Текст книги ""Мир приключений-3". Компиляция. Книги 1-7 (СИ)"

Автор книги: Роберт Куллэ

Соавторы: Петр Гнедич,Д. Панков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 58 страниц)

Но что именно она знала, она не могла бы выразить словами.

Потом она заснула. Прозвучавший во сне колокол разбудил ее. Дождь перестал, в окна смотрел серый свет. Но кто же это мог умереть? Кто-то старый и богатый, колокол звонил так долго. Она снова задремала. Но когда она снова проснулась, колокол все продолжал звонить… Верно, умер кто-то старый.

Вдруг Генриетта услышала в доме движение. Окна хлопали, где-то открыли и снова закрыли дверь. Потом зашуршали юбки, забегали ноги. Внуки! Они взволнованно окружили ее постель. Щеки младших пылали, как тогда, когда кошка упала в водоем или вышел весь сахар.

– Бабушка, как ты думаешь, что случилось? Старая Жозефина умерла!

– Бедная Жозефина, – говорили они, – она заболела ночью и умерла рано утром.

Генриетта села в кровати, мигая со сна глазами. Теперь появились и старшие внуки, они входили в комнату на цыпочках.

– Как ты себя чувствуешь, бабушка? – они взяли ее за руки. – Прошло твое горло? Знаешь, голубка, они прислали за тобой! Они говорят, что Жозефина ночью просила, чтобы ты причитала у нее на похоронах…

Весь день внуки возились, собирая бабушку. Вычистили и выгладили ее лучшее платье, разложили ее траурную вуаль, перчатки и башмаки.

– Мамочка, – говорили ей дочери. – Лежи и отдыхай, тогда голос твой поправится к завтрашнему дню.

Они были хорошие дочери, они старались, чтобы она попрежнему почувствовала свою силу. Генриетта лежала весь день и смотрела на белую шоссейную дорогу, тянувшуюся мимо дома Жозефины. Генриетте казалось, что она видит Жозефину, на галлерее, с расплывающимся жирным телом.

Да, она почувствует отсутствие Жозефины, своей старой приятельницы! Вот ушли оба, и Тони, и Жози! Как странно, что ей придется причитать на похоронах Жозефины. Ей будет казаться, что она причитает на собственной могиле.

На следующее утро, при первых лучах дня, дети пришли помочь ей одеться.

– Как ты себя чувствуешь, бабушка?

Они смотрели на нее и качали головами. Она была такая худенькая и старая. Теперь, когда все друзья ее ушли, она сама казалась существом из какого-то другого мира.

– Мамочка не долго останется с нами, – говорили между собою ее дети. Они заботливо толпились вокруг нее.

Старая Генриетта сидела в кровати.

– Принесите мне мои очки, – ворчливо сказала она.

Они принесли ей очки, вставные зубы, четки. Вымыли ей ноги, растерли их и помогли ей одеться.

В черном траурном вуале она была похожа на маленькую черную невесту. Когда она была готова, ей принесли ее записную книжку.

– Взгляни-ка, мамочка! Отметь – ровно 100 похорон. Ты причитала столько раз на похоронах, как никто в нашем приходе.

Но Генриетта была точно чем-то рассержена:

– Не хлопочите, – проскрипела она. – Подождите, пока я вернусь с похорон Жозефины.

Она пошла по канаве, крепко прижимая маленький черный мешечек и очки. Внуки огорченно смотрели ей вслед. Раз она остановилась и помахала им рукой. Она не хотела ехать с ними на автомобиле. Она ковыляла вниз по канаве. Башмаки казались ей тяжелыми и путались в старом кружеве. Когда по дороге с грохотом мчался автомобиль, она в страхе затыкала уши. Ей казалось, что она так одинока, так одинока, до боли в сердце…

– Жози, – звала она в тоске, – Жози, я иду…

Но когда она дошла до поворота дороги, она споткнулась и почувствовала, что не может итти дальше. Струя воды лилась из трубы сбоку дороги и канава впереди наполнялась водой. Черная вода кипела и лизала ноги старухи, коварная и злобная. Генриетта отступила и минуту стояла в нерешительности, вся дрожа. Глаза ее были устремлены на дорогу, залитую солнечным светом и бегущую мимо дома Жозефины. Потом, спотыкаясь, почти теряя сознание от страха, она выбралась и заковыляла по дороге к дому Жозефины.

– Жози, – шептала она, слабея. Мрак окутал ее. – Жози… думается мне, что, в конце концов, мы с тобой, пожалуй, сравнялись…

…………………..

ГОЛЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

Рассказ П. Максимова

Иллюстрации　Н. Кочергина

Дядя Аким дальше волисполкома не бывал. А тут в Ленинград собрался: гвоздей надо, веревок, на порты ребятишкам чего ни-на-есть, в роде мануфактуры. Ну, поехал. И недалече, а как-то опасливо. Напугали очень в деревне: народ, говорят, в городу – жох, не зевай, Аким! Деньги, шесть червяков, в исподники запрятал. Всю дорогу волновался и билет сжевал. Из вокзала еле выпустили. Ну, идет Это по улице, а народу – оглоблей не проворотишь. Известно, на вольготную жизнь всякому манится, ну, и собрамши в кучу.

Походил – проголодался. А тут, прямо на улице, бабочка колбасой торгует – хорошая такая колбаса, гладкая, в колечки свернута. Приценился от нечего делать, сколько за целую.

– Четвертак без лишку.

– Дорогонько.

– Чего дорогонько? Не собачья радость какая-нибудь, товар танбовский. – Вот и булочка. Кушай на здоровье…

И булочку подает: розовую, поджаристую, такую аккуратную, что и есть жалко. А сама, вдруг, как схватит свой магазин, да и была такова. Потоптался Аким на месте, почесал затылок.

– Что за порядки такие? – думает. – И денег не спросила. – Хотел у проходящего милиционера спросить, да постеснялся начальство беспокоить. Одел колбасу на руку, булочку в карман сунул, пошел дальше.

А тут другая бабочка с куревом. Остановился Аким, взял цыбик махры, обмял его, коробочку взял разрисованную.

– Сколько дать? – спрашивает.

А баба с корзиной как стреканет за угол – аж спички во все стороны посыпались.

Подобрал Аким спички – три коробки, – пошел дальше. Папиросу закурил– наслаждается.

– Чего это они стрекают? – думает. – Уж не вышел ли декрет, чтобы, все бесплатно? Не иначе…

Умилился Аким удобству городской жизни и даже булочку, как ни жаль было, раскусил и о колбасе подумывает.

А какой-то гражданин вихрастый– цоп Акима за рукав и сапоги в руки

– Не надо ли, дядя, сапоги? Сносу не будет. Новехоньки. Всего однова только на манифестацию и одеваны. Товар на ять. Бери!..

Отчего не взять. Свои-то у Акима совсем разлыкошились. Повертел сапоги в руках. В пору ли? Как бы не обмишуриться? Присел на приступочек, натянул один – как дома. Стал другой разувать, смотрит на вихрастого гражданина, а у того у самого опорки каши просят и пальцы на волю гулять просятся.

– Чудаки! – думает. – Сам разут, а других обувает…

А вихрастый поторапливает:

– Скорей, скорей, дядя… Ведь в пору, чего колбасишься? – а сам глазищами все по сторонам шмыгает.

Хотел его Аким порасспросить, что, мол, это у них в городу за обычаи такие подходящие, а тот – бочком, бочком, да в какую-то щель каменную и смылся.

Аким даже крякнул от удовольствия.

– Ну, и душа народ! А еще в деревне болтали разное несуразное… Темнота…

Около двое милиционеров остановились – встретились. Папироски закуривают и разговаривают разговоры. Аким к ним. Хотел о декрете справиться, да не вышло. Только о киперации и спросил. Оба кавалера показали рукой напротив. Глядит Аким: бутылок в окне – конца краю нет и все, видать, с градусами. Решил – с устатку. Зашел внутро. А там гражданская очередь и все с билетиками в руках. Девица на какой-то шарманке щелкает – билетики выдает. Скучно показалось Акиму ждать череду, протискался к прилавку, крикнул отпускающему:

– А ну-ка, милачек, цельную…

А тот, вроде, как в бане, – запаримшись.

Билетики у граждан схватывает, на колышек их сажает, то есть, билетики, а гражданам под нос посудины тычет.

– Который ваш талон? – к Акиму обращается.

Вытянул у него Аким из-под рук билетик, показывает. А тот, как бы обидемшись:

– Тут, – говорит, – полтора рубля, чего дать на остальное? Говорите, не задерживайте.

– А чего дашь, мне все одно, али-бо скусно было закусывать.

Отчекрыжил ему отпускающий огромадный кусок сала и вместе с бутылкой под нос сунул. А гражданская очередь протестует.

– Этот, что в руках, без очереди вперся!

– Ладно, мы – дальние, а вы – тутошние, успеете напиться, – обиделся Аким и за дверь.

– Раздолье, а не жизнь, – думает. – Где бы приспособиться пополдничать?

Глядь, а под боком – пивнуха, и рак, ростом с годовалого теленка, намалеван. Ввалился Аким, оглядывается, – все столики заняты, хоть на полу закусывай. А рядом – девица одна, фря этакая, футы-нуты, рака обсасывает и глазком Акиму подмигивает.

– Садитесь за кампанию, – предлагает. Приспособился Аким около. Девица пива ему наливает. Слово за слово – колбасу и сало съели, двадцатку раздавили, пивком разбавили. Аким порядки городские похвалил, про червяков в исподниках помянул без опаски, – чего там, ежели народ последнее с себя отдает.

– Кому, милая, нужны шесть червяков? – спрашивает Аким.

– Никому, красавец, – отвечает девица и по щечке его похлопывает.

Слово за слово – к себе домой девица тянет.

– Не отпущу, – говорит, – я тебя ни в жисть! А за пиво платить не надо. Пойдем, отдохнем. Пошли. Что было – мать честная! И пиво, и водка, и сало, и опять пиво. Аким решил с теткой Домной в Загс’е развестись и в городу у девицы на веки вечные селиться.

Дураки, которые в деревне живут, при этаких городских декретах!

А дале – сомлел Аким, не выдюжил и в сон вроде как бы погрузился. Проснулся от того, что захолодел. Хотел водки спросить, глядь… дома вокруг – вроде, как после землетрясения, – одни трубы торчат. А сам – голяшом, как есть на мусоре нежится. Ни исподников с червяками, ни старых сапог, ни новых, – как есть ни ниточки! Ну, то есть, только в чем мать родила!

Что дальше? А что может быть дальше для человека при этаких обстоятельствах?

ИЗ УСТ В УСТА…

Рассказ Г. Морриса

Перевод К. Залесского

Иллюстрации В. Стивенса

– Как ты сюда попал?

– Через горы.

– С обозом?

– Сначала с обозом, потом один.

– Почему же ты отделился от обоза?

– Была резня.

– Индейцы?

– Индейцы.

Мальчику было не больше пятнадцати лет. Когда его стали расспрашивать о дальнейших подробностях, он весь затрясся, закрыл рукой глаза, точно защищаясь от ужасного видения, и вскрикнул:

– О, господи!

Он или не мог, или не хотел рассказывать о резне. И охотник, нашедший его в полубессознательном состоянии, и умирающим от голода, подавил в себе всякое любопытство и оказал первую помощь пострадавшему.

В конце концов, мог бы подумать охотник; – одна резня всегда похожа на другую: неожиданные боевые клики, выстрелы, проклятья, стоны, сорванные с живых и мертвых скальпы, горящие в ночи повозки – молчание…

История потока людей, хлынувшего в Калифорнию за золотом и следовавших за тем лет, до самой постройки Соединенной Тихоокеанской железной дороги, полна кровопролитий.

Бывало, что встречались люди, спасшиеся во время резни. Иной раз индейцы брали к себе детей, чтобы воспитать их по своим обычаям, а красивые молодые женщины становились женами индейцев. Случалось, что оживали и спасались люди, принятые за умерших, а иной раз в темноте и смятении индейцы не замечали кого-нибудь.

Охотник решил, что мальчик был одним из таких. На голове его, во всяком случае, были целы все волосы и когда охотник его спросил, не был ли он избит, он только покачал головой и застонал.

Охотник пожалел мальчика.

– Очень возможно, – подумал он, – что он своими глазами видел, какая участь постигла его мать. Неудивительно, что он не только говорить, но и думать про это не хочет.

– Как тебя зовут, мальчик?

– Авраам Тодд.

– Есть родные в Калифорнии?

– Нет.

– Остались на востоке?

– Нет.

– Я так и знал, – подумал охотник, – он ехал вместе с родными и их всех перерезали. Бедняга! У него нет никого, кроме меня.

Джон Ларкин, охотник, сам был молчаливый человек, и молчание было ему по вкусу. Он никогда еще не встречал такого молчаливого мальчика, как Авраам Тодд. Он усыновил мальчика, конечно, не по закону, и научил его охотиться. Они вместе собирали меха и затем меняли их в Сакраменто на золотой песок.

Авраама Тодда стали звать Эб Ларкин и факт, что он пережил резню, его искусство в стрельбе и молчаливый нрав сделали его чем-то вроде местной знаменитости.

Показывая на проходящего юношу, старожилы говаривали новоприбывшим:

– Видите этого парня? Это Эб Тодд. Индейцы перерезали в обозе всех его родных. Он видел свою мать и трех сестер – понимаете? – и видел, как им содрали скальпы. И он не может забыть того, что видел. Это сводит его сума. Взгляните-ка. Видите, как он проводит рукой по глазам? Это он закрывается от картин, которые постоянно у него перед глазами. Но знали бы вы, как он стреляет! Он без промаху попадает в любую цель на расстоянии восьмидесяти ярдов.

_{Он не может забыть того, что видел. Он закрывается от картин. которые постоянно у него перед глазами…}

Как-то раз Джон Ларкин встретился нос к носу с седым медведем и медведь этот убил его на смерть. Эб Ларкин прибежал слишком поздно и все, что он мог сделать, это прострелить голову медведю и наложить высокую гору камней над телом своего благодетеля, чтобы волки и другие хищники не могли бы растерзать его. Потом он спустился с гор, еще более молчаливый, чем прежде, и стал ковбоем.

Но где бы он ни появлялся в Калифорнии, за ним следовала история резни, которую он видел собственными глазами, и рассказы о том, какой он искусный стрелок.

История резни ничего не теряла от передачи из уст в уста. Рассказывались такие возмутительные подробности, что мужчины при этом понижали голос и даже намеком не упоминали при женщинах.

Говорили, что повозки были совершенно неожиданно окружены со всех сторон. Мужчины слабо сопротивлялись и больше половины было взято в плен. Два дня и две ночи забавлялись индейцы этими пленными, до тех пор, пока в несчастных оставалось хоть что-нибудь похожее на жизнь и самая малейшая способность чувствовать страдания.

Говорили, что мальчик Ларкин спрятался в расселине скалы и видел все, что происходило. Его сестры, – а их, кажется, было пять, – славились своей красотой, скромностью и невинностью. В его же красавицу мать, говорят, были по-рыцарски влюблены все мужчины обоза.

Неудивительно, что он был такой странный. Неудивительно, что он все молчал и проводил рукой по глазам, точно закрываясь от ужасных видений, и во сне, а иной раз и на яву, вдруг вскрикивал:

– О, господи!

Во всем этом не было ничего удивительного. Кроме того, надо помнить, что, хотя ему и было в то время всего пятнадцать лет, но он все же мог броситься на дикарей, чтобы защитить тех, кого любил. Но он не сделал этого. Он спрятался в расселине и сидел там, страдая за участь близких, и еще от того, что не был достаточно храбр, чтобы выйти и разделить с ними эту участь. Неудивительно, что он такой странный. Иной раз просто какой-то сумасшедший.

Потом стали рассказывать про мальчика индейца со сломаной ногой. Ларкин нашел этого мальчика в милях расстояния от жилья. Он был едва жив и Ларкин накормил и напоил его, перевязал ему сломаную ногу, взял к себе на лошадь и довез до ближайшего поселения. Раззе это не было поступком сумасшедшего, если вспомнить, как Ларкин пострадал от индейцев?

И действительно, казалось странным, что он мог без ненависти смотреть на индейцев. Но когда Ларкин поселился с еще нецивилизованным маленьким индейским племенем из округа Монтерей, были люди, которые говорили, что его следовало бы посадить в дом для умалишенных.

Как мог он находить удовольствие в обществе людей, причинивших ему столько горя? Когда Ларкин приезжал в Монтерей за покупками, находились такие люди, которые поворачивались к нему спиной и делали вид, что не узнают его.

Может быть это его задевало, а, может быть, и нет. Он был такой рослый, загорелый, недоступный и молчаливый.

Время шло. Индейский предводитель племени, хорошо известный в кабачке и игорных домах Монтерея, был найден в пересохшем русле реки мертвый, скальпированный, истерзанный. Конечно, не было поднято никакого шума. Но некие мудрые люди в городе много думали об этом, и когда Ларкин в следующий раз ехал по улице Альварадо, они внимательно всматривались в него и спрашивали себя, не являются ли их предположения настоящим объяснением того, что приводило в недоумение и их и других многих…

Еще один индеец был найден зверски убитым, и мудрые обитатели Монтерея ухмылялись.

– Теперь-то, – говорили они, – мы уже понимаем, что задумал Эб Ларкин. Он будет жить с этими индейцами, пока последний из них не будет найден мертвым и скальпированным.

Ларкин появлялся и снова уезжал. Он стал почти героем. Был убит еще один индеец. Кто-то из тех, кто поворачивался к нему спиной, предлагал ему теперь держать его лошадь, пока он сделает закупки.

Тот факт, что Ларкин женился на вдове третьего индейца и взял на себя попечение о ней и о ее маленьких детях, нисколько не повредило ему.

– Вы только подождите, – говорили мудрые люди, – и вы увидите, что он сделает с этой индианкой и ее ребятами. Он будет их бить, как имеет право бить муж у индейцев, и в один прекрасный день побьет их слишком сильно. Можно только восхищаться им, как он спокойно выжидал столько лет, чтобы отомстить им.

Но если Ларкин и бил когда-нибудь свою жену-индианку и ее малышей, то он, во всяком случае, не бил их до смерти. Племя ушло в менее цивилизованные места. Ларкин перевез свою семью в Монтерей.

У него было много золота и он купил дом, небольшой участок земли, и стал жить в стороне от других.

Понемногу вымирали старики, знавшие все подробности его жизни. И хотя на него и продолжали указывать, как на человека, видевшего своими глазами резню, история о нем стала туманной и безнадежно запутанной.

В Монтерее произошли большие перемены. Испанцы были обмануты и дни их прошли. Старые хижины сносились, и на их месте выростали коммерческие здания и другие ужасы американской архитектуры. А когда арестант в Сен-квентине признался, что он убил трех индейцев, мало кто уже вспомнил, что с этим убийством соединяли имя Эба Ларкина.

Умерла жена Ларкина. Все дети, кроме одной хорошенькой дочери, переженились и разошлись, каждый своей дорогой. Хорошенькая дочь осталась с Ларкиным, вышла замуж за красавца-испанца и превратила его дом и садик перед домом в кабачек. Она разжирела, стала бойкой, и дела ее шли отлично. Каждый вечер собирались веселые компании, ели, пили, беседовали, пели и даже танцовали. Тони, муж Тины, играл для гостей на гитаре. А старик Ларкин сидел в углу, молчаливый, задумчивый, быть может, не совсем в своем уме. Иногда он прикрывал глаза рукой, точно закрываясь от ужасного видения.

Но на него мало обращали внимания. Слушая отрыв;.и его истории, новоприбывшие сначала как будто бы стеснялись его присутствия, но скоро забывали про него.

Около 1921 года снова ожил интерес к истории Калифорнии. Вспоминали старые рассказы, в печати появились дневники и мемуары. Туристам советовали посетить кабачек Тины, где они могли увидеть настоящего очевидца настоящей резни.

Однажды вечером на автомобиле приехало четверо туристов взглянуть на Эба Ларкина и попробовать красного испанского вина в кабачке Тины.

Ларкин, по обыкновению, сидел в своем углу, а туристы выпили одну бутылку испанского красного и заказали вторую. Они чувствовали себя в романтической обстановке и языки их развязались. Они исподтишка поглядывали на Ларкина.

– Подумайте только, что видели эти старые глаза! – сказал один из них, и спросил Тину, открывавшую вторую бутылку вина:

– А сколько ему все-таки лет?

– Должно быть девяносто, – ответила Тина и вытащила пробку, издавшую приятный звук.

– Он никогда не рассказывает про резню?

Она пожала полными плечами:

– Я никогда не слышала.

– Приходится прибегнуть к помощи воображения, чтобы представить себе всю эту картину: повозки, запряженные волами, проходящими около мили в час, пыль, висящая над ними пологом, наступающая ночь…

– В книгах описывается, – сказал третий турист, – что резня чаще всего происходила, когда караван повозок тянулся по ущелью…

– С какой целью делались обыкновенно нападения? – спросил первый турист.

– Ради наживы, – ответил второй, – и ради удовольствия: даром получали ружья, лошадей, женщин…

– А потом, – сказал первый турист, – это, ведь, была их страна и они имели право никого к себе не бы они не пустили нас, – возразил третий турист, – не было бы ни культуры, ни прогресса…

В это время старик Ларкин повернулся к посетителям, точно желая послушать, что они еще скажут.

– Но, во всяком случае, – сказал один из туристов, – они не им ли права так истязать своих пленников.

– Да, они были хорошо сведущи в пытках, – сказал другой. Как бы вам понравилось отправиться в Калифорнию на медовый месяц, попасть в руки индейцев и видеть, как они у вас на глазах приканчивают вашу жену? Один человек рассказывал мне, что этот старик Ларкин видел, как истязали его мать, как скальпировали ее и его пять красавиц сестер. Он видел, как каждый человек в обозе умирал от истязаний медленной смертью…

Туристы очевидно почерпнули в своих скитаниях много старых местных историй и за третьей бутылкой испанского красного выкладывали друг другу свои рассказы о зверствах индейцев. Э^ТУ часть их разговоров было бы не совсем удобно передавать в печати. Когда запасы их истощились, первый турист сказал:

– Не правда ли, обо всем этом страшно подумать?

А второй подхватил:

– Да, и я уверен, что старик Ларкин видел все это собственными глазами. Не удивительно, что у него в голове не все в порядке.

В комнате вдруг раздался сильный и звучный голос. Четверо пораженных туристов растерянно смотрели на старика Ларкина. Он встал и глаза его метали искры.

– Да, крикнул он, – я все это видел своими глазами. И это испортило всю мою жизнь и свело меня съума. Только вы в одном ошибаетесь, это не индейцы нас тогда резали, а мы – их.

_{– Да, я все это видел своими глазами.　Но не индейцы тогда резали, а мы их.}

…………………..