Текст книги ""Мир приключений-3". Компиляция. Книги 1-7 (СИ)"

Автор книги: Роберт Куллэ

Соавторы: Петр Гнедич,Д. Панков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 58 страниц)

– Он умер от страха!

– Он болен! Он не может участвовать в дуэли!

– Он даже не в состоянии сделать шага! Это бесчеловечно заставлять его так рисковать жизнью!

О бесчеловечности, разумеется, кричат дамы, которым импонирует своей эффектной внешностью и загадочным происхождением великолепный мистер Дудли. Мужчины придерживаются другого мнения:

– Пустяки! С ним маленький обморок! Доктор даст ему понюхать спирту и он очнется!

В самом деле, не прекращать же эту интереснейшую и редчайшую дуэль из-за такого пустяка! А пари? А высокие суммы? Надо же считаться и с этим!

– Алло, мистер Дудли! Как себя чувствуете?

– Мужайтесь, старичина!

– Не мешкайте! Чего там! Кончайте скорее!

Доктор Крью еще раз пощупал пульс, постукал мистера Дудли по спине и заявил:

– Он выдержит! У него слегка отнялся язык и немножко парализованы ноги, но это не беда! Нужно только помочь ему добраться до места!

Менеджер, доктор, второй секундант и некто неизвестный, называвшийся Джимми, взяли мистера Дудли под руки и повлекли его к роковому месту на дороге. Мистер Дудли, вытянувшись всем телом и цепляясь парализованными ногами за траву, безмолвно и почти безжизненно покачивался между своими спутниками. Они поставили его, как куклу, посредине дороги, в той же позе, в какой уже давно стоял на своем смертном посту мистер Сноб, и долго возились с его ногами, устанавливая их. Зрители, затаив дыхание, наблюдали эту процедуру. Многие сомневались, выстоит ли парализованный м-р Дудли и не свалится ли он ранее срока?

_{Мистера Дудли – «Мрачного Красавца», – взяли под руки и повлекли к роковому месту.}

Но, вот, все готово. Оба дуэлянта стоят на своих местах, один близ другого, у перекрестка, где раздваивается дорога в город. Стоят важные, безмолвные, неподвижные, блестяще-элегантные – и ждут судьбы…

Кино-аппараты уже пощелкивают. Кодаки нацелились со всех сторон. Заключаются последние пари. Кое-кто из дам проливает от волнения слезы.

_____

– Идет!

За поворотом ясно слышен нарастающий гул автомобиля. Напряжение достигает высочайшей степени. Еще минута, еще секунда, и вылетевший автомобиль кинется на одну из дорог и раздавит героического дуэлянта во фраке и цилиндре. Но кого? Которого?

Что думают и испытывают сейчас сами дуэлянты – об этом никто не думает. Думают о пари, о том, кто выиграет. Опасаются (даже вслух!), что автомобиль по какому-нибудь несчастному случаю не раздавит дуэлянта, и все пропадет. Кино-съемщики, фотографы и репортеры превратились в одно зрение, впились всем естеством в поворот дороги за деревьями, откуда сию секунду выскочит Судьба.

Продолжительный гудок. В ответ ему заревела тысячью голосов толпа, и рев ее не прекращался, пока… пока не кончилась вся эта необыкновенная история.

Очевидцы рассказывали потом, что все произошло необычайно быстро. Огромный автомобиль – великолепная машина, сверкавшая коричневым лаком, вынеслась из-за поворота и на полном ходу устремилась на ту дорогу, па которой стоял м-р Дудли. И, наскочив на него, переехала через несчастного…

Но тут случилось нечто совсем неожиданное: мистер Дудли с сильным треском лопнул! Совершенно так же, как лопается автомобильная шина, или детский воздушный шар.

Сначала думали, что лопнула шина у рокового автомобиля. Но нет! Несчастие приключилось именно с мистером Дудли. И дородное тело его, наряженное в отличный фрак и цилиндр, лежало в пыли, как раскрашенная тонкая тряпка!

Автомобиль остановился. И не успели удивленные зрители опомниться от первой сенсации, как за ней последовала вторая:

Сидевший в автомобиле господин, как две капли воды похожий на погибшего на дороге Мрачного Красавца, поднял над головой огромный плакат:

Всем! Всем! Всем!

Граждане!

Автомобиль, переехавший меня, м-ра Дудли, принадлежит всемирно-известной фирме «Марс».

Я воскрес

и заявляю всем и каждому, что нет в мире автомобилей лучше «Марса» и что едущим на них не страшны никакие катастрофы!

Бродвей, 13.

Богатый выбор машин!

Гром рукоплесканий встретил этот плакат. Рукоплескания усилились и превратились в настоящую бурю, когда на дороге показался мистер Сноб.

Он тоже нес на высокой палке громадный белый плакат;

Граждане!

В целом мире нет ничего лучше каучуковых произведений знаменитой фабрики Аллан Грей и с-я». Мистер Дудль, которого только что переехал: был сделан на фабрике «Аллан Грей и сыновья».

О его прочности и добротности можете судить по его остаткам. Равно как и о художественности исполнения.

Магазин: Бродвей, 15.

Мистер Сноб вместе с плакатом уселся в автомобиль. Туда же влезли секунданты и толстый как шар доктор Крью, который, впрочем, никогда и не бывал доктором, – и автомобиль? сверкая двумя ослепительно белыми плакатами, плавно и быстро понесся в дымившийся под утренним солнцем Нью-Йорк.

_{Наш сотрудник, художник Н. М. Кочергин, зарисовал с натуры эту страшную дуэль, остававшуюся в глубокой тайне для всего Нью-Йорка.}　

ЧЕРНАЯ СМЕРТЬ

Очерк В. Аристова

Иллюстрации М. Яковлева

1.

По дальним калмыцким хатонам[2]2
  Хатон – поселок кочующих калмыков.


[Закрыть]), из вызженных зноем астраханских степей, двигалась «черная смерть». Чуму разносили суслики. Этому совершенно не верил китаец Лю-Син, сторож и уборщик в полевой лаборатории доктора Курца.

Палатка доктора стояла на северном склоне высокого кургана, откуда на десяток верст кругом видна была безлюдная степь. К югу и северу тянулась беспрерывная цепь небольших курганов, терявшихся где-то в степи. Внизу, под курганом, в большой парусиновой палатке, помещалась лаборатория, где доктор Курц производил свои наблюдения над сусликами.

Утром, когда пригревало солнце, вся степь кругом кургана наполнялась пронзительным свистом. Суслики становились на задние лапы и своим резким свистом приводили в восторг равнодушного почти ко всему на свете китайца Лю-Син. Маленькие серенькие зверьки не обращали ни малейшего внимания на людей, живших на высоком кургане. Людей было только двое, а сусликами кишела вся степь.

Когда доктор, позавтракав, усаживался за микроскоп, Лю-Син брал палку и отправлялся охотиться на сусликов. Ловкими ударами длинной палки китаец убивал пару сусликов и варил их в своем котелке. Вареных сусликов Лю-Син находил бесподобными и совершенно не мог понять, почему доктор так кричал и ругался, когда заставал его за любимым блюдом.

В последний раз доктор спросил:

– Лю-Син, знаешь ли ты, кто заражает людей чумою?

– Знаю, – ответил китаец, – «черную смерть» разносят маленькие черные блохи, которые кусают сусликов. Но ведь я не трогаю блох, я кушаю только сусликов.

– Лю-Син, если ты будешь есть сусликов, я дам тебе расчет.

– Хорошо, – вздохнул Лю-Син, – я больше не буду кушать сусликов.

Китаец не хотел огорчать доброго доктора Курца и решил предаваться насыщению своего желудка в полуденные часы, когда доктор обыкновенно спал в своей палатке.

Поев, китаец садился на землю и, обхватив руками колени, затягивал однообразную старинную песню. Лю-Син пел о белом цветке Чао-Сан, о золотых колокольчиках в саду нежной красавицы и о злом драконе, похитившем белый цветок Чао-Сан. Перед глазами китайца растилалась бескрайная степь с побуревшей травой и серебристыми пятнами полыни. Высоко в небе черными точками застыли коршуны, высматривая добычу. Суслики торопливо прятались в норы, когда черная тень крылатого хищника проносилась над степью.

_{Лю-Син пел о белом цветке Мао-Сан, о золотых колокольчиках в саду нежной красавицы.}

Ночью к кургану приходил волк и выл протяжно и тоскливо. Волчий вой нагонял на китайца тоску. Лю-Син, лежа под своим брезентом, шептал заклинания против злых духов и невольно вспоминал родину и благодатную долину Голубой реки.

Доктор Курц брал ружье, выходил из палатки и, не целясь, стрелял в темноту. Волк уходил, но на следующую ночь приходил снова.

2.

Отряд газовой экспедиции разбил свой стан. Десять фургонов, нагруженных железными баллонами с хлором, расположились полукругом в двухстах метрах от палатки Курна.

– По нашим сведениям, – сказал доктору Курну техник газового отряда, – ваша лаборатория находится как раз в центре района, занятого чумными сусликами. Именно отсюда мы и начнем нашу работу, – и, заметив недовольное выражение на лице доктора, техник добавил – Но вы доктор, не беспокойтесь, мы пока-что оставим некоторое количество сусликов для ваших научных исследований.

На другой день, едва только первые лучи солнца позолотили степь, отряд газовой экспедиции приступил к работе. Десять баллонов с хлором выстроились в некотором расстоянии от кургана.

– Начинай! – скомандовал техник. Отряд двинулся вперед.

Двое рабочих переносили баллон с места на место, старательно выискивая сусличьи норы.

Тонкий резиновый рукав соединял баллон с небольшим металлическим диском. Зоркий, наметанный глаз рабочего заметил черное отверстие сусличной норы. Метнулся гибкий рукав и металлический диск закрыл нору. Короткий поворот крана – и струя ядовитого газа наполнила подземное жилище грызуна.

_{Метнулся гибкий рукав и металлический диск закрыл нору суслика. Струя ядовитого хлора наполнила подземное жилище.}

Медленно двигаются по равнине черные точки, шаг за шагом, аршин за аршином, очищая от сусликов степь. Точки то исчезают, то снова появляются на гребне невысоких курганов, тянущихся к северу.

Работы прекращаются, когда солнце стоит над головой. Зноем дышит раскаленный воздух и самая земля струит огненный жар.

Обливаясь потом, едва волоча усталые ноги, возвращаются в стан рабочие. Теплая соленая вода из «копани» не освежает потрескавшихся губ и лишь вызывает еще большую жажду. В эти часы замирает все живое население степи. Уныло никнет к земле редкий ковыль и серебристая полынь. Юркие зеленые ящерицы прячутся в глубокие трещины, избороздившие высохшую землю. Даже змеи, свернувшись серебристыми спиралями, отдыхают в густых зарослях полыни. Стан погружается в дрему.

Рабочие забрались под натянутые на колья четыреугольные брезенты и забылись тяжелым сном. Верблюды легли на землю, подобрав под себя ноги, и дремлют, изредка шевеля безобразными губами.

Только один китаец Лю-Син не спит. Он сидит под соломенным навесом и, перебирая корешки каких то трав, тихонько тянет песню о белом цветке, красавице Чао-Сан.

Работа возобновлялась, когда солнце клонилось к западу и степь пробуждалась от полуденного сна. Опять двигались по степи черные точки, останавливались и снова шли, пока солнце не скрывалось за дальним курганом.

Вечером окрестности кургана оглашались веселыми песнями рабочих. Желтоватые пятна костров бросали в темноту снопы золотистых искр. С темного южного неба смотрели переливаясь бриллиантовые звезды. В траве глухо кричала одинокая степная птица. В полночь засыпал стан.

Только один караульный лежал у тлеющего костра и посасывал трубку, охраняя покой спящих…

3.

Техник Ковалев проснулся, глухо закашлялся и схватился руками за грудь. Знакомый, удушающий запах хлора проник в легкие.

Страшная догадка промелькнула в ого мозгу и невольный холод пробежал по спине – протекли баллоны с хлором! Весь стан пришел в движение. В темноте, надрываясь, кашляли и стонали проснувшиеся люди. Отчаянно ревели верблюды. Опасность придала технику силы и быстроты движений. Стараясь не дышать, он бросился к боченку. Намочить в воде носовой платок – заняло всего секунду. Закрыв лицо мокрым платком, он бегом направился к обозу, где стояли приготовленные баллоны с газом. По дороге он сильно ударил кого-то головой и, не останавливаясь, побежал дальше.

Люди спросонья метались в темноте, обивая друг друга с ног и не зная, куда бежать от острого запаха газа, разрывающего их грудь глухим кашлем.

_{Люди спросонья метались в темноте, не зная куда бежать от удушающего запаха хлора.}　

Страх овладел тридцатью людьми – страх смерти.

Добежав до обоза, техник услышал резкий свист и шипение выходящего таза. Но что это значит? Шипение – слышалось вовсе не с той стороны, где стояли приготовленные на завтра баллоны. Техник зажег спичку и пересчитал баллоны. Не хватало трех штук. Спичка погасла, обжегши ему пальцы. Где же стоят эти проклятые баллоны? Неужели рабочие забыли их где-нибудь в стороне?

Свист и шипение газа ясно слышались с подветренной стороны. Техник побежал вперед. Пробежав шагов пятьдесят, он остановился. Острый, саднящий запах хлора проникал сквозь редкую ткань платка и обжигал горло. Повидимому, он попал в самую середину газовой волны. Как глупо было не захватить с собою из города противогазовую маску!

Пробежав еще несколько шагов, он прислушался; шипение газа теперь слышалось совсем близко. Наконец, он заметил слабые в темноте контуры стоящего баллона. Но что это? Газ свободно выходит прямо из газоотводной трубки. Чья-то рука нарочно открыла кран баллона…

Несколько поворотов маховичка – и шипение газа прекратилось. Теперь оно слышалось дальше… Вон как! Оказывается, открыт не один баллон. Разыскать остальные баллоны было не трудно, они стояли друг от друга на расстоянии нескольких саженей.

Техник закрыл кран последнего баллона и в изнеможении опустился на землю. Глухой кашель потряс все его тело. Через несколько минут он поднялся и медленно побрел к стану. Светало. Легкий предутренний ветерок разогнал последние остатки газовой волны. Люди все еще кашляли, хватаясь руками за грудь.

– Братцы, – сказал техник, – кто-то из нас открыл баллоны, кому-то хотелось нас удушить.

– А где караульный? – спросил кто-то.

Караульный, калмык Галяш, исчез вместе со своим верблюдом.

К вечеру издохли два верблюда, в том числе и верблюд доктора Курца.

– Они вдохнули слишком много хлора, животные в ртом отношении менее выносливы, чем люди, – сказал техник. – Но мы все отделались легко, негодяй не рассчитал; он установил баллоны с подветренной стороны, но газовая волна получилась слабой концентрации, иначе некоторые из нас, пожалуй, не увидели бы сегодняшнего дня.

– Что за цель была у калмыка, не для того же соорудил он целую газовую батарею, чтобы доставить нам неприятность? – спросил доктор.

– Откровенно говоря, Галяш не внушал мне симпатии, в каждом хатоне он напивался арьки[3]3
  Арька – самодельная водка из молока.


[Закрыть]) и буянил, угрожая ножом каждому, кто пытался его остановить; возможно, его прельщали червонцы, которые я недавно роздал рабочим.

Работы отряда близились к концу. Скоро все пространство степи вокруг кургана было очищено от сусликов. Китаец Лю-Син тщетно старался разыскать хотя бы одного зверька, из которого можно было бы приготовить вкусное рагу. Лю-Син принужден был довольствоваться пресными лепешками, которые он пек на тонком железном листе.

Отряд готовился покинуть стоянку и двинуться дальше.

– Я уеду отсюда через десять дней, когда закончу свои наблюдения над сусликами, которые живут у меня в садках. – сказал на прощанье доктор Курц технику, пожимая ему руку, – но раньше мне придется достать верблюда.

– Верблюда я пришлю вам из ближайшего хатона, – пообещал техник.

4.

Доктор Курц долго смотрел вслед удалявшемуся обозу, пока он, наконец не обратился в едва видимую черную точку. Потом, взявшись рукою за голову, сказал китайцу:

– Лю, убери в лаборатории и дай сусликам корму, сегодня я заниматься не буду, мне как будто нездоровится.

_{Доктор Курц долго смотрел вслед удалявшемуся обозу.}　

Весь остаток дня доктор лежал в своей палатке. Вечером китаец сидел на своем обычном месте. Тишина застыла над степью, небо покрылось черными тучами. Не слышно было больше веселых песен рабочих, которым любил иногда невпопад подтягивать Лю-Син. Тишина навеяла на китайца тоску. Он вздохнул и принялся укладываться спать.

У доктора Курца не оставалось больше сомнений. Страшная головная боль и вздувшиеся под мышками и на шее железы ясно указывали на характер болезни. Доктор заразился чумой.

Каждый день багровый шар солнца вставал над степью и зноем пламенных лучей накалял землю. Полуденные часы были особенно ужасны для больного. Третий день, не вставая, лежал он в своей палатке. Его мучила отчаянная жажда. Теплая соленая вода из копани ни на минуту не освежала пересохшего рта.

Лю-Син день и ночь не отходил от палатки. Он сидел на земле, обняв руками колени, бесстрастно всматриваясь в пустынную, знойную степь.

– Лю, не сиди около палатки, ты можешь заразиться! Самое лучшее, если ты уйдешь в хатон, – сказал доктор, – сейчас ты мне ничем не поможешь.

Лю-Син печально покачал головой и ничего не ответил. Нет, Лю-Син ни за что не оставит доктора!

Когда доктор закрывал глаза, забываясь коротким сном, Лю-Син пробирался в палатку и с ужасом смотрел на багровое лицо и потрескавшиеся губы больного.

Сознание не покидало доктора. Он чувствовал, как страшная болезнь быстро разрушала его тело. На третий день он уже отлично знал исход…

Никакая сила в мире не может его спасти. Не позже как через два дня он умрет в страшных мучениях. Доктор не раз видел людей, умиравших от чумы. Это был ужас…

– Лю-Син! – позвал доктор.

Китаец вошел в палатку и приблизился к больному.

– Не подходи близко, отойди и слушай, что я буду тебе говорить. Прежде всего возьми длинные щипцы, какими я беру сусликов, и подай ту банку.

Китаец сделал отрицательное движение головой. Для чего доктору нужен этот страшный яд?

– Ты слышишь, дай мне банку!

Китаец повиновался. Доктор положил около себя банку с цианистым калием и тогда заговорил снова:

– Клянись мне своими предками исполнить то, что я тебе скажу.

– Клянусь! – ответил китаец, дрожа всем телом.

– Я умру через несколько минут… ты соберешь побольше сухого бурьяна и соломы и обложишь ими внутри и снаружи обе палатки. Потом ты обольешь их керосином, который остался в железном бидоне, и зажжешь… Клянись, что ты ничего не унесешь с собою… здесь заражена каждая вещь. Если ты не исполнишь этого, ты умрешь от той же страшной болезни, от какой сейчас умираю я.

– Клянусь, – прошептал китаец.

– Теперь иди! – сказал доктор, открывая банку с цианистым калием.

Когда через полчаса Лю-Син, собрав целую копну сухого бурьяна, заглянул в палатку, доктор Курц был уже мертв. Одна рука его свесилась с полотняной кровати, а на лице выступили большие синие пятна.

Китаец, стуча от страха зубами, принялся обкладывать палатку снаружи соломой и бурьяном, потом вошел в палатку и, стараясь не смотреть в лицо мертвого, наполнил ее до самого верха такими же охапками.

Кто знает, быть может доктор Курц хотел сжечь в палатке не «черную смерть», а злого духа, бывшего причиною его смерти?

Трясущимися руками Лю-Син зажег спичку. Белые клубы дыма взметнулись над курганом и медленно поплыли над степью. Огромное пламя в несколько минут охватило палатку, послав к вечернему небу крутящийся столб золотистых искр. Китаец потянул носом воздух: пахло керосином и еще чем-то. Лю-Син принюхался: да, Это был знакомый запах, запах горелого мяса. Лю-Син в ужасе упал на землю, шепча заклинания.

5.

С маленьким мешком за плечами, в котором лежало несколько пресных лепешек и бутылка воды, брел по степи китаец Лю-Син. Он шел без отдыха весь день, торопясь поскорее уйти от страшного места.

Когда багровый шар солнца одним краем уже коснулся дальнего кургана и в траве громче затрещали кузнечики, китаец почувствовал усталость. Он сел на землю, положил рядом мешок и, обняв руками колени, затянул печальную песню о белой палатке на кургане и о злой черной смерти, унесшей доктора Курца.

МАТЕРИНСКАЯ СТРУНКА

Рассказ К. Рандольфа Личфильда

Иллюстр. М. Крестовского

I

Джиббертс махнул рукой, чтобы заставить замолчать подозрительного посетителя. Потом встал и шагнул к двери – не потому, что хотел выйти из комнаты, а просто потому, что был взволнован. Джиббертс положительно не знал, как поступить. То, что рассказал этот человек, было слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Как раз в тот момент, когда он круто повернул от двери, она открылась и в комнату без доклада вошел Энгус Дикс. Энгус не был в числе постоянных сотрудников, но по временам писал сенсационные фельетоны, неожиданно появляясь в редакции. В обыкновенное время Джиббертс – кажется самый раздражительный человек на всей Флит Стрит, – обругал бы его за такое бесцеремонное вторжение. Но сегодня он приветствовал его, как посланника небес.

– Вот кого мне нужно! – радостно воскликнул Джиббертс, хватая Энгуса за руку. – Дикс, хотите вы славы для себя и для газеты? Я могу вам дать случай отличиться.

– Да, ведь, вы знаете, что я не тщеславен, – ответил Энгус.

– Так вы должны быть тщеславны! – объявил Джиббертс, подмигнув и понизив голос до шопота. – Дикс, мы, кажется, нашли Онгля.

– Онгля! – повторил с недоумением рнгус.

– Ну, да – Онгля! Не притворяйтесь, что вы не знаете, когда уже столько времени газеты требуют его казни и травят за него полицию.

– Ах, это убийца жены!

– Да за ним еще много других преступлений, почище этого. Слушайте. Вот этот человек уверяет, что видел вчера вечером Онгля в Ист-Энде и, конечно, желает получить награду, которая обещана нами за подобные сведения. Он знал Онгля в Ливерпуле три года тому назад и клянется, что не может ошибиться. Так вот, Дикс, Это дело как раз для вас. Попробуйте-ка захватить его. Не смейтесь; я говорю серьезно. Поймайте его и заставьте его говорить. Ну, что вы скажете? Попробуйте вырвать у него признание.

Вот это был бы удар, а? Подумайте только. Какой скандал для полиции, после всего шума, который они наделали! А какое торжество для нас! Наш сотрудник ловит Онгля! Можете себе представить, что бы это было? Тут стоит поработать! Захватите его и заставьте его признаться во всем. Объясните ему, что его все равно повесят, признается он в своих преступлениях или нет, но скажите ему, что если он все вам расскажет, мы обязуемся выдать сто фунтов лицу, которое он нам сам укажет. Конечно, это за раскрытие всех его преступлений. Когда все это будет напечатано, мы любезно передадим его полиции! Что у вас такой угрюмый вид? Для вас, любителя приключений, такой случай – находка.

– Позвольте вам напомнить, – с безнадежным спокойствием сказал Энгус, – что в дурную погоду мне мучительно напоминает о себе рана, которую мне нанес лев, когда я охотился в Восточной Африке. А когда я вспоминаю все рассказы про Онгля, мистер Джиббертс, – я предпочел бы иметь дело со львом.

– Пустяки! Здесь просто нужна осторожность. Надеюсь, вы не боитесь?

– Быть может и не боюсь, – пробормотал Энгус и посмотрел на невзрачного, грязного человека, робко сидящего у стола Джиббертса. Это все очень увлекательно, но сколько людей уже говорили, что видели Онгля!

– Да, но все они уверяли, что видели человека похожего на него; этот же говорит, что узнал его, несмотря на то, что он изуродован. У него отвратительная рана на лице, при чем рассечены нос и щека. Я думая, что он сделал себе это сам, чтобы изменить свою наружность, и будет прятаться, пока рана не заживет и не станет казаться старым шрамом.

– Это, пожалуй, похоже на Онгля! – воскликнул Энгус, точно пробуждаясь. – Честное слово, я бы хотел поймать его! Я еще не забыл свои прошлогодние неприятности с полицией из-за свидетельства на собаку. А моему щенку не было еще шести месяцев. Мне нужно рассчитаться с ними за это. А где вы думаете, что видели Онгля? – сурово спросил он, пересекая комнату.

Маленький, нервный человек вскочил со стула, держа в руках поношенную шляпу.

_{Маленький, нервный человек вскочил со стула, держа в руках поношенную шляпу.}

– Вы знаете Рестонскую пристань? – спросил он, тяжело дыша. – Это будет по дороге к докам Виктории. Вот дальше-то трудно вам рассказать. Но мог бы вам показать и я не ошибаюсь. Я встретил его там лицом к лицу. Но он-то меня не узнал, потому что я был за светом, понимаете, а ему фонарь светил прямо в лицо. Я могу поклясться, что это был Онгль.

А уж я так испугался, когда увидел его! Думал, что мне несдобровать. Обозлится, что я узнал, где прячется. Насколько я заметил, он прошел к Рестопским складам. А склады-то сейчас стоят пустые, значит, он может там прятаться. Ведь, склады – проданы на слом, да только до весны там работы не начнутся. И уж я чем угодно поручусь, что он там и сидит. Если вы, господин, мне не верите, так я пойду в полицию, пусть-ка они мне дадут за это что-нибудь.

– Если он там скрывается, – сказал Энгус, приглаживая свои блестящие черные волосы, – как же он достает пищу и все нужное?

– Да, это вопрос, – но, быть может, ему помогает его мать, – заметил Джиббертс. – Кто-то мне говорил, что у него есть мать, которая живет под другой фамилией. Что-то, помнится, полиция искала ее.

– Когда же вы видели этого человека? – спросил Энгус. В голосе и движениях его проглядывал возрастающий интерес. – Вчера вечером?

_{– Когда же вы видели Онгля? – спросил Энгус.}

– Вчера вечером. Он только по вечерам и высовывает нос, пока его рана не заживет. Рана-то скверная, – как затянется, так нос непременно свернется на сторону и совсем изменит ему лицо.

– Ну, так слушайте. Сегодня в одиннадцать часов вечера ждите меня около Лондонского Госпиталя. Вы узнаете меня, потому что я заговорю с вами. Я скажу: «где этот кожевник?». Поняли? Вот вам деньги, только не напивайтесь. Если вы расскажете все это хоть одной душе, вы не получите больше ни гроша.

Не слушая просьб «прибавить еще на удочку кожевника», Энгус выпроводил посетителя.

– Ваше мнение? – спросил Джиббертс, когда дверь закрылась.

– Он говорит правду, поскольку сам ее знает, – улыбнулся Энгус. – Он недостаточно умен и дерзок, чтобы сплести такую ложь. Но, конечно, мог и ошибиться. Ну, чтож, это интересно. Я сейчас иду домой приготовиться. Теперь уже я не могу остановиться. До свидания! Я уже забыл, зачем я приходил. Да это не беда. До свидания!

– Телефонируйте, если вам понадобится помощь, или, вообще, что-нибудь.

– Хорошо, – если я соображу вовремя, – смеясь, крикнул Энгус через плечо.

II.

– Вот там… куда я показываю. Ближе я не пойду. Если он выйдет и узнает меня…

– Отлично, – сказал Энгус, – можете итти. Когда вы услышите, что он пойман, явитесь в редакцию за наградой. Теперь уходите и никому ни слова.

Человек ушел, крадучись в тени узкой, пустынной улицы. Энгус смотрел на силует Рестонских складов, вырисовывавшийся на красноватом от городских огней небе.

Строение было не особенно большое и стояло особняком, окруженное забором. Для такого человека, как Онгль, оно могло быть очень удобным приютом. С одной стороны оно примыкало к узеньким, мрачным и дурно пахнувшим улицам, с другой – была река. Для сильного, сообразительного человека здесь, в случае погони, нашлись бы самые разнообразные возможности спасения.

Энгус вошел в тень от ворот и надел калоши. Потом, почти неслышными шагами, заглушенными калошами, пересек улицу и подошел к Рестонской пристани.

Он был прирожденный охотник и потому мысль, что преследуемый им человек может и не быть в этих местах, не помешала ему принять все возможные предосторожности. Как охотник осторожно продвигается в джунглях, где может прятаться какой-нибудь чудовищный тигр, так и Энгус проскользнул в разломанные ворота и вошел в темный двор, где мог скрываться Онгль, – почти такой же опасный и бесчеловечный, как дикий зверь. Энгус стоял спиной к воротам, держа руку на револьвере в кармане своего поношенного пиджака, а другой рукой слегка освобождая слишком туго завязанный красный платок на шее. Он оделся, как одевались бродяги Ист-Энда, чтобы не возбуждать здесь ничьих подозрений.

Минуту он стоял прислушиваясь. Но все было тихо.

Сгорбившись, легкими шагами обогнул он двор, всматриваясь во все темные углы. Но кругом не было ничего достойного внимания, кроме груды мусора, которую он тщательно и осмотрел.

Дойдя до строения, он обогнул его и, убедившись, что если Онгль и прячется в этих местах, то только в самом здании, он воспользовался первым незабитым окном и осторожно влез в него.

Перед ним зиял мрак, в сравнении с которым темные углы двора казались светлыми, и воздух был тяжелый и спертый. Но постепенно он разглядел пятна других окон и мог сообразить размеры помещения, в которое он попал. Оно должно было занимать половину нижнего этажа здания.

Может быть, Онгль сидит сейчас в одном из углов, – спит или испуганно прислушивается. Но вернее все же, что он прячется в верхнем этаже, если есть способы пробраться туда.

Мгновение Энгус стоял неподвижно, задерживая дыхание; не слыша ни звука, он, крадучись, стал огибать комнату, держась одной рукой за стену, другую не вынимая из кармана.

Он продвигался вперед так осторожно, что время казалось ему бесконечным. Наконец, он наткнулся на железную лестницу, ведшую наверх. Потом вдруг раздался короткий резкий звук и Энгус весь вздрогнул, точно от электрического тока. Наверху, на досчатый пол, упал какой-то маленький предмет, – быть может, монета, или трубка, или перочинный нож…

Переводя дух, Энгус неслышно подошел к железной лестнице и заглянул наверх, но там ничего не было видно. Отвернув пиджак, он развязал веревку, которой был обмотан вокруг пояса. Она была уже потерта, потому что ею ловили резвых коней и непокорных волов, но все-же она еще годилась для полдюжины Онглей.

Энгус закинул веревку за левое плечо и, вынув из кармана револьвер, попробовал ногой ступени лестницы. Ступени выдержали всю его тяжесть и он стал осторожно подниматься, нащупывая лестницу левой рукой.

В непроницаемом мраке вокруг он вдруг заметил пространство менее темное. Но разница была так незначительна, что он сначала принял это за обман зрения. Поднявшись еще на несколько ступеней, Энгус понял, что где-то наверху горит едва заметный свет. Тогда он так низко опустил голову, что почти касался лицом ступеней.

Когда глаза его различили линию пола, он слегка поднял голову и посмотрел.

Был ли это Онгль?

Вдали, за полосой темноты, такой глубокой, что Энгус удивился, как он мог заметить свет, – горел слабый ночник или свеча, поставленная в большой ящик. Быть может, это был жестяной ящик из-под чая, повернутый открытой стороной к стене так, что из него едва пробивался свет. На полу возле ящика лежал человек. Лицо и плечи его были едва освещены. Он был в таком расстоянии от Энгуса и свет был так скуп, что узнать этого человека было бы невозможно. Но Энгус различил резкий шрам на его большом бородатом лице и уже не сомневался, что это был Онгль.

Энгус стал размышлять.

Если бы он охотился на тигра, он бы знал, что ему делать, потому что оружие его было бы заряжено. Но так как и в заведомого убийцу нельзя стрелять с первого взгляда и револьвер, очутившись в руках отчаявшегося человека, может сыграть скверную штуку, то Энгус и не зарядил его. Обдумав хорошенько положение, Энгус решил, что лучше всего взять Онгля неожиданностью.

Онгль лежал спокойно, ничего не подозревая, видимо читая какую-то истрепанную газету.