Текст книги ""Мир приключений-3". Компиляция. Книги 1-7 (СИ)"

Автор книги: Роберт Куллэ

Соавторы: Петр Гнедич,Д. Панков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 58 страниц)

Крадучись, как кошка, Энгус бесшумно приближался к нему. Он не мог сдержать волнение и это лишало его уверенности.

Он прошел уже половину расстояния, когда Онгль перевернул лист газеты, приподнялся и бросил взгляд в сторону Энгуса.

Тот остановился и задержал дыхание в мучительной нерешимости. Он не подошел еще достаточно близко, чтобы броситься на Онгля, страшная зверская наружность которого обещала мало хорошего.

Вглядываясь внимательно, Энгус увидел, как на лице Онгля появилось выражение злобы, как напряглась его шея. Что-то, – быть может, слабый блеск револьвера во мраке, – выдало его присутствие. Энгус кинулся вперед.

– Стой, Онгль, или я стреляю! – громко крикнул он.

Онгль хотел вскочить на ноги. Но он сделал ошибку, желая одновременно потушить свет, и Энгус успел подскочить и повалить его на пол.

Он был ловчее Онгля и когда они катились на пол, схватил его левой рукой за горло и щелкнул револьвером у самого уха.

– Не стреляйте! – сдавленным голосам, почти не сопротивляясь, прохрипел Онгль. – Дайте мне встать, – вы меня все равно поймали. Дайте мне встать!

– Да, я тебя поймал! – прошипел Энгус, – и стоит мне только выстрелить, как сюда прибегут двенадцать человек. Но мне надо сначала поговорить. Стой смирно!

В это мгновение из правой руки Энгуса, сжатой противником точно клещами, выпал револьвер. Онгль вскочил и поднял Энгуса на воздух.

– Один из нас – поймал другого! – задыхаясь, пробормотал он, стараясь перебросить Энгуса через плечо. Но тот крепко обнял коленами его бедра и, точно прилипнув к нему всем телом, высвободил правую руку и ударил Онгля по голове.

Удар был не очень сильный, но Онгль покачнулся, и Энгус едва не бросил его снова на пол. Но он вывернулся и, отклонившись назад швырнул Энгуса об стену.

Невольный стон вырвался у Энгуса, когда его стройное тело ударилось об стену, прижатое плечом Онгля. Инстинкт самосохранения придал ему силы, и он снова изловчился и хватил противника по голове.

Онгль откачнулся, потом упад на четвереньки, низко опустив голову, – удар оглушил его.

Не теряя времени, Энгус быстро связал ему ноги и, пока тот еще не пришел окончательно в себя, повернул его на спину и связал руки.

Дело было сделано; Онгль был в его руках и как это оказалось просто!

Он отступил назад и, глубоко вздохнув, вытер пот с лица. В бессильной злобе, Онгль осыпал его ругательствами.

– Перестаньте! – угрожающе перебил его Энгус. – Вы теперь в моих руках. Но прежде, чем я передам вас полиции, мне нужно с вами поговорить… Мне нужно…

Поток бессмысленных проклятий и ругательств не дал ему продолжать. Энгус отодвинул чайный ящик от стены так, чтобы свет, открытый теперь, падал прямо на пытавшегося освободиться человека и присел отдохнуть.

Некоторое время Онгль с искаженным от злобы лицом, на котором резко выделялся полузаживший шрам, еще пытался высвободить руки.

Но все усилия его не привели ни к чему, и он упал на пол, совершенно обессилев.

Энгус встал и, подтащив Онгля к стене, посадил его.

– Теперь слушайте меня, Джэмс Онгль, – сказал он, по-турецки усевшись возле Онгля. Потом он вынул записную книжку и карандаш. – Надеюсь, вы не отрицаете, что вы Онгль? Эго было бы напрасной потерей времени, которое вы можете использовать гораздо лучше. Если вы мне подробно расскажете свою карьеру так, чтобы я мог поместить ваш рассказ в газете, мы выплатим сто фунтов любому лицу, которое вы укажете.

Налитые кровью глаза Онгля злобно смотрели на Энгуса.

– Вам это не может повредить, зато даст вам возможность облагодетельствовать кого-нибудь. Я думаю, что даже у вас есть кто-нибудь, кому вы хотели бы оставить сто фунтов? Ведь, вы стоите лицом к лицу со смертью; надежды на спасение нет никакой; никакое запирательство вам не поможет. Но вы можете еще заработать сто фунтов, поговорив со мной немножко, прежде чем я вас передам полиции. У вас, ведь, кажется, есть где-то мать? – и перед смертью вам, наверно, захочется сделать ей что-нибудь приятное? Подумайте только, какая для вас сумма сто фунтов! Ей, верно, тяжело живется, может быть, она больна…

– Нет, кажется так с вами не договоришься. Попробуем иначе. Я думаю, что еще ни одному убийце не делали такого предложения. Человек в вашем положении должен был бы гордиться, что может оставить старухе матери кругленькую сумму.

Энгус недоумевал, почему вдруг изменилось выражение лица Онгля. Он все еще глядел затравленным зверем, но губы его точно дрогнули от лукавой усмешки. Энгус подозрительно оглянулся и сейчас же вскочил на ноги. Он поднял с пола револьвер, не спуская глаз с закутанной в платок головы, поднимавшейся в отверстие винтовой лестницы.

Это была женщина и при виде Энгуса она торопливо вылезла наверх. Маленькая, невзрачная фигурка, с таким худым и бледным лицом, что оно точно светилось во мраке. Она взволнованно пробежала мимо Энгуса и крикнула:

– Джим! Неужели ты попался! Ох!..

– Вы его, мать? – спросил Энгус, чувствуя глубокую жалость, но заграждая ей дорогу. – Если да, то ваш приход…

– Да, я его мать! – яростно крикнула она, угрожающим жестам запахиваясь платком. – И я никого не боюсь! О, Джим, как это случилось, как это случилось?..

_{– Да, я его мать! – яростно крикнула она…}

– Бей его, мать! – хриплым от злобы голосом приказал Онгль.

– Господи! – в отчаянии разражаясь слезами, простонала женщина, – как же я могу его бить!..

– Конечно, вы не можете, – спокойно сказал ей Энгус. – Вам же было бы хуже. Рано или поздно его все равно поймали бы. Я тут втолковывал ему, как он мог бы раздобыть для вас сто фунтов, которые вам, конечно, пригодились бы. Что это у вас под платком? Еда?

– Да, – грубо ответила она, – что же, вы думаете, мать даст ему умереть с голоду?

– Бей его, дура! – закричал Онгль, – вырви у него револьвер! Чего ты зеваешь!

Она торопливо положила на коробку из-под чая краюху хлеба и жестянку с рыбными консервами, точно собираясь исполнить приказание сына. Но Энгус подошел к ней, грозя револьвером.

– Слушайте меня. – внушительно произнес он. – Хотя мне вас и жаль, но у сына вашего нет уже никакой надежды на спасение. Но он еще может помочь вам. Если он мне расскажет о себе всю правду, то издатель газеты, в которой я работаю, выплатит вам или тому, кого он укажет, сто фунтов. И деньги вы можете получить хоть завтра. Подумайте – сто фунтов!

Ее худое, бледное лицо оживилось, а в провалившихся глазах блеснул огонек надежды. – Сто фунтов! – задыхаясь, пробормотала она, – мне?!

– Да, – с увлечением подтвердил Энгус, – и ему это нисколько не повредит.

Она еще раз шопотом повторила сумму и вопросительно посмотрела на сына. Потом вдруг схватила банку с консервами и ударила ею соблазнителя.

III.

Где-то, в полном мраке и молчании, Энгус пришел в себя. Состояние его было не из приятных. Голова мучительно ныла, члены были сведены судорогой, а в левом ребре чувствовалась острая боль. Он вспомнил все и зажег спичку.

Кругом не было ни души. Возле него лежала его веревка, разрезанная на мелкие куски, и банка с консервами.

С трудом двигаясь, спустился он по железной лестнице и, точно вор, прошмыгнул на темную узкую улицу.

Добравшись до редакции, он, едва волоча ноги, вошел в кабинет Джиббертса.

– Ну, что же! – взволнованно вскочил ему тот навстречу, – что случилось? Где вы были, Дикс?

– Я встретился с его матерью, – со слабой улыбкой, устало опускаясь на стул, сказал Энгус. – Я задел «материнскую струнку», Джиббертс, – и это отозвалось ударом банки с консервами.

Джиббертс бессильно сжал кулаки.

– Так это правда – вы его прозевали! – крикнул он вне себя. – Я догадался… Я боялся верить, когда мне телефонировали, что полицейская лодка выловила Онгля в реке. Господи, какая неудача!

– Выловили его… О!!

– Есть у вас хоть что-нибудь для печати?

– Ни одной строчки, – ответил Энгус, задумчиво улыбаясь, – я говорю вам, что там была его мать. Она предпочла дать сыну возможность спастись, чем получить сто фунтов. Дайте-ка вашу руку, попробуйте какая у меня здесь шишка!

…………………..

БЛОХИ-АРТИСТЫ

Очерк А. Петренко

Фотографии с натуры

КТО кого кормит: – человек блоху, или блоха человека?

Людей непредприимчивых, конечно, пожирают эти хищные звери, но если человек умеет взяться за дело, то блоха может великолепно прокормить не только его, но и всю его семью.

Еще в XVIII веке в Италии появились дрессированные блохи. Люди додумались до способа покорять себе беспокойную блоху и превратили этих крошечных, но отвратительных насекомых в самых настоящих балаганных актеров.

Искусство этой дрессировки процветало во многих, особенно в южных странах. И сей час в Неаполе и других городах Западной Европы существуют такие «блошиные цирки». Но наиболее любопытный и умело организованный находится в Вене. С ним мы и знакомим читателей, как с самым характерным из зверинцев такого типа.

Его директор, режиссер, кассир, билетер и заведующий реквизитом, – все это соединено в одном лице, – очень гордится своей антрепризой. В сезоне ярмарок и различных празднеств цирк отправляется в «артистическое турне» и это с каждым годом дает ему все большую и большую известность.

Как трудно подняться с места цирку со львами, тиграми и другими хищными зверями! Это целое переселение народов… Сколько расходов! Погрузка в особые вагоны! Какие затраты на помещение! А директор цирка блох берет под мышку всего только небольшую коробку, размерами с сигарный ящик и в этой коробке у него все – артисты и инвентарь.

Не приходится директору заботиться и о запасах пищи, а крошечным артистам живется, между тем, великолепно. Для них всегда готово их любимое кушанье – отличная, красная человеческая кровь. Владелец цирка каждое утро перевязывает себе руку, чтобы доставить обильную и хорошую пищу своим проголодавшимся артистам (снм. 1). Сами же артисты выдрессированы по всем правилам циркового искусства и предлагаются почтенной публике для лицезрения, что дает хороший доход владельцу предприятия.

В чем же трюк укротителя, в чем тайна этого своеобразного искусства? Да в том, что блоху отучают прыгать и заставляют ходить. Медленным, упорным трудом и огромным терпением добиваются того, что попрыгунья ученица отвыкает от естественных для нее движений– прыжков. На шею пойманной блохе с невероятной ловкостью накидывают тонкую, как волосок, медную проволоку. На этой крошечной цепи блоху подвешивают так, чтобы она едва могла доставать ногами дно своей коробочки и проползать всего несколько миллиметров (снм. 2). Если блоху подвесить слишком высоко, она будет только биться ногами о пол и так расцарапает их, что никогда уже не сделает себе артистической карьеры. Но если она подвешена правильно, то уже через несколько недель такой неволи блоха совершенно разучивается прыгать, и от природы сильно развитые ножные мускулы, которые дают ей возможность делать прыжки в сто раз выше ее собственного роста, так ослабевают, что если ей и вернуть свободу, она никогда уже не сможет прыгать. Цепочку на шее артистка-блоха сохраняет уже навсегда. Укротителю это необходимо для того, чтобы заставлять блоху покоряться.

Отвыкшая прыгать блоха очень скоро крепнет и здоровеет от хорошего питания – кровью своего укротителя. Только этим счастливицам-блохам удается вдоволь и безнаказанно получать пропитание. Но за эти пайки они должны и работать. Блоха становится очень сильной, может возить тяжести в двести раз больше, чем ее собственный вес, и продолжительность ее артистической карьеры – год и больше.

Блоха выступает, как акробатка (снм. 3), как беговая лошадь, возит кареты и телеги.

Размеры цирка, конечно, соответствуют размерам артистов. Венский цирк блох – не велик. Он вмещает не больше пятидесяти человек. Деревянные скамьи расположены амфитеатром, окружая с трех сторон самую арену. Это небольшой стол, на котором лежит круглый лист белого картона в высокой рамке красного бархата (снм. 4). С четвертой стороны стола находится укротитель и около него – «уборные артистов» и «помещение для реквизита» – все в сигарной коробке. А позади – стоячие места, человек на десять.

Открывается представление маленькой лекцией укротителя. Она начинается со сведений, взятых из энциклопедии, и рассказом о том, как трудно воспитать блоху. Затем зрителям передается лупа, к которой прикреплена только что пойманная блоха, бьющаяся на своем медном ошейнике. Укротитель обращает внимание публики на все анатомические особенности обыкновенной блохи, чтобы сравнить ее затем с натренированной блохой-артисткой. Укротитель подчеркивает, что блохи немы, не поют и не говорят, а, следовательно, они– «артисты», а не «актеры». Они производят на зрителя впечатление мимикой, выразительными движениями и поражающей силой мускулов. Из «конюшни» (т. е. из ящичка извлекается с помощью тоненького пинцета экипаж с упряжью. Это крошечная, в два сантиметра длиною, карета из латуни (снм. 5). Ее везет хорошо откормленная, полнокровная блоха. Она шутя тянет карету и не шагом, а быстрым аллюром. Кто из нас, людей, смог бы тащить, да еще так легко, тяжесть в двести раз большую, чем наше тело, и размерами в десять раз длиннее его? За каретой следует телега, в которую из предосторожности впряжены две блохи. Ведь, не знаешь, какие на телегу могут взвалить тяжести! Третья блоха тянет каток для укатывания мостовой. Вслед за этим у старта – линии, проведенной карандашем, – появляется пять конкурренток – беговых блох, запряженных в «беговые дрожки». Они быстрым бегом достигают цели, – другой черты, также проведенной карандашем (снм. 6).

Блохи не только научаются возить тяжести, из них выходят настоящие акробаты. Особенную славу эквилибристки по канату приобрела «фрейлейн Арабелла». Крошечное насекомое с большой уверенностью проходит по проволоке, протянутой между двумя столбиками (снм. 3).

Можно себе представить восторг зрителей, в особенности юных, переполняющих этот своеобразный цирк! Но дрессированные блохи не только забавное зрелище. Крошечные насекомые, прирученные волею человека, указывают нам, что можно многого добиться терпением и настойчивостью.

ДОЛГ СЕРДЦА

Эпизод из жизни на реке Амазонке

Рассказан Карлосом Рейесом

Иллюстрации Н. Маринского

Старый чудак Симсон, известный по всей Амазонке под именем «гринго»[4]4
  «Гринго» в Мексике называют граждан Соединенных Штатов.


[Закрыть]), не известил никого о смерти своей жены. Правда, целых двадцать лет он провел с ней в уединении, вдали от людей, в хижине в первобытном лесу, но все же окрестные гаучосы охотно приехали бы за сотни миль для того, чтобы присутствовать при погребении. Но беспокоить других людей ради своих личных дел – это было не в привычках джентльмена, заброшенного сюда превратностями судьбы.

Симсон опустил в песок карманный термометр. Уже шестьдесят градусов! Он быстро набальзамировал покойницу, плотно закутал ее в листья ризофор и крепко перевязал лианами. Ни за что на свете он не согласился бы похоронить ее около своей хижины! Ведь витотосы или какие-нибудь другие кочующие людоеды могли тронуть труп… Нет, его верная спутница жизни заслуживала того, чтобы быть с честью похороненной в Иквитосе! Восемь дней пути по реке не останавливали его. И он нагрузил свой челн из выдолбленного кедрового ствола пальмовыми орехами, пятью живыми морскими свинками, составлявшими его провиант, золотым песком и огромным сосудом с гуарапо-спиртом из тростникового сахара, помогающим во всех трудных случаях жизни.

Преследуемый насмешливым криком обезьян, Симсон полуголый, как настоящий дикарь, повез свою покойницу-жену, стоя у кормы и положив с одной стороны винтовку, а с другой – два револьвера. Тепловатая речная вода тускло мерцала при свете побледневшего месяца – было пять часов утра. На правом берегу миссионер служил обедню перед распятием, прибитым к стволу пальмы. Но кого же приветствовали флейты окружавших его индейцев – Христа или восходящее солнце?

Медленно пробуждался день над поющей чащей. Крошечные попуган* сверкали, как зеленые блестящие стрелы; бабочки с металлическим синим отливом, прекраснее неба, колыхались в воздухе, не зная какому цветку отдать предпочтение среди этой роскошной природы.

Стоя в челне, опершись левой рукой о неломающееся копье из пальмового дерева, а правой работая веслом, по реке приближался индеец. На его пестро раскрашенном теле были видны рисунки старинных перуанских ваз. Симсон, почти совершенно забывший родной английский язык, но зато с грехом пополам говоривший на пятидесяти диалектах Амазонки и на исковерканном испанском языке первобытных лесов, уже издали крикнул ему:

– «Amico!»[5]5
  Друг!


[Закрыть])

Эти дружеские чувства проявились в одновременной остановке обоих челнов и обмене литра спирта на копченое обезьянье мясо. Мирно раскурили они папироски, завернутые в маисовые листья, но держались на некотором расстоянии друг от друга, так как «yurac asna», т. е. запах, исходивший от белого человека, был неприятен дикарю. Он с вожделением указал на большой сверток, завернутый в листья и несомненно содержавший нечто весьма ценное. Но Симсон дал ему понять, что этот сверток не для обмена. С вежливостью представителя старинной расы индеец при прощании сделал ему очень ценный подарок – выдолбленный тростник, наполненный смертельным ядом.

До самого вечера ничто не нарушало однообразного хода лодки. Симсон пристал к берегу только тогда, когда совсем стемнело. Около огня три женщины разжевывали маниок, чтобы, прибавив в него несравненное бродильное вещество, заключающееся в слюне, приготовить из него прекрасный напиток. Их мужья, жарившие в горшке из обожженой глины большие куски каймана, поспешно побежали к Симсону и, не прибегая ни к каким насильственным мерам, весьма лойяльно предложили в обмен за револьвер весь свой запас каучука, а за винтовку – совсем молоденькую женщину, у которой голова в наказание была обрита наголо. Из франтовства она выщипала себе брови, в искусно удлиненных ушах у нее болталась chonta, вправленная в перламутр, а все туловище　от груди до　стройных ног было расписано странными яркими иероглифами.

_{Симсону весьма лойяльно предложили за винтовку молоденькую женщину, у которой голова была обрита…}　

Ее глаза блестели. Что может быть приятнее, как уехать с белым на Этом прекрасном челне! Но гринго никогда не обращал внимания на других женщин, кроме своей жены. Он прикрыл завернутую покойницу пальмовыми листьями, чтобы предохранить ее от внезапно разражавшихся здесь ливней и, прочно привязав челн к огромному корню, далеко выпячивавшемуся в реку, проспал рядом с трупом несколько часов.

Свежесть окрашенною в опаловые тона утра и большой глоток гуарапо подбодрили его. Теперь берега реки сдвинулись, и он плыл между двумя стенами темной чащи, несколько оживлявшейся пестрыми попугаями ара. Из лагеря индейцев на небольшой лужайке в небо взвилась стрела, – казалось, что она хочет попасть в солнце. Она поднялась высоко, на один миг дрожа повисла в синеве и затем с режущим ухо треском, как при разрывании полотна, упала прямо на покойницу. Симсон схватился за винтовку, но индейцы стали делать ему приветливые жесты. Стрела была только сигналом к остановке.

Когда Симсон сошел на берег, они потребовали от него соли и в обмен на нее предложили на выбор: во-первых – муку из маниока, во-вторых –　кожу амазонского моржа, в-третьих – совершенно свежие черепашьи яйца. В их палатках, украшенных обезьяньими черепами и цепочками из тигровых зубов, висели под потолком набальзамированные мумии предков. На барабане из обезьяньей кожи лежали кости подозрительного вида, тщательно покрытые пчелиным воском. Но ни полные горшки мазато – быстродействующего яда из корней юкки, – ни великолепнейшая стрела, предложенная кациком, не могли заставить Симсона развернуть его таинственный сверток. Уже мангуаре – этот беспроволочный телеграф индейцев – сигнализировал вниз по всей реке весть о появлении его с грузом, и вряд ли было умно продолжать поездку, имея на борту нечто такое, что возбуждало жадность. дикарей. Но Симсон был ирланцем и, кроме двадцать здесь денную жару, когда черепахи неподвижно лежат на иле, бабочки поникают крылышками, а обезьяны скорее дадут себя убить, чем перепрыгнут с одной ветки на другую, – к лодке Симсона пристал челн. Плывший индеец был поранен одним из тех острохвостых скатов, которые разрезают тело как скальпель. Рану осторожно прикрыли паутиной и табачными листьями, разжеванными колдуном. Сначала индейцы потребовали у Симсона, чтобы тот отдал раненому весь запас своего спирта. «Для смачивания раны», – сказали они. Затем, улыбаясь, с наивной дерзостью дикарей, они сделали смелую попытку развязать лианы, которыми была завязана покойница.

Симсон в ярости выкинул за борт обоих индейцев вместе с их раненым спутником – крайне серьезное нарушение всех законов лесного гостеприимства. Но, благодаря револьверу в челне белого, перевес был на стороне Симсона, и индейцы пустили его ехать дальше.

_{Симсон в ярости выкинул за борт обоих индейцев..}

Однако, уже через несколько часов прибрежные деревья превратились, казалось, в какие-то безумные луки. Посыпался дождь пестро оперенных стрел всевозможного вида, падавших с легким шипением и, в виде каких-то мертвых, попугаев, уносившихся вниз по течению. Симсон, съежившись под　разодранной крышей из пальмовых веток, охваченный отчаянием, греб изо всех сил, прислонив к груди труп жены, который, как щит, принимал в себя все стрелы…

…………………..

Еще и поныне мужчины рассказывают у костра про это фантастическое бегство. Гринго, этот величайший упрямец в мире, одержал верх… Каучук, золотой песок и даже оружие ушли на оплату таких пышных похорон, каких уже давно не запомнят в Иквитосе.