Текст книги ""Мир приключений-3". Компиляция. Книги 1-7 (СИ)"

Автор книги: Роберт Куллэ

Соавторы: Петр Гнедич,Д. Панков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 58 страниц)

ЗОЛОТО

Из амурских былей

РАССКАЗ, ПРЕМИРОВАННЫЙ

НА ЛИТЕРАТУРНОМ КОНКУРСЕ

«МИРА ПРИКЛЮЧЕНИЙ 1927 ГОДА

По регистрации № 19

Иллюстрации И. А. Владимирова

Девиз:

Уссури

I.

Значащийся под номером первым в списках движимого имущества Сугтарской опытной фермы пегий кобель Морда приподнялся на передних лапах и хотел уже приветствовать своего главного хозяина Пал Максимыча, как тот круто свернул в сторону и направился к строящемуся амбару. Около амбара стояли в нерешительных позах два мужика.

– Ты чего же это?! – набросился агроном на старшего из них – Пошабашил, а крышу так и не кончил?

Мужик сокрушенно покрутил головой и сказал:

– Статья такая, Пал Максимыч, вышла… Вот Вахромей скажет, – кивнул он на своего соседа.

– Чего скажет?!.. Не первый день Вахромея знаю… Опять заколобродил?

– Чего заколобродил – ухмыльнулся Вахромей, – как перед истинным, Максимыч, как мы тебя уважаем, во как… Ты только слухай!

– Ну?

Вахромей придвинулся вплотную к агроному и, дохнув на него перегаром скверной корейской сули, сказал вполголоса, таинственно:

– Брось ты всю свою хверму к чортовой матери. Идем с нами. Озолотим. Как перед истинным! Только за твою добродетель говорю. Кроме него да тебя никому не говорил. Только трое и знаем.

– Эх! Как волка не корми, все в лес глядит! – Махнул рукой Павел Максимович.

– Да ты слухай! Самородки – во какие. Веришь – двадцать лет вокруг золота хожу. Всю Зою, всю Бурею насквозь прошел… Помнишь тогда, около Радде, в дальней тайге какой ключ нашел? А на Зое что сделал?

– Ну!

– Так – дермо все это! – Вахромей даже побледнел. – К осени миллионы нагребем! Едем, Пал Максимыч, брось ты эту свою хверму! Ей богу.

– Так поэтому Устин и работу бросил на половине?

– Кака теперь работа? Ты рупь плотишь, а там в день – тыщи!.

– Да вы что же, сейчас и идете?

– В ночь! Я нарочно за Устином зашел.

– Гм!

Мужики помялись.

– Пал Максимыч, – начал опять Вахромей, – ты, вот чего – входи в пай.

– В какой пай?

– Ну, одно слово – пай… Мы нонче ночью уйдем, а ты апосля приезжай, а нам, значит, провианту отпусти.

– А отдадите?

– Да нешто первый раз? Нешто мы кто!..

– Ну, что с вами сделаешь, идите к Парфенычу, он вам даст. Только к осени чтобы расчет.

– Уж будь покоен… А то айда с нами! Уж больно человек-то ты душевный.

– А ферму на кого оставлю?

– Это правильно. Ну, прощевай пока.

С фермы старатели отправились на свой ключ ночью:

– Чтоб не подглядел лихой человек. Взятые с фермы припасы и кое-какой инструмент они навьючили частью на Устинова мерина, частью на себя.

Опять-таки из боязни «глаза», Вахромей сразу свернул с дороги на какую-то едва заметную тропинку, пробегающую по дну пади[28]28
  Узкая долина между гор.


[Закрыть]), затем они взобрались на лесистую сопку[29]29
  Дальневосточное название горы.


[Закрыть]), перебрались уже целиком, без всякого следа, еще через несколько падей и сопок и, наконец, забрались в такую глушь, что дорогу пришлось прочищать топорами. Часам к десяти утра они выбрались на берег небольшой речушки, струившейся по камням по дну заросшей густым лесом глубокой пади.

– Вот она, матушка, Кетатка-то и есть! – довольным тоном сказал Вахромей.

– Лошаденку развьючили, стреножили, поклажу сложили в наскоро сооруженный шалаш. Закусив всухомятку, мужики завалились спать.

Вечером, когда солнце уже скрылось за отроги Тукурингры, они проснулись. Вахромей нашел лошадь, осмотрел немудрый дробовичек, за–　рядил его. Затем они развели костер и сварили кашу с салом.

– Стой, – удержал Вахромей Устина, когда тот поднес ложку ко рту, порылся в пожитках и вытащил бутылку ханшина. Налив в чайную чашку, он сперва выпил сам, а затем поднес Устину.

– Заговляйся, паря! А там – каюк до конца работы.

Устин крякнул, выпил, опять крякнул, взял из ложки с кашей кусок сала и закусил.

Вахромей поглядел в бутылку и, несмотря на то, что там было еще немного на дне, отбросил бутылку далеко в кусты богульника.

– Каюк, паря! – не то печально, не то насмешливо проговорил он, – потому такой закон, чтоб старатели не пили на приисках…

И молча полез в шалаш.

Устин улегся у костра.

_____

Вахромей не соврал. Ключ, действительно, оказался редкостный. Первая же яма сразу под торфом[30]30
  Верхняя часть почвы.


[Закрыть]) дала несколько самородков.

– Гляди-кось! Как тараканы насыпаны! – восхищался Устин.

К обеду, когда попробовали на лотке промывать песок, то результат ошеломил даже Вахромея.

– Ну-ну! – покрутил он только головой. – Надо бисприменно артель набирать.

Пока решили заняться самородками, которых особенно много оказалось между камней по дну Кетатки.

– Запастись пока до артели! – поучал Вахромей неопытного Устина.

Между тем начали строить избу, а то ночью около шалаша стал появляться медведь.

Через неделю Вахромей уехал на Пристань[31]31
  г. Зея – Пристань.


[Закрыть]) за народом. Устин остался караулить прииск, помаленьку промышляя золотишко.

II.

– Устин!.. О-го-го-го-о!..

– Суды, ребятки, суды!..

– Да где ты, дьявол корявый?!

Вахромей, возглавлявший небольшой отряд набранных им рабочих-китайцев, с изумлением остановился перед избушкой своего прииска. Устин не показывался и только откуда-то издали глухо подавал голос, как будто сверху.

– Да туто я! На крыше! – Наконец объяснил Устин, высовывая голову из-за трубы. – Пужните его анафему. Он в избе с сыном сидит!

– Да кто?

– Кто? Ведмедь!

Бывалый Вахромей сразу смекнул в чем дело. Отведя трех груженых лошадей в сторону под прикрытием двух китайцев, он остальных рабочих расставил около окон, а сам с одним китайцем, вооруженным ружьем, стал против двери. По сделанному им знаку, китайцы у окон одновременно завыли дикими, пронзительными голосами, ударяя палками в стены избушки. В избе что-то зашуршало и через минуту в дверь с ревом выскочил средней величины камчатский медведь, весь осыпанный чем-то белым. Грянули два выстрела; мишка взревел еще громче; повидимому, пули царапнули его. Став на задние лапы, свирепо раскрыв красную пасть, он ринулся на приискателей. В одно мгновение он облапил китайца, прижал его к груди так, что у того затрещали кости и, с диким ревом, ринулся на Вахромея, отбежавшего в сторону и поспешно заряжавшего дрожащими руками свое ружьишко. Но заряжать было некогда. Отбросив в сторону ружье, Вахромей вытащил из-за голенища широкий китайский нож и смело двинулся на зверя. Китайцы тоже ринулись на помощь своему соотечественнику. Но медведь, беспрестанно поворачиваясь и, как бы защищаясь еле живым китайцем, находящимся у него в объятиях, медленно отступал в чащу.

_{Медведь облапил китайца и бросился на Вахромея.}

– Стой, стой, не стреляй! – кричал Вахромей китайцам, – человека убьешь.

Точно понимая это, зверь, защищаясь плотным китайцем, добрался до зарослей, сразу опустился на передние ноги, бросил китайца и с неимоверным проворством скрылся в чаще.

К удивлению старателей, китаец оказался мало помятым. Охая и причитая, он поднялся с земли и, ощупывая себя со всех сторон, направился к избушке.

– Ах, язви его в пим, промазали! – выругался Вахромей и, взглянув на сидящего на крыше Устина, крикнул ему:

– Ну, слазь!

– Еще один есть! – отвечал тот.

Вахромей осторожно заглянул в дверь, но в избе как будто было пусто.

– Нету! – Слазь! – успокаивающе крикнул он Устину. Но тот вдруг испустил пронзительный вопль и кубарем скатился с крыши прямо на группу китайцев. А на его месте показалась косматая голова небольшого медведя – муравейника. Не обращая внимания на свалившегося товарища, Вахромей и китайцы открыли по зверю стрельбу. Тот дико ревел, мотая головой, но от трубы не отходил. Наконец, меткая пуля Вахромея угодила Мишке в голову и он скатился вниз.

Устин сидел на земле, охая и ругаясь на чем свет стоит.

– Третий день на крыше от них, сволочей, сижу – жаловался он.

– Да как они к тебе забрались-то? – спросил Вахромей.

– Как! А пес их знает! Спал я… Кээк кто-то в дверь саданет!..

Вскочил я спросонок, а он, стервь, в дверях стоит и на меня смотрит. Кэк я сигану с постели, да по лестнице на потолок. А он давай по избе шарить. Слопал кашу, раздавил все горшки, а потом подошел к лестнице, сел на задницу и уставился в люк. Ну, думаю, – сейчас полезет. А сам Знаешь, у люка крышки то нет. Я сейчас живым манером выломал тесину, да на крышу. А тесину в руках держу, как морду сунет – сейчас его по голове. Убить не убью, а все испугаю. Досидел до вечера, слез опять на потолок, вижу, а он опрокинул мешок с мукой, влез в муку и лежит, а у стола еще один идол спит. Ну и страху я натерпелся, братцы мои!..

С убитого медвеженка содрали шкуру и розняли тушу.

– Малость суховат, ну, да ничего, съедим.

_____

Вахромей привел с собой 7 китайцев. В два дня они соорудили себе небольшую фанзу и приступили к добыче золота. Все золото сдавалось «в контору», т. е. Вахромею, точно учитывалось, половина добычи оставалась «хозяевам», остальная подлежала выдаче китайцам в конце лета.

Опытные в добыче золота китайцы были поражены богатством ключа. Ни о каких предварительных работах и речи не было. Сделали только небольшую запруду. Работали с рассвета до темноты с небольшими перерывами на еду. Все отощали, похудели, но энергии не убавлялось. Золото захватило старателей.

– Вот оно счастье-то, Устин, – говаривал Вахромей – сбудем золото и сейчас заявку, как следует. И будем мы с тобой золотопромышленное товарищество «Вахромей, Бубенцов и Устин Силин».

– Ловко! – восхищался Устин. – Подходяще выходит, едрена палка!..

Но, на ряду с радужными мечтами, Вахромей зорко следил и за жизнью прииска. Старый приискатель что-то чуял в воздухе.

Однажды, в субботу вечером, он куда-то исчез и вернулся только в воскресенье поздно ночью. Разбудив Устина, он сунул ему из-под полы револьвер и коробку патронов.

– Так при себе и держи. Никак не расставайся. А когда уходишь из конторы, ружья каждый раз в новое место прячь, да и запирай как следует… У Пал Максимыча два левольвера достал… Ну и человек! Одно слово – душа! И с горным исправником обещал поговорить, чтобы долго не водил на счет заявки… Я уж для них, иродов, отобрал самородочки получше. Пусть подавятся… А с китайцами держись сторожко, – продолжал он шептать.

– Ай, чего слышал?

– Чего слышал! Сам должен понимать… золота туча – не может быть, чтобы ихняя хунхузия не пронюхала. Вот как подработаем, как следует, они и нагрянут. Это тебе, паря, не ведмедь, от хунхуза на крышу не залезешь… Ну, опять же и спиртоносы должны явиться… Такая кража пойдет, – упаси бог!..

III.

Опасения Вахромея, повпдимому, имели основания.

Однажды, он заметил, что китайцы вышли на работу значительно позже обыкновенного и начали работать как-то вяло. Приглядевшись к ним, Вахромей отозвал их «старшинку» в сторону и спросил его тихо:

– Почему твоя плохо глядит? Почему вчера китайска люди хозуйла (пьяны) были?! А?!..

Старшина смущенно забегал глазами.

– Моя ничего не знай! – забормотал он. Моя тун-тун гляди и ничего не видал.

– А твоя контрами[32]32
  Быть убитым.


[Закрыть]) хочет? – грозно прошипел Вахромей, вытаскивая револьвер. – Сейчас мозги наружу выпущу! – перешел он с ломаного русско-китайского жаргона, на котором обыкновенно говорят с китайцами на Дальнем Востоке, на чисто-русскую речь – хочешь?! – повторил он.

– Ваша бери лузье, бери кармана, а моя говори… Тун-тун говори, все говори!.. – забормотал перепуганный старшинка, пятясь от освирепевшего мужика.

– Ну?!.

– Твоя ходи, а моя вечером приходи и все говори… Сейчас нельзя, ходи (товарищи) гляди… Моя контрами будет.

– Ну, смотри, Ван-Кин-Кун, я вечером буду ждать.

Китаец закивал головой и отошел.

– Видал? – ворчал Вахромей вечером после приемки от китайцев золота – сегодня еще меньше намыли, стервецы, и ни одного самородка!

– Бисприменно спиртонос объявился, – ответил Устин. – Все перетаскают подлецы!

В избу боязливо вошел старшинка.

– Ну? – встретил его Вахромей.

– Все китайска люди ушли, только два остались – сообщил он.

– К спиртоносу?

– Да! Он тут – мало-мало в лес ходи.

– Ага! Ну веди!

Они осторожно отворили дверь «конторы» и вышли наружу. Ночь уже спустилась. Луна еще не взошла. Все благоприятствовало экспедиции.

– Держи! – сунул Вахромей китайцу дробовик. – Умеешь?

– Мало-мало!

Они осторожно подкрались к фанзе, где жили китайцы. Вахромей нашел отверстие в бумаге, заменявшей стекло в окне хижины, и заглянул внутрь фанзы. При слабом свете мерцающего ночника он увидел силуэты людей, лежащих на канах[33]33
  Кан – широкие нары по стенам фанзы, заменяющие лавки и столы. Под канами проходит дымоход от печи, благодаря чему каны обогреваются Обычно китайцы спят на канах голые.


[Закрыть]).

– Никак все вернулись? – прошептал старатель.

– Хи-хи! – засмеялся беззвучно китаец. – Твоя плохо гляди. Тут маинка ю [34]34
  Мошенничество есть.


[Закрыть]). Люди мию, а курма[35]35
  Курма– китайская одежда, вроде куртки. У богатых китайцев курма бывает длинная вроде подрясника.


[Закрыть]) ю[36]36
  Ю – есть; мию – нет.


[Закрыть])!

– Ах, язви их в горло! А ведь и верно! Они вместо себя чучел наложили! – обозлился Вахромей.

– Ну погоди, сволочи! Веди!

Они поползли за китайцами дальше. Обогнули фанзу и углубились в чашу, осторожно раздвигая кустарник. Так ползли они с полчаса. Ван-Кин-Кун иногда останавливался, прислушивался и снова полз, прося жестами своих спутников соблюдать тишину.

– Ваша смотри! – шепнул наконец китаец, вытягивая голову.

Старатели слегка приподнялись и осторожно раздвинули ветки. Впереди под ними был глубокий овраг. На дне его, между кустов, горел небольшой костерок, вокруг которого сидели китайцы. Все они были полураздеты и огонь отражался светлыми пятнами на их обнаженных телах.

– Наши – прошептал Устин.

– Тс-с! – ответил Вахромей – слушай!

Повидимому, китайцы чувствовали себя в безопасности. Они громко смеялись, шутили и даже пели песни. По рукам у них то и дело ходило блюдечко, из которого китайцы обычно едят. Теперь оно заменяло чашу для вина. То и дело китайцы кричали:

– Хо[37]37
  Хо – хорошо.


[Закрыть])!

– Камбе[38]38
  Камбе соответствует русскому «будьте здоровы», произносится, когда пьют; буквально означает: до дна.


[Закрыть])!

Один, окончательно подгулявший, Затянул тоненьким голоском, как обыкновенно поют китайцы:

 
– Солнце юла и миюда
Чего фан а ву-щанго
Караула юла-юла
Мию фангули в окно.
 

Песня эта есть не что иное, как переложение на русско-китайский диалект известной песни Горького «Солнце всходит и заходит». В описываемое время она только что появилась среди китайцев Дальнего Востока. Поэтому слушатели пришли в бурный восторг и, поднимая в знак одобрения большой палец руки вверх, кричали:

– Хо!

– Шанго!

– Шибако шанго!

– Вот я вам покажу «шанго»! – прошипел Вахромей, ища глазами главного виновника торжества – спиртоноса.

– Сколько их? – спросил он Ван-Кии-Куна.

– Лянга[39]39
  Двое.


[Закрыть]).

– Ага! Вот они, соколики, приютились под деревцом! Устин, бери на мушку, который поменьше, а я – в длинного!

Вахромей приложился и грянул выстрел, вслед за которым последовал и другой.

Полянка огласилась дикими криками.

– Ого-го-го! – закричали нападающие, стреляя из револьверов уже не целясь.

Спиртоносы – стреляные птицы– моментально кинулись в кусты, вскинув на плечи котомки со спиртом. Китайцы – приискатели бросились врассыпную.

– Держи! Держи их чертей! – ревел Вахромей, стреляя в убегающих из револьвера. – Крой их, так их. раз-эдак!..

В минуту полянка опустела. Только у кустов раздавался приглушенный стон.

– Ага! – услыхал Устин, – никак кого-то чирикнули.

– Мала-мала есть, – ответил старшинка, вытаскивая из кустов одного из спиртоносов. При свете костра приискатели увидели, что низ его курмы был залит кровью.

– В живот! – решил Вахромей. – Не долго проживет, сволочь! Он сорвал с него куртку и ощупал тело. С боков у спиртоноса было подвязано по жестяной банке со спиртом. Банки были специально для этого приспособлены. Они были выгнутые и как раз приходились вокруг талии. Вахромей отцепил их и потряс ими около уха.

– Эх! Полные! – с сожалением прошептал он. Вскрыл одну и с неописуемым блаженством понюхал.

– A-а! Ну, что твой ладиколон! Однова дыхнуть! У! Сволочь! – пнул он ногой раненого. – Только людей в расстройство приводите! Черепаха[40]40
  Самое оскорбительное название для китайца


[Закрыть])!

Раненый слабо застонал. Вахромей глубоко вздохнул и начал лить из банки спирт на спиртоноса. Опорожнив первую банку, он то же самое проделал и со второй, предварительно перевернув китайца на другой бок.

– Вот так! – с удовлетворением сказал он, закончив эту странную операцию. – Ну-ка, тащите, ребяты, сухого валежника! Вали все на костер!

Через несколько минут почти потухший костер ярко запылал.

– Ну, господи благослови! – продолжал командовать Вахромей. – В огонь его, мошенника!

_{– Ну, господи благослови, – продолжал командовать Вахромей.　– В огонь его, мошенника!}

Устин и старшинка схватили несчастного спиртоноса, один за ноги, другой за голову и, слегка раскачав, бросили в самую середину ярко пылающего костра.

Дикий, нечеловеческий крик, от которого у Устина по спине пробежал холод, а старшинка присел на землю, – огласил глухую тайгу и, казалось, пронизал насквозь ночную мглу.

– Вали наверх еще валежник – почти спокойно приказал Вахромей. – Теперь уж со спиртом не явится. Да и его товарищ поопасется! Туг, ведь, где-нибудь стервь притаился. Айдате домой!

IV.

Потянулись однообразные дни. Все чувствовали себя придавленными. Китайцы шушукались и ночью боялись выходить из фанзы. Устин тревожно спал и часто просыпался. Ему все чудился предсмертный крик сожженного спиртоноса.

Спокоен был только Вахромей.

– Жидок ты, паря, – говорил он Устину. – Чего их, дерьма, жалеть! Сам знал, куда шел, не маленький. Уж в тайге завсегда так, или в землю живьем закопают, или еще что. А этому стервецу все равно помирать надо было, потому, ежели в пузо ранить тебя, – ни в жисть не выходиться. Одно слово – кишки! Я помню, когда мы с Акатуя[41]41
  Каторжная тюрьма в Забайкалья.


[Закрыть]) утекали, одного из наших защепило в живот… Беда… кричит, стонет, а кругом – солдаты. Так и пришлось кандалами голову разбить.

Устин крякнул, как будто у него перехватило горло.

– Всяко бывало – продолжал Вахромей. Потому такая страна… Опять же золото… Вокруг него бисприменно кровь… Либо ты, либо тебя… Вот, как еще домой вернемся… Бывало в Забайкальи, как с приисков народ потянется, сейчас ребяты в тайгу – белковать!

– Это как же?

– А так! Знают, по каким тропам старатели пойдут, ну и выберут местечко поглуше. Идет старатель, золотишко несет, вдруг – бац! Свинчатка в лоб и каюк! Ваших нет! Ну, опять же смотри, чтоб и тебя не подстрелили. Потому всякий народ есть. Иному подлецу все ни по чем! Сволочи – одно слово! – сплюнул он с презрением. – И тут ничего. Лонись[42]42
  В прошлом году.


[Закрыть]) один сказывал не то по Суйфуну, не то по Тумень-Улу шибко хорошие ключи открылись. Ну, конечно, корейцы туда поналезли. Сам понимаешь, народ они щуплый… Вот и нашлись, братец ты мой, ловкачи и давай белых лебедей стрелять. Потому он, кореец то, во всем белом… рукава – как крылья… Потеха! Ни одного золотника кореям не досталось. Всяко бывало!.. Золото – оно хитрое. Перво-наперво его найти трудно, второе – донести надо, а там сдал, деньги получил, оглянулся и – нету ваших!.. Увидишь, как в Благовещенск попадем. Иной больше месяца ну, прямо, как свинья, пьяный! Бес-просыпу! А пьют-то што? Господи! Ну, просто чего душа хочет! Всякий тебе с почетом: – Вахромей Данилыч, пожалуйте! Вахромей Данилыч, милости просим! А ты: – ни здравствуй, ни прощай, и всех матом почем зря! Сулю какую-нибудь или ханшин и на дух не надо! А сейчас позвольте мне антипаса[43]43
  Водка завода Антипаса в Харбине – считается лучшей на Дальнем Востоке.


[Закрыть]) или шинпанского, а на закуску не кету какую-нибудь, а биф-штек, аль мармелад какой… Как в романе!..

Приятные воспоминания Вахромея были прерваны визитом старшинки.

– Ну?

– Плохо! Шибако плохо!

– Чего еще?

– Хунхуза-ю! – прошептал китаец, пригибаясь к уху Вахромея.

– Болтай!

– Ваша только молчи! Никому не говори, а то китайска люди уведут и вам контрами.

– Гм! Это как есть. Тут надо политично…

– Сегодня ночью был у нас хунхуз…

– Пронюхали…

– Хунхуза все знай… А тут жареный спиртоноса увидали. Хунхуза все понимай.

– Это верно. По спиртоносу и догадались. Надо было зарыть его, стервеца.

– Хунхуза все знай! Не надо зарыть! Хунхуза все знай! – твердил китаец.

– Много их?

– У! Шибако много! Шибако!

– У вас все много! – задумчиво проговорил Вахромей. – Да они малыми шайками и не ходят.

Старый бродяга задумался.

– А где их стан?

– Моя не пойду! Моя бойся!..

– Да ты скажи где, я и один схожу, коли надо!..

_____

Под вечер того же дня Вахромей отобрал несколько, наиболее крупных самородков, бережно завернул их в тряпицу и сунул за пазуху.

– Пойду! – сосредоточенно сказал он Устину. – Коли к утру не вернусь и ничего не случится, забирай что сможешь и сматывайся на хверму. Если по пути не переймут… Только бисприменно в окружении мы с тобой. Ван-Кин-Кунка не врет: скрозь землю эта хунхузия видит и ничего ты от них не скроешь. Тут уж надо с ними на совесть действовать. Ну, да не впервой!.. До увиданьица!

– Ни пуха тебе, ни пера! – суеверно произнес Устин.

Хунхузы расположились верстах в четырех от прииска, в самой глуши тайги. В чаще было мертвенно тихо. Громадные деревья загораживали небо и под их сплошными ветвями царил жуткий полумрак. Вахромей спустился в глубокий овраг, где мрак был еще гуще. На противоположном берегу оврага виднелись шалаши. Это и был лагерь хунхузов. Их было, действительно, много. Одни бродили вокруг шалашей, другие лежали на траве, одним словом – виднелись всюду. Немного в стороне паслись стреноженные маленькие, лохматые и злые китайские лошадки, позванивая бубенчиками, привязанными к шее.

– Однако, народу – то поболе сотни – прикинул Вахромей.

Он приободрился и смело направился к наиболее поместительному шалашу. У входа в шалаш донельзя грязный китаец готовил на костре какую-то снедь, издававшую резкий запах черемши и еще чего-то. От времени до времени он снимал грязным пальцем с края котла, в котором она шипела и жарилась, пенку, подносил ко рту, пробовал и с неодобрительной миной стряхивал остатки обратно в котел. Здесь же, рядом с костром, на грязной цыновке красовались бутылки и кувшины с сулей и ханшином, микроскопические фаянсовые чашки, наполненные каким-то кушаньем, лежали груды лепешек из риса, заменяющие у китайцев хлеб.

Вахромей молча подсед к костру. Повар искоса посмотрел на него, но ничего не сказал. Минут через десять, когда, по мнению повара, кушанье было готово, он повернул голову в сторону шалаша и что то крикнул по-китайски. В дверях показалась тучная фигура китайца в длинной курме, перетянутой широк им шелковым ку-таком, за которым торчал револьвер-и широкий нож. Не торопясь, он сел на цыновку, придвинул к себе кувшин с ханшином и вопросительно взглянул на гостя. Взгляд был быстрый, но китаец успел разглядеть пришельца до мельчайших подробностей.

– Ваша что хочет? – довольно чисто по русски произнес он.

Вахромей изобразил на лице улыбку.

– Моя слыхала, что ваши воины идут. Шибако хорошие воины. Хо!

– Хо! – отозвался китаец.

– Моя догадался, что большой начальник их ведет. Шанго начальник!

– Шанго! – опять повторил китаец.

– Моя начальника любит. Моя хочет дарить начальника мала-мала.

Китаец издал неопределенный звук и слегка придвинулся к Вахромею.

– Что твоя принесла? – быстро спросил он.

Вахромей развернул тряпку. Глаза разбойника загорелись жадностью.

– А! шибако шанго! – перебирал он действительно редкие самородки. – Шибако шанго!

– Шибако шанго! – повторили собравшиеся вокруг хунхузы.

– Ваша бери, – любезно предложил приискатель.

_{– Ваша бери! – любезно предложил самородки Вахромей.}　

– Наша бери – спокойно сказал предводитель, пряча золото.

– Твоя – хороша люди. Моя – хороша люди – добавил он. – Кушай твоя! Пей твоя! А завтра моя к тебе ходить будет.

Вахромей не заставил себя ждать. Сильно не доверяя искусству повара, он приналег на сулю и ханшин.

Китайцы хлопали его по плечу и пододвигали к нему новые кувшины и бутылки.

– Твоя хазуйла ю[44]44
  Ты пьян.


[Закрыть])? – спрашивал атаман.

– Моя хазуйла мию! – гордо отвечал бродяга.

Скоро вся компания перепилась. Хунхузы, более трезвые, начали играть в кости, а окончательно спившиеся– заснули. Вахромей счел, что ему пора уходить. Атаман, пивший не меньше своего гостя, взглянул на него на прощанье совершенно трезвыми глазами и спокойно произнес:

– Моя завтра будет у тебя!

– Приходи, друг, приходи! – отвечал Вахромей и, отойдя несколько шагов, затянул во все горло:

 
– По диким степям Забайкалья,
Где золото роют в горах,
Бродяга, судьбу проклиная,
Тащился с сумой на плечах.
 

_____

На следующий день, едва старатели успели продрать глаза, как на прииск явилась небольшая группа хунхузов. В их визите ничего похожего на набег разбойников не было. Они прямо прошли в «Контору», где их встретили Вахромей и Устин. Один из хунхузов вытащил из-за пазухи китайские счеты и, взяв записную книжку, куда записывался дневной намыв золота, начал бойко щелкать костяжками. Другой с точностью и ловкостью аптекаря приступил к взвешиванию на весах наличного золота.

– Ай-ай-ай! – по временам говорили они поочередно – Шибако хорошая прииска, шибако хорошая!..

Старшинка и один из рабочих китайцев были привлечены в качестве понятых.

К завтраку уже все было кончено: хунхузы ушли, забрав с собою ровно половину добытого золота Ни на один золотник больше. Никого не обидели: половину взяли из доли рабочих, половину – из доли Вахромея и Устина. Точно поделили самородки, учитывая при этом их размеры. Даже квитанции выдали.

– Чтобы другие хунхузы не напали, – пояснили разбойники.

После их ухода Устин впал в тоску и отчаяние.

– Работали, так их разэдак – жаловался он. – Для них мы старались!

– Твоя молчи – утешал его старшинка. – Все хорошо. Никого контрами не делали. Капитана – большая голова, тун-тун думай – почтительно похлопал он Вахромея по плечу.

– Не печалься, Устин, – поддержал китайца и Вахромей. – И на нашу долю оставили… Что греха таить, не обидели… На то и золото. Вокруг него завсегда так… Всякий наровит сорвать… А эти еще по-божецки… Ишь, вон указали даже кому золото сдать в Сахаляне[45]45
  Город на Китайском берегу Амура против Благовещенска.


[Закрыть])… Уж будь покоен, теперь не обманут и не обвесят.

V.

Однако, как ни верил Вахромей в честность хунхузов, работы он решил прекратить пораньше.

– Береженого бог бережет. А вдруг они еще раз ревизора пошлют. Нет, уже пораньше убраться – куда лучше!

И как только первые ночники тронули листву и окрасили ее в различные краски, прииск начал свертываться. Накануне окончательной ликвидации, Вахромей съездил на ферму и вернулся с небольшим кульком.

Произведя расчет с китайцами и простившись с ними, русские остались вдвоем на опустевшем прииске.

– Вот мы и при капиталах, Устин Наумыч, – довольно произнес Вахромей – теперь делай што хоть. Хоть хозяйство заведи, хошь – мамзелей, а хоть, так, воопче… Ты как?

Устин помялся.

– А и страху я с тобой, Данилыч, натерпелся… Всю жизнь буду помнить! И от зверя, и от человека! Господи Боже мой! Много наше-то крестьянское дело спокойней.

– Это правильно – презрительно процедил Вахромей – ковыряй землю, да с бабой на палатах забавляйся, – куда спокойней. Как говорится, у кого какая синпатия. Одначе оно, золото-то, брат, тоже так не отпущает… А там увидим – загадочно добавил он.

Помолчал, сделался сразу серьезен и сказал:

– Ну, пойдем и матушку Кетать-реку поблагодарим.

Он вынес из избы привезенный с фермы кулек и направился с ним к реке. Устин последовал за ним. Подойдя к одному из омуточков, которыми изобиловала «Кетатка», Вахромей положил свой кулек и начал его развязывать. Там оказались голова сахара и два фунта чаю. Устин, не понимая, с любопытством наблюдал. А Вахромей снял шапку, бросил ее наземь и, поклонившись реке в пояс, громко произнес:

– Ну, спасибо тебе, Кетать-река! Дала ты нам и золотишка, и от злого зверя и человека уберегла. Не оставь нас и наперед! Прими и нашу благодарность!

Он быстро развернул сахар и бросил его на середину омутка. Потом медленно высыпал в реку и оба фунта чая.

– Не прогневайся наперед, Кетать-река! – добавил он.

Со строгим и суровым липом, молча вернулся он к избушке и начал заколачивать досками окна и дверь. Удивленный Устин не решился о чем либо спросить и молча помогал ему.

VI.

Вахромей отворил дверь и вошел в номер.

– Пал Максимычу! – протянул он руку агроному.

– А! Вахромей! И ты вернулся– приветствовал бродягу заведующий фермой. – Покончил?

– На сей год довольно, Пал Максимыч – самодовольно ответил Вахромей – что на весну будет, а теперь– и отдохнуть пора.

– Опять весь Благовещенск вверх ногами ставить будешь?

– Уж это как полагается. Одначе пообождать придется. Нашего брата-старателя– еще мало. Рано! Вот через недельку – другую соберутся, тогда уж держись!

За чаем Вахромей сказал:

– А пока что по благородному хочу. Хорошо, что вы приехали. Уж вы меня, Пал Максимыч, раскультурьте, как полагается.

– Это как же? – не понял агроном.

– Ну, одним словом, в тиятры там сводите, ише што…

– А! Это можно. Вот как раз сегодня вечером собираюсь.

– Очень уж отлично. А я пока в порядок себя приведу.

Через час Вахромей был уже у Чурина[46]46
  Крупная торговля по всему Д. Востоку.


[Закрыть]).

– На портяночки бы мне товарцу, – с деланной скромностью попросил он.

– А это на базар вам надо, землячек, – небрежно бросил молодой приказчик. – У нас такого товара нет.

– А вон, кубыть, штучка-то подходящая – ткнул Вахромей пальцем на полку.

– Попал пальцем в небо! – фыркнул приказчик. – Это шелк называется!

– А дозвольте глянуть.

– И глядеть нечего!

Но стоявший неподалеку пожилой приказчик, краем уха прислушивавшийся к разговору, вдруг схватил с полки кусок шелку и, отстранив молодого, строго сказал ему:

– Молод еще, с покупателем обхождения не знаешь! Нужно разбирать, кому товар отпускаешь!

И, заискивающе улыбаясь Вахромею, добавил:

– Пожалуйте, ваше степенство! Товарец не дурной, но едва ли взглянется вам: не первосортный… Можем и лучше подобрать!

– То-то! – самодовольно произнес Вахромей.

– Мальчик, стул господину приискателю, – юлил опытный продавец, сразу раскусивший покупателя.

Прилавок покрылся штуками разнообразных шелков.

– Почем? – небрежно спрашивал Вахромей.

– Семь с полтиной-с.

– А дороже есть?

– Вот кусочек московской работы, на двенадцать рубликов будет, специально для хорошего покупателя держим, – вытащил продавец из под груды товара. Правда, полчаса тому назад он цену этого куска назвал в семь рублей, но Вахромей, засыпанный материей, словами, смущенный непривычной обстановкой и занятый тем, чтобы не обнаружилось его смущение, не заметил этого.

– Подороже нет?

– Дороже не бывает-с! – посовестился, наконец, приказчик.

– Ну, ладно! Заверни!

– Сколько-с прикажете? – подсунулся опять молодой приказчик.

– Чего сколько?! Сказал, заверни всю штуку!

– На костюмчик не прикажете ли, ваше степенство?

– Костюмчик? Ничего… покажи-ка!

– Вот-с! Бархат первый сорт!

– Дерьмо! – обнаглел вконец Вахромей. – Показывай, что нинаесть лутчий. Знаешь, кто покупает?

А по магазину уже пошел шепот:

– Из тайги приискатели вышли!

– С богатого ключа должно быть!

Управляющий, занимавшийся с какою-то дамочкой, передал ее подручному, а сам придвинулся к Вахромею, зорко поглядывая за продавцами, которые его обслуживали.

– Ты что же это, Иваныч, – строго сказал он пожилому приказчику, рассыпавшемуся мелким бесом перед Вахромеем, – нешто так с хорошими покупателями обходятся? Мальчик, подайте его степенству кресло из конторы.