Текст книги "Мир внутри"

Автор книги: Роберт Сильверберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Фрея Курц, в экстазе, задыхаясь, говорит:

– Да. Именно так.

Процесс обработки продолжается рассказом о том, как будут выбирать принудительно набираемых: всего три тысячи восемьсот семьдесят восемь человек, не больше двухсот из одного города и не больше тридцати из одного общежития. В пул подходящих входят женатые мужчины и женщины в возрасте от двенадцати до семнадцати лет, у которых нет детей; текущая беременность за ребёнка не считается. Отбор – по жребию.

Наконец объявляют имена призванных.

Бодрый голос экрана сообщает:

– Из общежития семьсот тридцать пятого этажа Чикаго избраны следующие благословенные, и да дарует им Бог плодородие в новой жизни:

– Брук, Эйлвард и Элисон.

– Фойерман, Стерлинг и Наташа.

– Холстон, Мемнон и Аурея…

Её вырвут из привычной среды. Её оторвут от узора воспоминаний и привязанностей, который определяет её личность. Она в ужасе от переезда. И она будет бороться с приказом.

– Мемнон, подай апелляцию! Сделай что-нибудь, скорее! – Она мнёт блестящую стену общежития. Он смотрит на неё пустым взглядом; он как раз собирается уходить на работу. Он уже сказал, что сделать ничего нельзя. Он выходит.

Аурея следует за ним в коридор. Начался утренний час пик; жители чикагского семьсот тридцать пятого этажа текут мимо. Аурея рыдает. Чужие глаза отворачиваются от неё. Она знает почти всех этих людей. Всю жизнь прожила среди них. Она тянет Мемнона за руку.

– Не уходи просто так! – жёстко шепчет она. – Как мы можем позволить им выбросить нас из 116?

– Это закон, Аурея. Кто не подчиняется закону – идёт в Спуск. Ты этого хочешь? Стать топливом для генераторов?

– Я не поеду! Мемнон, я всегда жила здесь! Я…

– Ты говоришь как спятившая, – говорит он, понижая голос. Он уводит её обратно в общежитие. Она смотрит вверх и видит только тёмные пещеры ноздрей. – Прими таблетку, Аурея. Поговори с этажным утешителем, а? Успокойся и давай приспособимся.

– Я хочу, чтобы ты подал апелляцию.

– Апелляций не бывает.

– Я отказываюсь ехать.

Он хватает её за плечи.

– Посмотри на это рационально, Аурея. Одно здание не так уж отличается от другого. Там будут некоторые из наших друзей. Мы найдём новых друзей. Мы…

– Нет.

– Другого выхода нет, – говорит он. – Кроме как вниз в Спуск.

– Тогда уж лучше туда!

Впервые с тех пор, как они поженились, она видит, что он смотрит на неё с презрением. Он не терпит иррациональности.

– Не неси чепухи, – говорит он. – Сходи к утешителю, прими таблетку, обдумай. Мне пора.

Он снова уходит, и на этот раз она за ним не следует. Она оседает на пол, чувствуя холодный пластик на голой коже. Остальные в общежитии тактично её игнорируют. Перед глазами вспыхивают образы: её класс, первый любовник, родители, сёстры и братья – всё плавится, растекается по комнате едкой горящей струёй. Она прижимает большие пальцы к глазам. Её не изгонят. Постепенно она успокаивается. У меня есть влияние, говорит она себе. Если Мемнон не станет действовать, я буду действовать за нас обоих. Она думает, сможет ли когда-нибудь простить Мемнона за его трусость. За его явный оппортунизм. Она навестит дядю.

Она снимает утренний халат и надевает скромный серый девичий плащ. Из гормонального ящика выбирает капсулу, которая заставит её источать запах, побуждающий мужчин относиться к ней защитно. Она выглядит милой, скромной, девственной; если бы не зрелость тела, её можно было бы принять за десяти-одиннадцатилетнюю.

Лифт несёт её на девятьсот семьдесят пятый этаж – в бьющееся сердце Луисвилла.

Здесь всё – сталь и губчатое стекло. Коридоры просторные и высокие. Нет потока людей по залам; случайная человеческая фигура кажется неуместной и лишней, хотя бесшумные роботы скользят по неведомым делам. Это обитель тех, кто вершит планы. Рассчитано внушать трепет; рассчитано подавлять; дозволенная мана правящего класса. Как уютно здесь. Как гладко. Как самодостаточно. Оторви нижние девяносто процентов здания – и Луисвилл будет безмятежно парить на орбите, ничего не заметив.

Аурея останавливается перед блестящей дверью, инкрустированной полосками яркого белого металла, создающими муаровый узор.⁸8
  От фр. Moiré – характерный узор из чередующихся полос, который возникает, когда накладываются или взаимодействуют два регулярных рисунка


[Закрыть] Её сканируют скрытые датчики, спрашивают о деле, оценивают, направляют в комнату ожидания. Наконец брат её матери соглашается принять её.

Его кабинет почти такой же большой, как частный жилой блок. Он сидит за широким многоугольным столом, из которого выступает ряд мерцающих контрольных циферблатов. На нём официальная одежда верхнего уровня – каскадная серая туника с эполетами, излучающими в инфракрасном диапазоне. Аурея чувствует резкий поток тепла даже отсюда. Он холоден, отстранён, вежлив. Красивое лицо словно выточено из полированной меди.

– Давно не виделись, Аурея, не правда ли? – говорит он. Из него вырывается снисходительная улыбка. – Как дела?

– Хорошо, дядя Льюис.

– А муж?

– Хорошо.

– Детей пока нет?

Срывающимся голосом:

– Дядя Льюис, нас выбрали для 158!

Его пластиковая улыбка не дрогнула.

– Как повезло! Господи, благослови, вы сможете начать новую жизнь прямо наверху!

– Я не хочу ехать. Вытащи меня из этого. Как-нибудь. Любым способом. – Она бросается к нему, испуганный ребёнок, слёзы текут, колени подкашиваются. Силовое поле ловит её в двух метрах от внешнего края его стола. Сначала его чувствуют груди – они болезненно сплющиваются о невидимую преграду, она отворачивает голову и ушибает щёку. Она падает на колени и всхлипывает.

Он подходит к ней. Поднимает её. Говорит быть храброй, исполнять долг перед Богом. Сначала он добр и спокоен, но по мере того как она продолжает протестовать, голос его становится холодным, с жёсткой ноткой раздражения, и внезапно Аурея начинает чувствовать, что недостойна его внимания. Он напоминает ей об обязанностях перед обществом. Тонко намекает, что Спуск ждёт тех, кто упорствует в нарушении гладкой ткани общинной жизни. Затем снова улыбается, и его ледяные голубые глаза встречаются с её и поглощают их, и он говорит ей быть храброй и ехать. Она уползает. Ей стыдно за свою слабость.

Пока она стремительно падает вниз из Луисвилла, чары дяди слабеют, и негодование вновь поднимается внутри. Может, помощь найдётся где-то ещё. Будущее рушится вокруг неё, падающие башни хоронят её в облаках кирпично-чёрной пыли. Жёсткий ветер дует из завтрашнего дня, и огромное здание раскачивается. Она возвращается в общежитие и торопливо переодевается. Меняет и гормональный баланс. Капля-другая золотистой жидкости, скользящей вниз к таинственным завиткам женского механизма. Теперь на ней радужная сетка, сквозь которую время от времени видны груди, бёдра и ягодицы, и она источает запах дистиллированной похоти. Она сообщает терминалу данных, что просит о личной встрече с Сигмундом Клавером из Шанхая. Ходит взад-вперёд по общежитию, ожидая. Один из молодых мужей подходит к ней, глаза блестят. Он хватает её за бедро и кивает в сторону своей спальной платформы.

– Извини, – бормочет она. – Я сейчас уйду.

Некоторые отказы позволены. Он пожимает плечами и уходит, оглянувшись на неё тоскливо. Через восемь минут приходит ответ: Сигмунд согласился встретиться с ней в одной из кабинеток для свиданий на семьсот девяностом этаже. Она поднимается.

Лицо у него в пятнах, карманы на груди набиты записками. Он кажется раздражённым и нетерпеливым.

– Зачем ты вытащила меня с работы? – спрашивает он.

– Ты же знаешь, нас с Мемноном…

– Да, конечно, – резко. – Нам с Мэймлон будет жаль потерять вашу дружбу.

Аурея пытается принять вызывающую позу. Она знает, что не сможет завоевать помощь Сигмунда, просто предложив себя; его так легко не склонить. Тела здесь легко доступны, возможности карьеры редки и ими не жертвуют понапрасну. Её цели ничтожны. Она чувствует, как из ближайших минут струится отторжение. Но, может быть, она сумеет привлечь влияние Сигмунда. Может быть, сумеет заставить его так пожалеть о её отъезде, что он поможет. Она шепчет:

– Помоги нам не ехать, Сигмунд.

– Как я могу…

– У тебя есть связи. Подправь программу как-нибудь. Поддержи нашу апелляцию. Ты – восходящая звезда в здании. У тебя высокие друзья. Ты можешь.

– Никто такого сделать не может.

– Пожалуйста, Сигмунд. – Она подходит к нему, отводит плечи назад, не слишком тонко позволяет соскам выпятиться сквозь сетчатую одежду. Безнадёжно. Чем она может околдовать его двумя розовыми бугорками твёрдой плоти? Она смачивает губы, щурит глаза. Слишком театрально. Он засмеётся. Хрипло говорит: – Разве ты не хочешь, чтобы я осталась? Разве ты не хотел бы разок-другой со мной? Ты же знаешь, я сделаю что угодно, если поможешь нам вычеркнуться с этого списка. Что угодно! – Лицо жадное. Ноздри раздуваются, обещая немыслимые эротические наслаждения. Она сделает то, до чего ещё никто не додумался.

Она видит его мимолётную улыбку и понимает, что перестаралась; его забавляет, а не искушает её напористость. Лицо её кривится. Она отворачивается.

– Тебе я не нужна, – бормочет она.

– Аурея, пожалуйста! Ты просишь невозможного. – Он хватает её за плечи и притягивает к себе. Руки скользят под сетку и ласкают тело. Она понимает: он лишь утешает её подделкой желания. Он говорит: – Если бы был хоть какой-то способ устроить всё для вас, я бы устроил. Но нас всех отправили в Спуск. – Его пальцы находят средоточие её тела. Влажное, скользкое, несмотря ни на что. Она не хочет его сейчас, не так. Движением бёдер пытается освободиться. Его объятие – чистая доброта; он возьмёт её из жалости. Она поворачивается и цепенеет.

– Нет, – говорит она, а потом понимает, как безнадёжно всё, и отдаётся ему только потому, что знает: другого случая уже не будет.

* * *

Мемнон говорит:

– Я слышал от Сигмунда о том, что произошло сегодня, – говорит он. – И от твоего дяди. Ты должна прекратить это, Аурея.

– Давай лучше в Спуск, Мемнон.

– Пойдём со мной к утешителю. Я никогда раньше не видел тебя в таком состоянии.

– Я никогда ещё не чувствовала такой угрозы.

– Почему ты не можешь к этому приспособиться? – спрашивает он. – Это ведь прекрасный шанс для нас.

– Не могу. Не могу. – Она оседает вперёд, разбитая, сломленная.

– Перестань, – говорит он. – Уныние стерилизует. Почему бы тебе не взбодриться хоть немного?

Она не поддаётся упрёкам, какими бы разумными они ни звучали. Он вызывает роботов; они уводят её к утешителю. Мягкие резинистые оранжевые подушки осторожно обхватывают ей руки на всём пути по коридорам. В кабинете утешителя её обследуют и зондируют обмен веществ. Он вытягивает из неё всю историю. Это пожилой человек, добрый, мягкий, слегка скучающий, с облаком белых волос вокруг розового лица. Она задаётся вопросом, не скрывается ли за его любезностью ненависть к ней. В конце он говорит:

– Конфликт стерилизует. Ты должна научиться подчиняться требованиям общества, ибо общество не станет тебя пестовать, если ты не играешь по правилам.

Он рекомендует лечение.

– Я не хочу лечения, – густо говорит она, но Мемнон даёт разрешение, и её уводят.

– Куда меня ведут? – спрашивает она. – На сколько?

– На 780-й этаж, примерно на неделю.

– К психотехникам?

– Да, – отвечают ей.

– Только не туда. Пожалуйста, только не туда.

– Они мягкие. Они лечат страждущих.

– Они меня изменят.

– Они тебя улучшат. Иди. Иди. Иди.

Целую неделю она живёт в герметичном баке, наполненном тёплыми искрящимися жидкостями. Она лениво покачивается в пульсирующем приливе, думая о громадной монаде как о чудесном пьедестале, на котором сидит. Образы вытекают из разума, и всё становится упоительно туманным. С ней говорят по звуковым каналам, встроенным в стены бака. Время от времени она замечает глаз, подглядывающий через оптическое волокно, свисающее сверху. Они выкачивают из неё напряжения и сопротивления. На восьмой день за ней приходит Мемнон. Бак открывают, и её поднимают – обнажённую, мокрую, со сморщенной кожей, в блестящих капельках жидкости. Комната полна незнакомых мужчин. Все остальные одеты; быть голой перед ними – словно во сне, но ей это по-настоящему всё равно. Груди полные, живот плоский – чего же стыдиться? Роботы вытирают её насухо и одевают. Мемнон ведёт её за руку. Аурея часто улыбается.

– Я люблю тебя, – тихо говорит она Мемнону.

– Господи, благослови, – отвечает он. – Я так по тебе скучал.

День настал, и она простилась со всеми. У неё было два месяца, чтобы сказать «прощай»: сначала кровным родным, потом друзьям в своей деревне, потом другим, кого она знала в Чикаго, и наконец – Сигмунду и Мэймлон Клавер, своим единственным знакомым за пределами родного города. Она свернула своё прошлое в тугой клубок. Она снова побывала в доме родителей и в старой классной комнате, и даже совершила экскурсию по монаде, словно приезжая из другого здания, чтобы в последний раз увидеть энергостанцию, служебное ядро и станции переработки.

Между тем Мемнон тоже был занят. Каждый вечер он отчитывается перед ней о дневных делах. Пять тысяч двести два жителя Городской Монады 116, которым предстоит переехать в новое сооружение, избрали двенадцать делегатов в руководящий комитет Монады 158, и Мемнон – один из двенадцати. Это большая честь. Ночь за ночью делегаты участвуют в многоэкранной связи, охватывающей весь Чипиттс, чтобы спланировать социальную структуру здания, которое им предстоит делить. Решено, сообщает ей Мемнон, устроить пятьдесят городов по двадцать этажей в каждом и назвать их не в честь исчезнувших городов старой Земли, как обычно, а в честь выдающихся людей прошлого: Ньютон, Эйнштейн, Платон, Галилей и так далее. Мемнону доверят ответственность за целый сектор инженеров по теплораспределению. Работа будет административная, а не техническая, и поэтому они с Ауреей будут жить в Ньютоне – самом верхнем городе.

Мемнон раздувается и пульсирует от возросшей значимости. Он не может дождаться часа перевода.

– Мы будем действительно влиятельными людьми, – ликующе говорит он Аурее. – А через десять-пятнадцать лет станем легендарными фигурами в 158. Первые поселенцы. Основатели, пионеры. Через столетие о нас уже будут слагать баллады.

– А я не хотела ехать, – мягко говорит Аурея. – Как странно думать, что я так себя вела!

– Ошибка – реагировать страхом, пока не разглядишь истинную форму вещей, – отвечает Мемнон. – Древние считали бедствием, если на свете будет хоть пять миллиардов людей. А у нас в пятнадцать раз больше – и посмотри, как мы счастливы!

– Да. Очень счастливы. И будем счастливы всегда, Мемнон.

Сигнал. Роботы у двери – забирать их. Мемнон указывает на ящик с их немногими пожитками. Аурея светится. Она окидывает взглядом общежитие, изумлённая его теснотой, давкой пар на таком крошечном пространстве. У нас будет своя комната в 158, напоминает она себе.

Те, кто остаётся в общежитии, выстраиваются в ряд и в последний раз обнимают Мемнона и Аурею.

Мемнон идёт за роботами, Аурея – за Мемноном. Они поднимаются на посадочную площадку тысячного этажа. Час спустя после рассвета, и летнее солнце вспыхивает блестящими пятнами на верхушках башен Чипиттса. Операция перевода уже началась; скоростные челноки, каждый на сто пассажиров, будут весь день ходить туда-сюда между Монадами 116 и 158.

– Итак, мы покидаем это место, – говорит Мемнон. – Начинаем новую жизнь. Благослови Господь!

– Господи, благослови! – восклицает Аурея.

Они входят в скоростной челнок и он взмывает вверх. Пионеры, летящие в Монаду 158, ахают, впервые видя, как на самом деле выглядит их мир сверху. Башни прекрасны, понимает Аурея. Они сверкают. И тянутся, тянутся – пятьдесят одна, словно кольцо поднятых копий на широком зелёном ковре. Она очень счастлива. Мемнон накрывает её руку своей. Она дивится, как могла когда-то бояться этого дня. Ей хочется извиниться перед вселенной за свою глупость.

Свободной рукой она легко кладёт ладонь на изгиб живота. В ней уже прорастает новая жизнь. С каждой минутой клетки делятся, и кроха растёт. Час зачатия они отнесли к вечеру того дня, когда её выписали из кабинета утешителя. Конфликт и вправду стерилизует, поняла Аурея. Теперь яд отрицания выкачан из неё; она способна исполнить подлинное предназначение женщины.

– Это будет совсем по-другому, – говорит она Мемнону, – жить в таком пустом здании. Всего четверть миллиона! Сколько времени уйдёт, чтобы заполнить его?

– Двенадцать-тринадцать лет, – отвечает он. – Смертей будет мало, потому что все мы молоды. А рождений – много.

Она смеётся.

– Хорошо. Ненавижу пустой дом.

Голос скоростного челнока говорит:

– Сейчас мы повернём на юго-восток, и слева сзади вы можете в последний раз увидеть Монаду 116.

Её попутчики тянутся посмотреть, но Аурея не делает никаких усилий. Монада 116 её больше не интересует.

Часть третья ⁹9
  Оригинальный рассказ All the Way Up, All the Way Down впервые опубликован в 1971 году и далее вошёл в состав романа как третья часть, а в изначальном русском переводе стал четвёртой частью под названием “Всё выше и выше. Всё ниже и ниже”


[Закрыть]

Сегодня вечером они играют в Риме, в знаменитом новом звуковом центре на 530-м этаже монады 116. Диллон Кримс давно уже не забирался так высоко. Недавно он со своей группой завершил скверное турне по нижним этажам – Рейкьявик, Прага, Варшава. Рабочие, разумеется, тоже имеют право на развлечения. Диллон и сам-то живёт не очень высоко – в сердце культурного гетто, в Сан-Франциско, на 370-м этаже, расположенном на высоте одной трети здания. Но это его как-то не очень заботит, у него хватает разнообразия впечатлений. В течение года ему приходится бывать на всех этажах, и только по какой-то статистической аномалии получается так, что некоторое время ему не выпало побывать нигде, кроме придонных этажей. Зато, и вероятнее всего в следующем месяце, он побывает в Шанхае, Чикаго, Эдинбурге – в городах со множеством красивых вещей, с рафинированными длинноногими красотками, которых он не преминет посетить после выступления.

Здание монады – тысячеэтажное. Оно поделено на 25 городов по 40 этажей в каждом; на дне – Рейкьявик, на вершине – Луисвилл. Население монады 116 насчитывает около 880 тысяч людей. Монада 116 – одна из 51 идентичных монад в Чипиттском созвездии. Всего в Чипиттсе немногим более 40 миллионов жителей, А всё население земного шара, согласно переписи 2380 года, составляет 75 миллиардов человек.

Диллона мало интересует то, что происходит за стенами его собственной монады. Да и других тоже. Все монады более или менее похожи друг на друга. О чём тут думать? Сидите дома, рано женитесь, заводите кучу детишек, выполняя божественное предначертание: “Плодитесь и размножайтесь!” И никаких тебе забот! Все так и делают. “Мы намного счастливее сейчас, чем в прежние хаотические времена”. Монады оказались изящным решением проблемы перенаселения. Надо лишь взять кусок сверхнапряжённого бетона трехкилометровой высоты, разделить его на достаточное количество однокомнатных помещений для того, чтобы обеспечить жильём свыше 120 тысяч семей, окружить его плодородными земельными угодьями – и все дела! В такой вертикальной цивилизации можно удваивать население земного шара каждые пять лет и преуспевать, приспосабливаясь к изменяющимся обстоятельствам.

Диллону семнадцать лет. Он выше среднего роста, у него шелковистые белокурые волосы до плеч, прозрачные голубые глаза. Давний традиционный тип музыканта. Так же, как и все в монаде, он женился рано. С женой ему повезло. У них уже, подумать только, трое малышей. Его жену зовут Электра, она рисует психочувствительные гобелены. Иногда она сопровождает его в турне, но не часто. Во всех своих путешествиях по этажам здания он только один раз встретил женщину, которая восхищает его почти так же, как Электра. Шанхайская штучка, жена какого-то пробивающегося в Луисвилл выскочки. Её имя Мэймлон Клавер. “Другие девочки монады – просто очередные щёлки, – часто думает Диллон, – а Мэймлон сливается с партнёром воедино”. Он никогда не рассказывал Электре о Мэймлон: ревность лишает плодовитости.

Он играет на космотроне, ведущем инструменте в космическом оркестрионе, и считается значительной персоной. Большая часть населения монады 116 – лишь скопище плодящихся особей, выполняющих чёрную работу, а он – артист. “Я – уникальный, как флау-скульптура”, – иногда хвастается он.¹⁰10
  Флау-скульптура – скульптура, у которой все её мелкие элементы находятся в непрерывно меняющемся состоянии


[Закрыть] В здании есть и ещё один космотронщик, но ведь быть одним всего лишь из двоих – тоже вполне приличное положение. В монаде 116 только два космических оркестриона: здание не может себе позволить излишеств в развлечениях. Диллон невысокого мнения о конкурирующем оркестрионе, хотя его мнение основано скорее на предубеждении, чем на знакомстве, – он слушал его всего лишь три раза. Ходят слухи о слиянии обоих оркестрионов для из ряда вон выходящего потрясающего выступления, которое якобы будет проведено в Луисвилле, но никто не принимает этих домыслов всерьёз.

Тем временем они перемещаются по монаде вверх и вниз разными маршрутами, которые планируются им в соответствии с предписаниями службы нравственной погоды. Обычно время пребывания в каждом городе не превышает пяти ночей. Это позволяет всем любителям космического оркестриона в городе, ну хотя бы, скажем в Бомбее, побывать на концерте в одну и ту же неделю и принять участие в общем обсуждении. Затем группа переезжает. Теоретически, они могут совершить полный круг по зданию за шесть месяцев, учитывая свободные вечера. Но иногда время гастролей удлиняется. “Нижним уровням нужен избыток хлеба и зрелищ!” – и оркестрион посылается в Варшаву на четырнадцать ночей подряд. “Верхние уровни нуждаются в большой промывке от психологического запора!” – значит, следует двенадцатидневная гастроль в Чикаго.

Случается, что ребята в оркестрионе делаются раздражительными, или расстроятся фильтры, и тогда им даётся время на профилактику, недели две, а то и больше. Вот и выходит, что нужны по меньшей мере два оркестриона, странствующих по монаде, чтобы дать возможность каждому городу рехнуться на космическом представлении хотя бы один раз в год. Сейчас, например, второй оркестрион играет в Бостоне уже третью неделю: там какие-то внезапные проблемы с сексуальным возбуждением.

Диллон просыпается в полдень. Электра лежит рядом с ним: малыши давно уже ушли в школу, кроме младенца, воркующего в детской нише. У артистов и художников свой распорядок дня. Её губы касаются его губ. Поток огненно-рыжих волос закрывает его лицо. Рука её, блуждая, ложится на его чресла.

– Любишь? – мурлычет она. – Не любишь? Любишь?

– Ты – средневековая ведьма.

– Ты такой милый, Дилл, когда спишь. Волосы длинные, кожа душистая. Прямо, как девушка. Я от тебя становлюсь без ума.

– От меня? – он смеётся и затискивает свой член между своих поджарых ляжек. Сжимает ноги. Ладонями, сложенными лодочкой, поднимает мышцы на груди, пытаясь изобразить что-то похожее на женские груди.

– Живей! – хрипло говорит он. – Вот твой шанс.

– Очень глупо. Сейчас же перестань!

– А я думаю, что был бы неплох, если бы был девушкой.

– У тебя не такие бёдра, – отвечает она и раздвигает его стиснутые ноги. Она мягко ударяет по наполовину возбуждённому пенису тыльной стороной двух пальцев и тот ещё больше напрягается. Но секса между ними сейчас не будет, он редко предаётся удовольствиям в это время дня. Да и настроение сейчас не соответствующее – слишком игривое, слишком неуравновешенное.

Электра спрыгивает на пол и нажимом педали опускает постель вместе с лежащим в ней Диллоном, легкомысленно хихикая. У неё игривое настроение. Диллон следит, как она вальсирует к душу. “Какие у неё чудесные ягодицы, – думает он. – Такие белые, полные. Какая великолепная глубокая расселинка. Какие изящные ямочки”. Он подкрадывается к ней и слегка, чтобы не осталось следов, покусывает её за ушком. Они вместе втискиваются под душ. Младенец начинает плакать. Диллон оглядывается через плечо. “Господи, господи, господи!” – басит он, срываясь на фальцет. “Как прекрасна жизнь, – думает он. – Каким наполненным может быть существование!”

– Дай мне покурить, – просит Электра, набрасывая на себя одежду. Прозрачная ткань ложится на её груди, розовые соски похожи на слепые глазки. Диллон доволен, что она перестала наконец кормить грудью: биология, конечно, биологией, но пятна от голубовато-белого молока на всём окружающем раздражали его. Разумеется, это его недостаток, который нужно искоренить. Нельзя быть таким привередливым. А Электре нравилось кормить грудью. Она и сейчас позволяет малышу сосать грудь, будто бы ради удовольствия ребёнка. Но много ли удовольствия можно получить от сухих сосков? Диллон прекрасно понимает её истинные мотивы.

– Ты будешь сегодня рисовать? – спрашивает он и тянется за одеждой.

– Вечером, во время твоего выступления.

– Последнее время ты что-то мало работала.

– Я не чувствовала натяжения нитей.

Это её особое выражение. Чтобы заниматься искусством, она должна чувствовать себя как бы укоренившейся в землю. Нити, поднимающиеся из ядра планеты, проникающие в её тело, извиваясь, входят в её щель, проскальзывают сквозь отверстия её сосков. А затем начинают тянуть. И по мере вращения земного шара из её сияющего и всеобъемлющего тела высвобождаются образы. По крайней мере, так говорит она сама. А Диллон никогда не подвергает сомнению претензии своих друзей художников, особенно если таким другом является собственная жена. Он восхищается её работами. Было бы сущим безумием жениться на космооркестрантке, хотя в одиннадцать лет он только об этом и мечтал. “Вот бы разделить свою судьбу с девушкой-кометарфисткой!” Если бы он в своё время так и сделал, то сейчас был бы вдовцом. “В Спуск! В Спуск!” Она оказалась легкомысленной развратницей и разбила жизнь удивительного чародея, каким был Перегрин Коннели. “А на его месте мог бы быть я. Мог бы… Мальчики, не женитесь на девушках вашего круга, и вы избежите незаслуженной ненависти”.

– Не fumar? – спрашивает Электра. Последнее время она изучает древние языки. – ¿Por qué?¹¹11
  Не куришь? Почему? (исп.)


[Закрыть]

– Вечером я работаю. Если я позволю себе покурить раньше времени, это может развеять галактическое настроение.

– А можно я покурю сама?

– Делай, как тебе нравится.

Она закуривает, искусно отломав колпачок острым, как кинжал, ногтем большого пальца. Её лицо сразу румянится, глаза расширяются. Такая милая черта – она легко переходит из одного состояния в другое. Она выдыхает дым на младенца, который от этого заливается радостным смехом, в то время как поле обслуживающей его ниши гудит в безуспешной попытке очистить атмосферу вокруг ребёнка.

– Grazie mille, mama! – говорит Электра, подражая чревовещателю. – È molto bеllo! È dolicioso! Was für schönes Wetter! Quell а qioio!¹²12
  Большое спасибо, мама! Это очень прекрасно! Это восхитительно! (итал.) Какая прекрасная погода! (нем.) Какая радость! (итал.)


[Закрыть]

Она движется по комнате, танцуя и распевая свои фразы на странных языках. Потом со смехом валится на спущенную постель, задрав подол своего оборчатого платья; её половые губки, окружённые каштановым ореолом, излучают приятную теплоту и искушают его, несмотря на принятое им решение не отвлекаться. Ему удаётся сдержать себя, и он только целует её. Восприняв смену его настроения, она безропотно сдвигает ляжки и опускает подол платья.

Диллон переключает экран, выбирая абстрактную программу, и на стене загораются узоры.

– Я люблю тебя, – говорит он ей. – И я хочу есть.

Электра подаёт ему завтрак. После завтрака она уходит, сказав, что ей в этот день надлежит посетить духовника. Лично он рад её уходу; сейчас ему не по себе от её жизнерадостности. Ему нужно настроиться на концерт, а это требует от него спартанской воздержанности. Как только она уходит, он программирует инфотерминал на резонансное отражение своих психоволн и по мере того, как он проникается мыслями о сути концерта, он легко приходит в соответствующее настроение. Младенец тем временем остаётся в своей нише, обеспечивающей ему самый лучший уход. И Диллон даже не задумывается о том, что младенец остаётся один, когда в 16:00 он направляется в Рим, чтобы превратиться в маэстро, исполнителя космической музыки.

Лифт возносит его на сто шестьдесят этажей выше к небу. Выйдя из кабины, он попадает в Рим. Живущие здесь люди в большинстве своём являются мелкими чиновниками, средним эшелоном неудавшихся должностных лиц, таких, которым никогда не попасть в Луисвилл, исключая случаи доставки отчётов. Они настолько нерасторопны, что им нечего надеяться попасть даже в Чикаго, Шанхай или Эдинбург. Они навсегда останутся в этом добротном сером городе, застывшем в почитаемом ими порядке вещей, выполняя примитивные операции из числа тех, что любые компьютеры выполняют в сорок раз лучше. Диллон чувствует космическую жалость ко всем, кто не является артистами, но больше всех он жалеет жителей Рима. Из-за того, что они не умеют пользоваться ни своими мускулами, ни своими мозгами. Искалеченные души, ходячие нули, уж лучше бы им броситься в Спуск.

Какой-то римлянин натыкается на него, едва он, выйдя из кабины лифта, останавливается, задумавшись о жалкой судьбе этих людей. Это мужчина лет сорока, без какого-либо намёка на одухотворённость. Ходячий мертвец.

– Извините, – бормочет человек и поспешно отскакивает.

– Встряхнись! – кричит вслед ему Диллон. – Полюби! Натяни какую-нибудь девочку! Расслабься! – смеётся он. Но что толку – ни один римлянин не засмеётся вместе с ним. Похожие друг на друга люди проносятся мимо него по коридору, улавливая последние вибрации восклицаний Диллона.

– Встряхнись! Полюби! …люби!…и! – Звуки расплываются, затухают, бледнеют, исчезают.

“Сегодня я вас угощу, – говорит он про себя. – Я встряхну вас, расшевелю ваши жалкие мозги. – И вы полюбите меня за это. Если бы я только мог воспламенить ваши сердца, зажечь ваши души!” Он вспоминает Орфея. “Они разорвут меня на части, – думает он, – если я и в самом деле разбережу их”.

Диллон спешит к звуковому центру. Внезапно он останавливается на развилке коридора, опоясывающего всё здание, почувствовав вдруг всё великолепие монады. Безумное богоявление: он видит её в виде клина, подвешенного между небом и землёй. А сам находится в средней точке – над его головой немногим более пятисот этажей и чуть меньше пятисот этажей под ногами. Вокруг движутся люди; они спариваются, едят, рожают, делают миллион благословенных дел; каждый из 880 тысяч перемещается по своей собственной орбите. Диллон любит своё здание. И чувствует, что мог бы воспарить от сознания его сложности, как другие могут воспарить от наркотика. Побывать на экваторе, испить божественного равновесия – о, да, да! Правда, он никогда не пробовал этого; хотя он и не принадлежал к рутинёрам, но избегал всяких сильных наркотиков, особенно таких, которые открывают ваш ум так широко, что любой может блуждать в нём. Тем не менее здесь, в середине здания, он начинает думать, что этой ночью у него есть возможность испытать новый наркотик. После представления глотнуть пилюлю мультиплексина, которая позволит ему разорвать психические барьеры, позволить всей необъятности монады 116 проникнуть в его сознание. Для этого он пойдёт на пятисотый этаж – поблудить в Бомбее. Правда, ему полагалось бы блудить в том городе, где состоится сегодняшний концерт, но Рим не опускается ниже 521-го этажа, а ему нужен 500-й. Для мистической симметрии. Хотя это и не совсем точно. Где расположена настоящая середина здания из тысячи этажей? Где-то между 490-м и 500-м, не так ли? Значит, он выбирает 500-й этаж, ведь всех учат жить с приближениями.