую расу людей, подтверждаются. Это, наверное, так, но я не принадлежу к новой расе. И ты не принадлежишь к ней. Возможно, некоторые принадлежат. Но сколько их?

Вопрос эхом повторяется в его мозгу.

Микаэла подходит к нему сзади и прижимается к его спине.

Он чувствует её соски. Они твёрдые и щекочут его.

– Возможно, большинство, – соглашается она. – Твои тезисы, пожалуй, верны. Но ты здесь чужой. Мы вне времени.

– Да.

– Атависты из уродливых веков.

– Да.

– Поэтому мы должны прекратить мучить друг друга, Джейсон. Нам следует научиться скрывать свои чувства. Понимаешь?

– Да. Иначе нас прикончат, сбросив в Спуск. Мы неудачники, Микаэла.

– Оба?

– Оба.

Он поворачивается. Его руки обнимают её. Он подмигивает ей, она отвечает ему тем же.

– Мстительный варвар… – нежно говорит она.

– Злобная дикарка… – шепчет он.

Они падают на постель. Теперь ночным блудникам придётся просто ждать.

Ещё никогда он не желал её так сильно, как в этот момент.

Часть пятая ¹⁷17
  Оригинальный рассказ We Are Well Organized впервые опубликован в 1970 году и далее его начало вошло в состав романа как пятая часть, а конец как заключительная седьмая. В изначальном русском переводе стал заключительной пятой частью в целостном виде под названием “Мы хорошо организованы”


[Закрыть]

Сигмунд Клавер всё ещё чувствует себя в Луисвилле мальчишкой. Он ещё не в состоянии убедить себя, что здесь, наверху, его настоящее место. Он чувствует себя здесь посторонним, незванно вторгшимся субъектом. Когда он поднимается в административный город монады 116, им овладевает странная детская робость, которую ему приходится подавлять усилием воли. Ему вечно хочется оглянуться через плечо. При виде охранников он всё ещё боится, что они преградят ему путь. Вот непреклонная мускулистая фигура загораживает широкий коридор. Что ты здесь делаешь, сынок? Нечего тебе по этим этажам болтаться. Разве тебе неизвестно, что Луис-свилль только для администраторов? И Сигмунд, с горящим от стыда лицом примется лепетать жалкие слова оправдания и заторопится к лифту.

Это глупое чувство он старается подавить и запрятать поглубже. Он понимает, что это чувство недостойно того его образа, который видят все остальные. Образ Сигмунда – рассудительного человека, Сигмунда – избранника судьбы, Сигмунда, с детства предназначенного для Луисвилла.

Если бы только они знали! Под всем этим прячется уязвимый парень. Под всем этим – робкий, неуверенный в себе Сигмунд, встревоженный своим быстрым продвижением вверх и извиняющийся сам перед собой за свои собственные успехи. Смиренный, неуверенный в себе Сигмунд.

А может быть, это тоже только образ? По временам ему кажется, что этот прячущийся, этот тайный Сигмунд – только фасад того Сигмунда, которого он сам создал для того, чтобы можно было продолжать нравиться себе, и что под этой подповерхностной оболочкой робости, где-то вне пределов его понимания, таится настоящий Сигмунд, каждая частичка которого так же безжалостна, нагла и честолюбива, как тот Сигмунд, которого видит внешний мир.

Теперь он поднимается в Луисвилл почти каждое утро. Его используют в качестве консультанта. Некоторые из высоких людей сделали его своим любимцем: Льюис Холстон, Ниссим Шоук, Киплинг Фрихаус – все из самых высочайших уровней власти. Он прекрасно понимает, что, пользуясь его честолюбием, они эксплуатируют его, сваливая на его всю скучную утомительную работу, которой им не хочется заниматься самим. “Сигмунд, приготовьте доклад по проблемам возбудимости рабочего класса. Сигмунд, составьте диаграммы баланса адреналина в крови жителей средних городов. Сигмунд, какой в этом месяце коэффициент потерь при обороте? Сигмунд! Сигмунд! Сигмунд!” Но он не остаётся внакладе. По мере того, как они обретают привычку заставлять его думать за них, он быстро становится необходимым. Через год или два, вне всяких сомнений, ему предложат подняться в здании. Может быть, его повысят с Шанхая в Толедо или в Париж: скорее же всего, что при очередной вакансии его переведут прямо в Луисвилл. В Луисвилл! А ведь ему ещё нет и двадцати лет! Случалось ли такое с кем-нибудь раньше?

К тому времени, наверное, он почувствует себя среди членов правящего класса гораздо увереннее. Он представляет себе, как они за глаза посмеиваются над ним. Они так давно взобрались на вершину, что забыли о том, что другим для этого приходится очень стараться. Сигмунд понимает, что он должен им казаться комичным – этаким ревностным службистом, энергичным маленьким карьеристом, у которого внутри всё горит от напористости, с которой он стремится вверх. Его терпят, потому что он способный – более способный, наверняка, чем большинство из них. Но они уважают его, хотя и считают его глупцом – за то, что он так сильно стремится к тому, что им давно уже успело надоесть.

Взять к примеру Ниссима Шоука. Это один из двух или трёх самых значительных людей в монаде. (А кто – самый значительный? Сигмунд этого себе даже не представляет. На высшем уровне власть становится неясной абстракцией; с одной стороны, все обитатели Луисвилла имеют абсолютное влияние на всё здание, а с другой стороны – никто.) Сигмунд предполагает, что Шоуку около шестидесяти лет. Но выглядит он гораздо моложе. Стройный, атлетически сложенный мужчина с оливковой кожей, с холодным взглядом, сильный физически. Бдительный, осторожный, он производит впечатление ужасно энергичного человека с большим запасом прочности. Несмотря на это, насколько Сигмунд может судить, Шоук вообще ничего не делает. Все управленческие проблемы он передаёт на рассмотрение своим подчинённым, а сам скользит по кабинетам на вершине с таким видом, словно самые сложные проблемы здания всего лишь игра воображения.

Да и зачем Шоуку стараться? Он на вершине. Он дурачит всех, кроме, пожалуй, Сигмунда. Шоуку нет нужды действовать, ему достаточно только быть. И теперь он бездействует и наслаждается удобствами своего положения, точно принцы из эпохи Ренессанса. Одно слово Ниссима Шоука может отправить почти любого в Спуск. Единственное его замечание способно изменить любое, тщательно охраняемое правило поведения в монаде. Тем не менее он не порождает программ, не отменяет предложений, он уклоняется от удовлетворения каких бы то ни было требований.

Иметь такую власть и не пытаться употреблять её! Это так поражает Сигмунда, словно сама идея власти превращается в шутку. Пассивность Шоука несёт в себе невысказанное презрение к заслугам Сигмунда. Сардоническая улыбка Шоука осмеивает честолюбие Сигмунда. Она отрицает самый смысл служения обществу. Я здесь, провозглашает Шоук любым своим жестом, и это важно лишь мне; монада же пусть сама следит за собой; всякий, кто берёт на себя её бремя, – идиот. Сигмунд, тоскующий по власти, считает, что Шоук отравляет его душу сомнением.

“А что, если Шоук прав? Что, если я через пятнадцать лет займу его место и обнаружу, что всё это бессмысленно? Нет, нет! Шоук болен, вот и всё. Его душа пуста. Жизнь имеет цель и служба обществу осуществляет эту цель. Я хорошо обучен править людьми; следовательно, я бы предал человечество, а также себя, если бы отказался выполнять мои обязанности. Ниссим Шоук не прав. Мне жаль его.

Но почему мне становится не по себе, когда я гляжу в его глаза?”

А у Шоука есть дочь Рея. Она замужем за Паоло, сыном Киплинга Фрихауса, и живёт в Толедо, на 900-м этаже. Луисвиллские семьи имеют обыкновение родниться между собой. А дети администраторов не остаются жить в Луисвилле; он предназначен для правителей. А их дети, если им не посчастливится найти себе место в рядах администраторов, поселяются, в большинстве своём, в Париже и Толедо, сразу же под Луисвиллем. Там они образуют привилегированную колонию потомков сильных мира сего. Сигмунд блудит предпочтительно в Париже и Толедо. И Рея Шоук – одна из его фавориток.

Она на несколько лет старше Сигмунда. У неё отцовские гибкие формы: стройное, несколько мальчишеское тело с маленькими крепкими грудями, недостаточно выпуклыми ягодицами и твёрдыми мускулами. У неё смуглое лицо, сверкающие интимным лукавством глаза, тонкий изящный нос. У неё только трое детей. Сигмунду неизвестно, почему её семья так мала. Она сообразительна, понятлива и многоопытна. Кроме того, она чуть ли не самая бисексуальная из всех, кого знает Сигмунд; он находит её первобытно страстной, но она говорит, что испытывает такое же сладострастие и при любви с женщинами. Среди её половых побед – жена Сигмунда Мэймлон, которая, как он считает, во многом является более молодой версией Реи. Возможно, поэтому-то он и находит её такой привлекательной – она воплощает в себе всё самое интересное, что он находит в Мэймлон и Ниссиме Шоуке.

Половое развитие Сигмунда шло преждевременно. Свои первые любовные опыты он проделал на седьмом году, на два года раньше монадской нормы. К девяти годам он был уже знаком с механикой половых связей и уверенно получал самые высокие знаки внимания в своей компании. Ему отдавались даже одиннадцатилетки. Половая зрелость наступила у него в десять лет; в двенадцать лет он женился на Мэймлон, которая более года верховодила им; вскоре она забеременела от него, и семья Клавер переехала из чикагской спальни для новобрачных в свою собственную квартиру в Шанхае. Половые отношения он находил приятными сами по себе, а позднее он стал понимать и их значение в жизни здания.

Он неутомимо блудит. Молодые женщины ему пресны; он предпочитает женщин старше двадцати лет, таких, как Принципесса Маттерн и Микаэла Кеведо из Шанхая. Или Рея Фрихаус. Женщины с таким опытом в постели получше, чем большинство юных. Главное, однако, для Сигмунда не в этом. Мэймлон может дать ему всё физическое наслаждение, которое ему нужно. Но он чувствует, что женщины постарше учат его многим вещам, без слов передавая ему свой жизненный опыт. От них он получает неуловимую способность проникновения в глубины динамики зрелой жизни: кризисы, конфликты, возмездия. Он любит учиться. Он убеждён, что его собственная зрелость происходит от его многочисленных встреч с женщинами старшего поколения.

Мэймлон рассказывает, что большинство соседей и знакомых полагает, что он блудит даже в Луисвилле, фактически же это не так. Он никогда не осмеливался на это. Там, наверху, есть женщины, привлекающие его, женщины, которым за тридцать, за сорок, есть и помоложе, как, например, вторая жена Ниссима Шоука, которая едва ли старше Реи. Но самоуверенность Сигмунда, внушающая благоговение его ровням, исчезает при мысли о жёнах администраторов. Довольно того, что он, живя в Шанхае, отваживается встречаться с женщинами из Толедо и Парижа. Но Луисвилл? Залезть в постель с женой Шоука, а затем увидеть пришедшего Шоука, холодно улыбающегося, гостеприимно предлагающего ему бокал шипучки: “Привет, Сигмунд, как самочувствие?” Нет. Может быть, лет через пять, когда он сам станет жить в Луисвилле. Но не сейчас. А пока он блудит с Реей Шоук-Фрихаус и некоторыми другими с аналогичным статусом. Неплохо для начала.

Роскошно оборудованный кабинет Ниссима Шоука. В Луисвилле места хватает с лихвой. У Шоука нет стола – он ведёт все дела из гравитационного ложа, гамакообразно подвешенного у широкого светлого окна. Позднее утро, солнце уже высоко. Из окна открывается умопомрачительный вид на соседние монады. Входит Сигмунд, вызванный пять минут назад. Он с трудом выдерживает холодный взгляд Шоука, стараясь при этом казаться не слишком смиренным, не слишком подобострастным, но и не слишком враждебным.

– Ближе, – приказывает Шоук, как обычно играя на нервах Сигмунда.

Сигмунд пересекает необъятную комнату и оказывается нос к носу с Шоуком – пародия на интимность. Вместо того чтобы заставить Сигмунда соблюдать дистанцию, как это обычно требуется от подчинённых, Шоук ставит его так близко, что тот не в состоянии видеть одновременно оба глаза Шоука. Изображение раздваивается, теряется фокус, глаза болят.

Небрежно, едва внятным голосом Шоук цедит:

– Не займётесь ли вы вот этим? – и щёлкает по информационному кубику. Это, как объясняет Шоук, петиция от гражданского совета Чикаго, ходатайствующего о смягчении жёстких норм на соотношение полов в монаде.

– Они хотят свободнее выбирать пол своих детей, – говорит Шоук. – Они утверждают, что существующие законы ущемляют индивидуальные свободы и вообще неблагоразумны. Прослушайте потом петицию детально. Что вы об этом думаете, Сигмунд?

Сигмунд напрягает память в поисках какой-либо теоретической информации по проблеме соотношения полов. Ничего. Значит, надо действовать интуитивно. Какой же совет нужен Шоуку? Обычно ему нравится, когда советуют оставить всё так, как есть. Хорошо. Как же теперь оправдать законы соотношения полов, не выказывая интеллектуальной лени? Сигмунд начинает поспешно импровизировать. Он легко проникает в логику администрирования, это его талант.

– По первому побуждению я бы посоветовал отказать в ходатайстве.

– Хорошо. Почему?

– Основной упор динамики урбанистического модуля должен быть направлен на стабильность и предсказуемость, исключающих случайность. Монада не может расширяться физически, а наши условия не вполне приспособлены для размещения избыточного населения. Таким образом, более всего другого мы должны заботиться о программировании регулярного роста населения.

Шоук холодно косится на него и произносит:

– Если вы не имеете в виду непристойность, то позволю себе заметить, что вы говорите совсем как пропагандист ограничения рождаемости.

– Нет! – выпаливает Сигмунд. – Упаси бог, нет! Конечно, должно оставаться всеобщее плодородие.

Шоук втихомолку посмеивается над Сигмундом, раздражая и издеваясь. Садизм – его любимое развлечение.

– Я хочу показать, – упрямо продолжает Сигмунд, – что в общественном строе, поощряющем неограниченное размножение, следует стараться ввести определённый контроль и баланс, чтобы предотвратить вызывающие распад дестабилизирующие процессы. Если позволить людям самим выбирать пол их детей, весьма вероятно получить поколение, состоящее из 65 процентов особей мужского пола и 35 процентов – женского. Или наоборот, в зависимости от капризов и прихотей минуты. Если это случится, то что делать с неспаренным излишком? Куда им деваться. Представьте себе 15 тысяч мужчин одного возраста, не имеющих сожительниц. Появятся неблаготворные социальные явления – вообразите хотя бы эпидемию изнасилований. Более того, эти холостяки будут потеряны для генетической интеграции. Сама собой возникает перспектива нездоровой конкуренции. Для удовлетворения половой потребности неспаренных мужчин могут возродиться такие древние обычаи, как проституция. Очевидные последствия несбалансированного соотношения полов среди новорождаемого поколения настолько серьёзно, что…

– Всё ясно, – Шоук тянет слова, не пряча своей скуки, но Сигмунд уже завёлся, и ему не так-то легко остановиться.

– Следовательно, свобода выбора пола своего ребёнка даже хуже, чем вообще отсутствие регулирования пола. В средневековые времена соотношение полов регулировалось случайными биологическими обстоятельствами и, естественно, имело тенденцию стремиться к отношению 50 на 50 (не принимая в расчёт таких специфических факторов, как война или эмиграция, которые, конечно, не имеют к нам отношения!). Но поскольку мы в состоянии контролировать соотношение полов в нашем обществе, мы должны быть осторожны, чтобы не позволить впасть нашим жителям в произвольное неравновесие полов, что совершенно недопустимо. Может статься, что в какой-то год весь город вдруг выберет, скажем, девочек. Мы не можем себе позволить рисковать и тем самым допустить перекос в угоду моде вместо плановости. По семейным обстоятельствам мы можем позволить отдельным парам просить и получить разрешение на рождение ребёнка желаемого пола, но такие просьбы должны быть скомпенсированы где-то в другом месте города, чтобы обеспечить желаемое предельное соотношение 50 на 50, даже если это причинит определённые неудобства части жителей. Поэтому я бы рекомендовал продолжать нашу политику мягкого контроля над соотношением полов, руководствуясь установленными нормами свободного выбора, ибо благо монады в целом должно быть…

– Ради бога, Сигмунд, достаточно на сегодня.

– Сэр?

– Ты высказался. Я же спрашивал у тебя не диссертацию, а только мнение.

Сигмунд чувствует себя обескураженным. Он отступает назад, будучи больше не в силах смотреть в холодные презрительные глаза Шоука на таком близком расстоянии.

– Да, сэр, – бормочет он. – Так что я должен сделать с этой информацией?

– Подготовь от моего имени возражения, положи в основу всё то, что ты рассказал мне, только немного приукрась, процитируя каких-нибудь педагогов. Поговори с социопрограммистом и истребуй у него с десяток убедительных доказательств того, что свободный выбор пола, вероятно, приведёт к дисбалансу. Привлеки какого-нибудь историка и вели ему обрисовать, что произошло с обществом, которому была разрешена свобода соотношения полов. Закончи призывом хранить верность интересам общества. Ясно?

– Да, сэр.

– И ответь им, но не в лоб, что их просьба отклонена.

– Я отвечу, что их просьба направлена Высшему Совету для дальнейшего изучения.

– Совершенно верно, – соглашается Шоук. – Сколько тебе на всё это нужно времени?

– Я мог бы приготовить всё это завтра ко второй половине дня.

– Даю тебе три дня. Не торопись. – Шоук жестом отпускает Сигмунда. И прежде чем Сигмунд поворачивается, чтобы уйти, Шоук издевательски подмигивает и произносит:

– Рея шлёт тебе привет и свою любовь.

– Не понимаю, почему он так со мной обращается, – говорит Сигмунд, стараясь не очень хныкать. – Он что, со всеми такой?

Он лежит с Реей Фрихаус. Сегодня они ещё не предавались любовным утехам. Над ними извивается и мерцает цветковый узор, приобретённый Реей у одного из сан-францисских художников.

– Отец очень расположен к тебе, – отвечает она.

– Странно же он выказывает своё расположение. Он играет со мной, чуть ли не глумится. Он держит меня за глупца.

– Ты просто мнителен, Сигмунд.

– Вовсе нет. Ладно, не мне его порицать. Должно быть, я кажусь ему нелепым. Из-за того, что я берусь за проблемы монады излишне серьёзно. Из-за моего пристрастия к длинным теоретическим рассуждениям. Всё это уже не имеет цены в его глазах, и, наверное, не стоит ожидать, чтобы человек оставался преданным карьере в шестьдесят лет так же, как и в тридцать. Но он заставляет меня чувствовать себя идиотом из-за моего стремления сделать карьеру. Словно всякий, кого влекут административные посты, обязательно должен быть глупцом.

– Никогда не думала, что ты можешь судить о нём так однобоко, – замечает Рея.

– Ему не хватает сознания своих возможностей. Он мог бы стать великим вождём, а вместо того он сидит там, наверху, и смеётся над всеми.