Текст книги "Мир внутри"

Автор книги: Роберт Сильверберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)

– Благослови тебя Бог, – произносит благословитель, – о чём скорбит твоя душа?

Благословитель – полный, гладкокожий человек с круглым благодушным лицом и плотоядно поблёскивающими глазами. Ему около сорока лет. Что он знает о скорби душевной?

– Я не могу найти себе покоя, – отвечает Сигмунд. – Я как будто раскупорен. Всё утратило своё значение, и душа моя пуста.

– А-а. Душевная мука, распад, истощение личности. Знакомые недуги, сын мой. Сколько вам лет?

– Минуло пятнадцать.

– Служебное положение?

– Шанхаец, продвигающийся в Луисвилл. Вы, наверное, знаете меня. Я – Сигмунд Клавср.

Благословитель поджимает губы. Глаза сами собой прикрываются. Он поигрывает эмблемами священника на вороте своей туники. Да, он слышал о Сигмунде.

– Вы удовлетворены женитьбой? – спрашивает он.

– У меня самая благословенная жена, какую только можно вообразить.

– Дети?

– Мальчик и девочка. В следующем году у нас будет вторая девочка.

– Друзья?

– Достаточное количество, – отвечает Сигмунд. – А ещё меня мучает ощущение гниения. Иногда вся кожа зудит. Слои гнили плывут по зданию и окутывают меня. Что со мной происходит?

– Иногда, – говорит благословитель, – те, кто живёт в монадах, испытывают так называемый кризис духовного ограничения. Границы нашего, так сказать, мира, нашего здания кажутся слишком узкими. Наши внутренние возможности становятся недостаточными. Мы мучительно разочаровываемся в тех, кого сегодня любили и кем восхищались. Результат такого кризиса часто неистов, он даёт начало феномену бунта. Некоторые, случается, покидают монаду для новой жизни в коммунах, что конечно же является формой самоубийства, поскольку мы не можем приспособиться к этой грубой среде. Те же, кто не становятся бунтарями и не отделяют себя психически от монады, уходят от действительности в себя, сжимаясь при столкновениях с близнаходящимися в их психическом пространстве индивидуальностями. Вам это что-нибудь объясняет? – и поскольку Сигмунд не очень уверенно кивает, он продолжает: – Среди вождей этого здания, административного класса, среди тех, кто был вознесён наверх благословенным назначением служить своим согражданам, этот процесс особенно болезнен, так как вызывается коллапсом ценностей и утратой целеустремлённости. Но этому легко помочь.

– Легко?

– Я вас уверяю!

– Но как?

– Мы сделаем это сразу же, и вы уйдёте отсюда здоровым и цельным, Сигмунд. Путь к здоровью лежит через родство с Богом; видите ли, сущность Бога заключается в нашем представлении о собирательной силе, дающей целостность всему миру. И я покажу вам Бога.

– Вы покажете мне Бога? – непонимающе повторяет Сигмунд.

– Да, да! – благословитель суетливо притемняет церковь, выключает огни и скрывается в темноте.

Из пола вырастает чашеобразное плетёное кресло, и Сигмунда мягко подталкивают к нему. Он лежит в нём, глядя вверх. Он видит, как потолок церкви превращается в широкий экран. В его стекловидных зеленоватых глубинах возникает изображение небес, словно песком усыпанных звёздами. Миллиард миллиардов световых точек. Из скрытых динамиков льётся музыка; плещущие всхлипы космического оркестра. Он различает магические звуки космотрона, тёмные приглушённые кометарфы, бурные пассы орбитакса. Затем все инструменты сливаются вместе. Наверное, это играет Диллон Кримс со своими коллегами, его собеседник в ту печальную ночь.

Недра воспринимаемого поля над головой углубляются; Сигмунд видит оранжевое сияние Марса, жемчужный блеск Юпитера. Итак, Бог – это светотеатр плюс космический оркестр. Как мелко. Как пусто!

Благословитель поясняет, перекрывая своим голосом звуки музыки:

– То, что вы видите, – прямая передача с тысячного этажа. Это небо над нашей монадой в данный момент. Вглядитесь в чёрный мрак ночи! Впитайте прохладный свет звёзд! Откройтесь необъятности! То, что вы видите, – Бог. То, что вы видите, – Бог!

– Где?

– Везде. Он вездесущий и всетерпимый.

– Я не вижу.

Музыка меняется. Теперь Сигмунд окружён плотной стеной мощных звуков. Картина звёзд становится интенсивней. Благословитель направляет внимание Сигмунда то на одну группу звёзд, то на другую, убеждая его слиться с галактикой.

– Монада – не Вселенная, – бормочет он. – За этими сияющими стенами лежит бесконечное пространство, являющееся Богом. Пусть он поглотит вас и исцелит. Поддайтесь ему, поддайтесь!

Но Сигмунд не в состоянии поддаться. Он спрашивает, не даст ли благословите ль ему какого-нибудь наркотика, вроде мультиплексина, который помог бы ему открыться вселенной. Но благо-словитель явно глумится над ним:

– Каждый в состоянии достичь Бога без помощи химикалиев. Надо только пристально смотреть. Созерцайте. Всматривайтесь в бесконечное, вникайте в божественные узоры. Задумайтесь над равновесием сил, над красотами небесной механики. Бог внутри и снаружи нас. Поддайтесь ему, поддайтесь! Поддайтесь…

– Я не ощущаю ничего, – говорит Сигмунд. – Я заперт внутри самого себя.

В тоне благословителя появляются нотки нетерпения, словно он хочет сказать: “Это нехорошо! Почему вы не в состоянии открыться? Ведь это вполне приличный религиозный обряд”.

Но обряд не действует. Спустя полчаса Сигмунд садится, тряся головой. Глаза его устали от пристального созерцания звёзд. Он не в состоянии совершить мистический прыжок в бесконечность.

Он подписывает кредитный перевод на счёт благословителя, благодарит его и выходит из церкви. Наверное, Бог сегодня находится где-то в другом месте.

Утешение от утешителя – светская терапия, чьи методы в основном покоятся на регулировании метаболизма. Сигмунд страшится этого визита; он всегда считал тех, кому надлежало идти к утешителю, дефективными, и то, что он окажется среди них, больно ранит его. Но он обязан покончить с этим внутренним беспорядком. И Мэймлон тоже настаивает.

Утешитель, к которому он приходит, удивительно моложав, наверняка, не старше тридцати трёх лет, с узким бесцветным лицом и неприятным замораживающим взглядом. Он определяет причины недуга Сигмунда чуть ли не раньше, чем тот их описывает.

– А когда вас пригласили на пирушку в Луисвилл, – спрашивает он, – какой эффект произвело на вас то, что ваши идолы оказались совсем не такими людьми, как вы о них думали?

– Это меня опустошило, – отвечает Сигмунд. – Все мои идеалы, мои направляющие ценности рухнули. Мне тяжело было видеть их такими разнузданными. Никогда не представлял себе такого, что они вытворяли. Я думаю, что с этого и начались все мои беды.

– Нет, – говорит утешитель, – от этого беда просто вырвалась наружу. Беда была уже раньше. Она таилась глубоко внутри вас и только ждала толчка, чтобы обнаружиться.

– Как же мне совладать с ней?

– Сами вы не справитесь. Вас подвергнут терапии. Я передам вас психотехникам. К вам применят процессы активной регулировки.

Но Сигмунд боялся изменений. Они положат его в бак и предоставят ему плавать в нём дни, а то и недели, пока ему будут полоскать мозги разными чудовищными препаратами, нашёптывать лекции, делать массаж его больного тела и менять впечатления в его мозгу. И он выйдет от них здоровый, стабильный и… другой. Это будет совсем другая личность. Его прежняя индивидуальность будет утрачена вместе с душевной болью. Он вспоминает Аурею Холстон, которой по жребию выпало переселиться в новую монаду 158 и которая не желала переезжать, но тем не менее психотехники убедили её в том, что покинуть родной город не так уж и плохо. И вернулась она из бака послушной и безмятежной, растением вместо неврастенички.

Нет, думает Сигмунд, это не для меня. Ведь это окажется так же и концом его карьеры. Луисвилл отвергнет человека, у которого был кризис. Для него подыщут какой-нибудь средний пост, какую-нибудь тёпленькую работу в Бостоне или Сиэтле и тут же забудут о некогда многообещающем молодом человеке.

Каждую неделю Монро Стивису подаётся полный доклад по активным регулировкам. Он, конечно же, расскажет Шоуку и Фрихаусу: “Вы слышали о бедняге Сигмунде? Две недели в баке! Какое-то нервное потрясение. Жаль, жаль! Придётся с ним расстаться”.

НЕТ!

Что же делать? Утешитель уже заполнил направление и зарегистрировал его в одном из блоков компьютера. Искрящиеся импульсы нервной энергии текут по информационной системе, неся его имя. Психотехники на 780-м этаже запланируют для него время, и скоро экран скажет ему час его явки. И если он не пойдёт туда сам, за ним придут. Роботы с мягкими каучуковыми подушечками на верхних конечностях поведут его, подталкивая вперёд.

НЕТ!

Он расскажет Рее о своём затруднительном положении. Никто, кроме Реи, ещё не знает об этом, даже Мэймлон. Он доверяет Рее все свои самые тайные помыслы.

– Не ходи к техникам, – советует она.

– Но приказ уже отдан.

– Отзови его.

Он смотрит на неё так, словно она порекомендовала ему снести Чипиттское монадское созвездие.

– Изыми его из компьютера, – говорит она ему. – Уговори кого-нибудь из обслуживающего персонала сделать это для тебя. Используй своё влияние. Никто этого не обнаружит.

– Я не могу.

– Тогда ты отправишься к психотехникам. А ты знаешь, что это означает.

Монада опрокидывается. Груды развалин кружатся в его мозгу.

Кто бы мог устроить это для него? Раньше там работал брат Микаэлы Кеведо – Майкл. Но теперь его нет. Разве что в его бригаде могут оказаться и другие скрытые бунтари.

Когда Сигмунд покидает Рею, он проверяет записи в приёмной. В его душе уже работает вирус неблагословенных деяний. И тут его осеняет, что ему нет нужды использовать своё влияние в поисках нужного человека. Просто надо пустить это дело по служебным каналам. Он выстукивает затребованные данные – статус Сигмунда Клавера, направленного на терапию на 780-м этаже. Немедленно приходит информация: Клавера ожидает терапия через семнадцать дней. Компьютер не скрывает данных от приёмной Луисвилла. Существует положение, согласно которому любой, кто их запрашивает, пользуясь оборудованием приёмной, имеет на это право. Очень хорошо. Следует очередной роковой шаг. Сигмунд инструктирует компьютер на изъятие назначения на терапию Сигмунда Клавера. На этот раз появляется некоторое сопротивление – компьютер хочет знать, кто утверждает изъятие. Сигмунд колеблется. Затем его осеняет: он информирует машину, что терапия Сигмунда Клавера отменена по приказу Сигмунда Клавера из луисвиллской приёмной. “Сработает?”

– Нет, – отвечает машина, – вы не можете отменить ваше собственное назначение на терапию. Не думаете же вы, что я глупа?

Но могущественный компьютер глуп. Он думает со скоростью света, но не способен преодолеть пропасти интуиции.

“Имеет ли право Сигмунд Клавер из луисвиллской приёмной отменить назначение на терапию?” “Да, конечно, он должен действовать от имени Луисвилла. Тогда оно будет отменено”.

В соответствующие блоки летят инструкции. “Неважно, чьё это назначение, поскольку факт отмены может быть установлен в надлежащем порядке”.

Сделано; Сигмунд выстукивает затребование данных – статус Сигмунда Клавера, отосланного на терапию на 780-й этаж. Немедленно приходит информация, что назначение Клавера на терапию отменено. Значит, его карьера спасена. Но терзания-то его остались! Есть над чем поразмыслить.

Вот дно. Сигмунд Клавер с трудом бредёт между генераторами. Вес здания сокрушительно давит на него. Воющая песня турбин тревожит его. Он теряет ориентацию – одинокий странник в недрах здания. Как огромен этот зал!

Он входит в квартиру 6029 в Варшаве.

– Элен! – говорит он. – Послушай. Я вернулся. Хочу извиниться за прошлый раз. Тогда произошла огромная ошибка.

Она качает головой. Она уже забыла его. Но она, естественно, согласна принять его. Всеобщий обычай. Вместо этого он целует ей руку.

– Я люблю тебя, – шепчет он и убегает.

Вот кабинет историка Джейсона Кеведо в Питтсбурге, на 185-м этаже. На этом же этаже находятся архивы. Когда к нему входит Сигмунд, Джейсон сидит за столом, работая с информационными кубиками.

– В них есть всё, правда? – спрашивает Сигмунд. – Вся история краха цивилизации? И то, как мы восстановили её опять? И про вертикальность, как главную философскую основу образцового человеческого бытия? Расскажи мне об этом. Пожалуйста.

– Ты не болен, Сигмунд? – как-то странно взглянув на него, спрашивает Джейсон.

– Нет, вовсе нет! Я совершенно здоров. Мне Микаэла как-то объясняла твои тезисы о генетической адаптации человечества к монадскому образу жизни. Мне бы хотелось узнать об этом поподробнее. Как нас вырастили такими, как мы есть? Мы здорово счастливы…

Сигмунд поднимает два кубика и почти страстно ласкает их, оставляя отпечатки пальцев на их чувствительных поверхностях.

– Покажите мне древние времена! – просит Сигмунд, но Джейсон сбрасывает их в возвратный шлюз, и Сигмунд уходит.

Вот и величественный промышленный город Бирмингэм. Бледный и потный Сигмунд Клавер наблюдает за работой машин, собирающих другие машины. Грустные люди с поникшими руками надзирают над их работой. Вот эта штука с руками поможет в уборке следующего осеннего урожая. Вот этот тёмный глянцевитый баллон поплывёт над полями, опрыскивая насекомых ядом. Сигмунд чувствует, что сейчас заплачет. Он никогда не увидит коммуны. Он никогда не погрузит свои пальцы в жирную коричневую почву. Как прекрасна ячеистая экология современного мира – поэтическое взаимодействие коммуны и монады на благо тех и других. Как мило! “Почему же тогда я плачу?”

Сан-Франциско – город, где живут музыканты, художники и писатели. Культурное гетто. Диллон Кримс репетирует со своим оркестром. Далеко вокруг разносится оглушающее кружево звуков. Входит Сигмунд.

– Сигмунд? – восклицает Кримс, нарушая свою сосредоточенность. – Как ты тогда добрался? Рад тебя видеть.

Сигмунд смеётся. Он жестом показывает на космотрон, кометарфу, чародин и другие инструменты.

– Продолжайте, пожалуйста, – говорит он, – я только взгляну на Бога. Вы не против, если я послушаю? Может быть, Бог здесь. Сыграйте ещё.

На 761-м этаже, нижнем этаже Шанхая, он находит Микаэлу Кеведо. Она выглядит неважно. Её чёрные волосы потускнели и слиплись, глаза сощурились, губы поджаты. Появление Сигмунда среди дня удивляет её, но он поспешно произносит:

– Можно мне немного потолковать с тобой? Я хочу кое-что спросить у тебя о твоём брате Майкле. Зачем он покинул здание? Что хотел найти снаружи? Можешь ты мне ответить на это?

Выражение лица Микаэлы становится ещё жёстче; она холодно отвечает:

– Я знаю только, что Майкл взбунтовался. Он мне ничего не объяснял.

Сигмунд понимает, что это неправда. Микаэла что-то утаивает.

– Не будь неблагословенной! – сердится он. – Мне очень нужно знать. Не для Луисвилла, для себя самого. – Его рука ложится на её тонкое запястье. – Я тоже подумываю оставить здание, – признаётся он.

И вот его собственная квартира на 787-м этаже. Мэймлон дома нет. Как всегда, она в Зале соматической самореализации, тренирует своё гибкое тело. Сигмунд диктует для неё краткое послание:

– Я любил тебя, – произносит он. – Я любил тебя. Я любил тебя.

В коридорах Шанхая он встречает Чарльза Маттерна.

– Приходи к нам пообедать, – приглашает его социопрограммист. – Принципесса всегда рада видеть тебя. И дети. Индра и Шандор всё время о тебе говорят. Даже Маркс. “Когда же придёт снова Сигмунд, – спрашивают они, – нам он очень нравится”.

Сигмунд качает головой.

– Мне жаль, Чарльз, но сегодня не могу. Благодарю за приглашение.

Маттерн пожимает плечами.

– Благослови тебя Господь! Но мы должны ведь как-нибудь собраться вместе! – говорит он и уходит, оставляя Сигмунда посреди потока пешеходов.

Вот Толедо, где живут избалованные дети административной касты. Здесь живёт Рея Шоук-Фрихаус. Сигмунд не намерен вызывать её. Она слишком чувствительна: она сразу поймёт, что он находится в критической фазе депрессии и, несомненно, примет защитные меры. И всё же он должен что-то совершить для неё. Сигмунд останавливается у входа в её квартиру и нежно прижимается губами к дверям. “Рея. Рея. Рея. Я любил тебя”. И уходит.

Он не собирается совершать никаких визитов в Луисвилл, хотя, пожалуй, стоило бы повидать кого-нибудь из хозяев монады: Ниссима Шоука, Монро Стивиса или Киплинга Фрихауса. Магические имена – имена, которые вызывают отклик в его душе. Нет, самое лучшее обойтись без этого. Сигмунд идёт прямо к посадочной площадке на тысячном этаже. Он вступает на плоскую продуваемую ветрами площадку. Ярко сверкают звёзды. Там, вверху Бог, вездесущий и всетерпимый, величаво плывущий среди небесных тел. Под ногами Сигмунда всеобъемлемость монады 116. Какова сегодня её численность населения? 888904, или около того, с поправкой на тех, кто родился вчера, и тех, кто уехал заселять новую монаду 158.

“Может быть, всё это плод моего больного воображения. Как же это осознать? Во всяком случае, здание пульсирует жизнью, плодотворной и умножающейся. Благослови их Бог! Так много слуг Бога, 34000 только в одном Шанхае. А сколько в Варшаве, Праге, Токио! Это же Апофеоз вертикальности! В этой единой стройной башне мы сжали столько тысяч жизней, включённых в один и тот же коммутатор. Все мы здесь хорошо организованы. И всё благодаря нашим просвещённым администраторам”.

“А теперь взгляни. Взгляни на соседние монады! На этот удивительный ряд! Монады 117, 118, 119, 120! 51 башня Чипиттского созвездия. Общее население – 41 516 883 человека, или около того. Восточнее Чипиттса расположен Босваш, западнее Чипиттса – Сансан. А через море – Берпар, Венбуд, Шанконг и Бокарак. А там – ещё… И каждое созвездие представляет собой гроздь башен с миллионами замурованных в коробочки душ. Каково же население нашего мира сейчас? Достигло ли оно уже 70 миллиардов? На ближайшее будущее прогнозируется 100 миллиардов. Надо построить много новых монад, чтобы обеспечить домами добавочные миллиарды людей. Земли осталось ещё много. А потом можно строить платформы и на море”.

К северу, на краю горизонта, воображение рисует ему отблески костров коммуны. Как у алмаза в солнечном луче. Танцуют фермеры. Ему представляются их гротескные обряды, несущие, по их верованиям, плодородие полям.

“Благослови Бог! Всё к лучшему!” Сигмунд улыбается. Он протягивает вперёд руки. Если б он сумел обнять звёзды, он смог бы найти Бога. Он подходит к самому краю посадочной площадки. Поручни и силовое поле защищают его от внезапных порывов ветра, которые могли бы сбросить его в гибельную бездну. Здесь очень ветрено. Как никак, три километра высоты. Игла, направленная в глаз Бога. Если бы только вспрыгнуть на небеса, взглянуть на проплывающие внизу ряды башен, фермы, удивительный монадский ритм вертикальности, противостоящий удивительному ритму горизонтальности коммун. Как прекрасен сегодня ночью мир!

Сигмунд откидывает голову назад, его глаза сияют. “Там Бог. Благословитель был прав. Там! Там! Подожди, я иду!” Сигмунд влезает на перила. Немного колеблется. Он возвышается над защитным полем. Поток воздуха напирает на него. Кажется, будто раскачивается всё здание. У него мелькает мысль о тепле, которое выделяют из своих тел 888 904 человеческих существа, живущие под одной крышей. Об отходах продуктов, которые они ежедневно отправляют в Спуск. Обо всех этих взаимосвязанных жизнях. “Коммутатор. А Бог наблюдает за нами. Я иду! Я иду…”

Сигмунд подгибает колени, собирает все свои силы, всасывает глубоко в лёгкие воздух и в великолепном прыжке летит – прямо к Богу.

* * *

И вот уже утреннее солнце взошло достаточно высоко, чтобы коснуться своими лучами самых верхних пятидесяти этажей монады 116.

Скоро наружный восточный фасад засверкает, как гладь моря на исходе дня. Тысячи окон, активированных фотонами раннего рассвета, станут прозрачными. Зашевелятся спящие.

Жизнь продолжается. Благослови Бог!

Начинается следующий счастливый день.