Текст книги ""Мир приключений-3". Компиляция. Книги 1-7 (СИ)"

Автор книги: Роберт Куллэ

Соавторы: Петр Гнедич,Д. Панков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 58 страниц)

Как ни осторожно ступала в темноте амбара, все-таки-задела плечом вилы и они упали, звякнув железом об пол.

– Ты, Дуня? – окликнул Иван Егорыч.

– Я, думала парня прикрыть.

– Поди сюда.

Когда присела на солому, положил голову к ней на колени. И обнял.

– Худенькая ты, как девченка…

– Горе хоть кого ссушит, голубь. – И заплакала.

Иван Егорыч приподнялся. прижался щекой к Дуниной щеке:

– Ну, да ладно. В Москву с собой заберу, там живо отойдешь.

Их слезы смешались. И были они, как первая оттепель после морозов. А за ними повеяло теплом примирения.

_____

Завтракали в тени у колодца.

Уже все знали, что Иван Егорыч и жену, и сына забирает с собой в Москву.

– Дело задумал, сынок, – опять проговорил старый кузнец, но уже совсем иным тоном, чем неделю назад.

И Филька тоже одобрительно глядел на отца. Помнил, что тот обещал свезти его в Москве в такое место, где всякое зверье и птицы в клетках сидят, и видметь на задних лапах ходит…

– Дунька, – крикнул весело меньшой деверь, – ты что нарумянилась нонче?

– А тебе что? – отворачивая смеющееся лицо, ответила Дуня.

И вдруг вскочила и кинулась в избу. Там, став на колени, открыла сундук и достала из него голубой шерстяной полушалок с алыми цветами. Жалко стало платка, а все же надобно снести бабке Аксинье. Обещалась. Нечего делать…

– И куда ей, старой, такой веселый платок? Цвет-то какой небесный!

В последний раз прикинула его к лицу перед кривым зеркальцем. Потом сложила аккуратно, сунула за пазуху и легким шагом пошла к воротам.

Филька оседлал сухой подсолнечный ствол и поскакал за ней вдогонку.

ЧОРТОВА КАРУСЕЛЬ

16 июля исполнилось два года со дня кончины известного писателя, драматурга и художника Петра Петровича Гнедича. После него осталось 22 нигде не напечатанных и написанных за последние годы рассказа, в жанре его когда-то нашумевших «Песьих Мух». Два рассказа приобрела редакция «Мира Приключений». В этом номере мы даем «Чортову карусель», а в следующем – второй, рассказ, – «Альтруист».

ЛЕНТА КИНЕМАТОГРАФА НАШИХ ДНЕЙ

Посмертный рассказ П. П. Гнедича

(Написан в 1920–1921 году).

Иллюстрации Н. М. Кочергина

I

У него была шатающаяся, неровная походка. Он так колыхался на твердо ступающих ногах, запрятанных в высокие, полустоптанные резиновые галоши, из которых сзади торчала малиновая суконная подкладка, как колыхаются только паралитики или контуженные в боях. Ему было лет за пятьдесят, борода у него шла клином, и в ней один клок был седой. На носу у него помещалось пенсне, блестевшее как золотое, хотя в сущности едва ли было сродни этому благородному металлу. Он был в теплой шапке какого-то эскимосского покроя, с ушами, как у легавого пса, и в потертом рыжем пальто на вате, с поднятым пегим бархатным воротником.

Он поднялся по шести ступеням мокрого крыльца деревянного домика, с голыми, зябнувшими деревьями за зеленым пожилым забором. На двери была криво прибита медная доска с надписью «П. П. Пигунова». Он придавил пуговку электрического звонка, что круглилась сбоку, и, повернувшись к двери спиной стал ждать, когда ее откроют, все повторяя:

– Выгорит, не выгорит? Выгорит, не выгорит?

Он позвонил еще и еще. Послышались шаги. Кто-то торопился. Визгнула задвижка. Через цепочку задумчиво посмотрел на звонившего зеленый глаз. Гость осклабился.

– Пелагея Павловна дома? – вкрадчиво, но с некоторой хрипотой спросил он, – я к ней.

Зеленоглазая девица как-будто проснулась. Она впустила его, но, невидимому, без особенного удовольствия. Он вошел в темную прихожую, снял галоши с малиновой подкладкой, снял рыжее пальто, раскатал шарф, которым была закутана его длинная, жилистая шея, вытер платком слезящиеся глаза и запотелые стекла пенсне, спросил «можно»? и вступил в гостиную.

II

Гостиная была такой, как и полагалось ей быть в деревянном домике-особняке. На диване лежали три подушки. На вязаной скатерти стола стояла керосиновая лампа, и синяя змея с золотыми крапинками трижды обвивала ее мутно-серый резервуар. Над длинным палисандровым фортепиано висела картина, изображающая озеро Комо. Ниже озера, в кожаной раме с красными лепешками каких-то странных цветов, помещалось фотографическое изображение коротко стриженого старца, сердито смотревшего вдаль. Вошедший сел на стул у стола и кашлянул.

В воздухе пахло чем-то здобным.

– Должно быть хлебы печет, – подумал он и проглотил слюни. – Выгорит, или не выгорит? Выгорит, или не выгорит?

Пелагея Павловна вошла, когда он выговаривал про себя слово «выгорит». Она тоже не очень обрадовалась при виде гостя. Она сделала кисло-сладкое лицо и сказала:

– А, чудо заморское!

Он вскочил со стула и стал пожимать ее толстые руки.

– Пелагея Павловна! Родная! Как поживаете? Давно собирался… Ну, как?

– С которых это пор я вам стала родная? Присядьте.

Она подозрительно посмотрела на его трясущуюся бороду и склерозный нос с сетью фиолетовых жилок, а сама села по другую сторону стола.

– Вчера я встретился с Флегонтом Егорычем, – начал он, захлебываясь и раскачиваясь. – Стал ему жаловаться на желтенькую жизнь, на скудность. А он и говорит: «Поезжайте к Пелагее Павловне. У нее чаша полная».

– Ишь какой! Откуда он это взял чашу полную? – воскликнула она.

– Стало быть знает, коли говорит. – Поезжайте, говорит, к ней, – она поделится.

– Так вот и поделилась! Была нужда!

– Великая нужда, многочтимая, – великая!

– А вы думаете, – другие не нуждаются?

– Какое мне дело до других, Пелагея Павловна? Мой желудок урчит, – мне это важно.

– А я вам ничего дать не могу! – отрезала она.

III

Он внимательно посмотрел на нее.

– Мне известно, – начал он, – что вы обладаете парой бурых холмогорских коров.

– Обладаю.

– Что они дают молока уйму. Больше того: вы имеете грех дойных коз. – Больше того: вы разводите сизых кроликов.

– Развожу. Но что ж из эстаго?

– Вы знаете мою maman? – Анну Ивановну Повал-Заливникову?

– Жива еще старушка?

– К сожалению, да. Говорю: «к сожалению», как любящий и почтительный сын. Лучше бы ей умереть пять лет назад, и не видеть того, что совершается вокруг: эту дьявольскую карусель. – Старушка в последнем градусе чахотки. Она сидит в двух шубах и кашляет, кашляет. День кашляет, ночь кашляет. Кто это сказал, Софокл, кажется: «счастливы те, кто совсем не рождался»?

– Это точно, – подтвердила она.

– Так вот, многочтимая, и сел я на поезд, и полетел сюда, к вам, – не за себя просить, а за мою старушку. Не дайте умереть ей. Вы можете это. Вы можете помочь ей. И буренушки ваши могут, и козочки ваши могут. Из кроличьего пуха можно связать такие варежки теплые… Я готов на коленки стать. Да. Я пред вами на коленках буду ползать. И позором это не считаю. Я для maman это делаю. Сейчас встану.

– Только коленки себе утрудите. Все равно не дам.

– И для maman? Какое у вас черствое сердце.

– Тут не в том дело, черствое оно или нет, – а ежели у меня столько потребителей, что не достает товара? А тут вдруг, на-ко, с неба свалился какой! Мать больна! Мало у кого мать больна! У меня, вон, мизинцы скрючило. Не то отморозила, не то с подагры. Ноне подагра на все места садится. У генеральши Изюмовой на язык села. Вон, у генеральши Изюмовой дети, тоже болящие, – так она мне по десяти рублей за козье молоко в день платит…

Он протянул руки.

– Вы, кажется, сомневаетесь в моих депансах? – воскликнул он. – Возьмите что хотите, я озолочу вас, но только поддержите старушку.

IV

Она опять посмотрела на его потертый пиджак и рахитичный галстух, и брезгливо покачала головой.

– Это маленькими бумажками-то вы золотить меня будете? Так не надо. Что в них? Шиш один.

Гость сдвинул брови.

– Однако же, почтеннейшая, – мы и за квартиру ими платим, и вот за билет в кассу я заплатил, – и взяли… И хлеба на них купить можно…

– Да вам что, собственно, надо? – спросила она не так уже сурово.

– Молочка! Маслица! Муки! Сахару!

Она захохотала.

– Я сама сахарцу да мучки готова купить, – а не только от себя отделить. Вон, слышите звонок? Это генеральша пришла за своей порцией, с бутылочкой. И бумажку красненькую принесла. Она каждый день красненькую бумажку дает. Договор такой.

– Молочка, дайте от буренушки молочка! Пелагея Павловна, слезно прошу вас, – униженно. Представитель старого рода, которому восемь веков, – просит. Внемлите.

_{– Молочка,　от буренушка, молочка! Представитель старого рода просит!}

– Чего мне внимать? Катька, коли это генеральша, – проси прямо сюда, да отпусти ей, что полагается.

– Родная, вы уж и мне отпустите, что полагается… А то вот сейчас, сейчас, при генеральше, на коленях стоять буду, и лбом стукаться об пол, как старообрядцы перед Праскевой-пятницей…

Она строго сдвинула брови.

– А старообрядцев вы оставьте в спокойствии, – сурово сказала она: может, я сама старой веры?

Пенсне у него соскочило с носа.

– Простите, простите! я не знал! – залепетал он. – Я сам религиозный человек. Я с детства привержен к православию.

В полутемной прихожей застукали бутылки, зашелестили платья. В гостиную вошла маленькая женщина с растерянным лицом и одной прямой, другой выведеной дугой бровью. Она держала головку на бочек и старалась сделать улыбку, как можно приятнее.

– Это опять я, – нежно заговорила она. – Я думаю, я вам так надоела?

– Что вы, генеральша! По нужде видимся. Позвольте познакомить. Господин Заливников. Знакомы?

– Вы Марье Федоровне Заливиной не родственник? – осведомилась она.

Он приосанился.

– То Заливины, – внушительно поправил он. – А я – Заливников. Я с Марией Федоровной даже не в свойстве, – продолжал он. – Она из рода Заливиных, а я – Повал-Заливников. Тот род новый. А наш – старый.

V

– Ну, как ваши детки? – осведомилась хозяйка.

Генеральша махнула рукой.

– Не спрашивайте! Заботишься о них, ночи не спишь, а что будет – неизвестно. Куда мы идем? Вы, мосье, не знаете, куда мы идем?

Он изобразил на лице беспокойство.

– А кто же это знает?

– Никто не знает! Самое ужасное, что никто не знает! И самое ужасное, что нет прессы. А если б были газеты, было бы хуже, потому что мы умерли бы от горя. А теперь мы живем впотьмах, в склепе, и как будто на что-то надеемся. Как будто иногда что-то забрежжит в далекой-далекой дали. Вам, Пелагея Павловна, не брежжит иногда?

– Уж чэго тут брежжить! Козы, вон, трясут ушами, и так на тебя смотрят, что ажно жуть берет.

– Да, вы правы, – жуть берет. Особливо дети. Вот такая девочка, в фильдекосовых чулках идет по морозу и кричит: «я хочу призывное™!». Так-таки и кричит: «я хо-чу при-зыв-ности»! Я чуть бутылку не выронила. Хотела спросить: кто же твой папаша? – да махнула рукой. Теперь ецмое лучшее на все махнуть рукой.

– Я давно махнула, – подтвердила Пелагея Павловна.

– Три поколения испорчены. Ну, не три: скажем, – два. Два изъедено червоточиной в корне. У вас, monsieur, нет детей? Да, вы счастливы, что неженаты! Теперь дети, – это самый тяжелый крест. Особливо для вдов. Что дети видят, какой пример? И как странно нынче изъясняется молодежь в любви! В наше время так не изъяснялись!

– Уж куда тут, – вставила Пелагея Павловна.

– А как же они объясняются? Полюбопытствовал Повал-Заливников.

– Я даже не могу повторить. Настолько это…

Генеральша развела руками.

– Настолько это дико и цинично.

У Повал затряслась борода. – Однако?

– Впрочем, извольте, я повторю. Ко мне приходит моя племянница Женичка, – она на курсах дикции и декламации. Так там подходит к ней один и говорит. Она ко мне прибежала вся в слезах… Говорит: «как бы я желал от вас иметь ребенка»…

Пелагея Павловна звонко захохотала, точно заржала лошадь в косяке.

– Ловко! – выговорила она, давясь от смеха. – Что же Женичка?

– Женичка плачет! Прибежала ко мне и кричит: «тетенька, подумайте, подумайте»!

– А я бы взяла его за шиворот, да мордой в помойную яму, в помойную яму! – мечтала Пелагея Павловна.

VI

– Да, теперь детей труднее воспитывать, чем когда-нибудь! У них мысли стали совсем не те, что должны быть у молодого поколения, – продолжала генеральша. – И такие странные все вопросы задают. Говорят слова такие, о которых мы и не слыхивали! Мне старший мой сын говорит: если, «maman, вы не дадите мне денег, то я принужден буду прибегнуть к преварикации».

– Скажите, какая неприятность! – удивилась Пелагея Павловна.

– Или, например, вдруг он говорит моему брату, Авдею Игнатьевичу, очень почтенному человеку: «у вас, говорит, дядя, мозговые центры расхлябались». Мы никогда не позволяли таких вокабул со старшими. Никогда!

– Да, нас за это драли! – согласилась хозяйка.

Гость как-то сопнул одобрительно носом.

– Ужасно, ужасно, – куда мы идем, куда! – застонала генеральша, но, увидя, что белокурая девица принесла ей две склянки, полные молоком, вдруг оживилась и голос ее окреп – тепленькое еще? Парное? Ах, как здорово! Как это здорово! – обрадовалась она.

– А кто виноват? – вдруг заговорил, почти закричал Заливников, – так, что зеленоглазая девица вздрогнула и с опаской на него посмотрела, точно он собирался прыгнуть в окошко. – Кто виноват? Мы виноваты! Мы копили наше бессилие, нашу лимфу целые века. На лежанках при Московских царях кислую капусту ели. При царице Анне у Курляндских конюхов пятки лизали. Потом перед Аракчеевым во фронт стояли!.. Вот, – вот результат нашей слюнтявости и сопливости! Вот и казнимся! Нас чорт перевязал узлом, да и крутит, крутит…

Он показал жилистой тощей рукой, как чорт крутит.

– Так нам и надо! И чем хуже будет, – тем лучше! По делом, по делом! За грехи отцов! За грехи дедов!.. Пусть вся наша болотная гниль выпрет. Пусть народится новое, сильное племя…

– А масла приносить? – вдруг спросила девица.

VII

Пелагея Павловна недовольно метнула на нее глазами: «дескать, вот, дура, не во время».

– Да, да, голубушка, – забеспокоилась генеральша. – Да, хоть полфунтика, хоть четверть… Нельзя без жирков жить! Прежде не замечали, а теперь чувствуешь, чувствуешь…

– У меня всего только два фунта сбито, – надувши губы сказала хозяйка.

Гость как-то икнул от восторга.

– Два фунта! – завопил он. – Два фунта?.. Один, один только фунтик попрошу, для бедной, умирающей старушки!.. Утром она открыла глазки и шепчет – Маслица, маслица, маслица!..

Он поник головой. Глаза его увлажились слезами.

– Madame la generale! – продолжал он. – Уступите мне на сегодня вашего масла…

– Ах, нет, нет! – замахала она руками. – Ах, нет! Я не могу!

– Вы видите меня, – я, старик, на колени готов пасть, чтоб матери привезти масла… Быть может завтра уже она будет там, где мы все будем. Последние вздохи ее земные я хочу облегчить… О, я вижу в вашем лице сострадание… Вижу! Катенька, – вы мне заверните маслица… Отвесьте фунтик…

– Вы – сын, – стояла на своем генеральша, – а я – мать.

– Madame la generale, – вы сами были дочерью когда-то. Станьте на мое место! Представьте, что оживите умирающие уста старушки. Старушка хорошего старого рода, всю жизнь сидела в пуху, и вдруг… Хотите, я на колени стану?

Он зашаркал ботинками мутного цвета по ковру, а обе женщины закричали:

– Ах, нет, нет!

А Пелагея Павловна прибавила:

– Пожалуйста без представлениев!

VIII

Когда Повал-Заливников вышел из особняка, сунув полтинник зеленоглазой девице, у него из карманов рыжего пальто торчали две бутылки, а в левой руке болталось полтора фунта масла. Он шел и подпрыгивал.

– Вот дурёхи! вот дурёхи! – повторял он. – И на стене – озеро Комо висит. Почему Комо? И зачем ей рояль палисандрового дерева?

Он шел по тающему снегу, мимо парка к вокзалу, и все бормотал:

– Пусть она слупила сто тридцать – пусть! Пусть слупила! Ах, дуреха!

_{– Пусть она слупила 130. – пусть! Ах, дуреха!}　

Он вытаскивал ноги из куч, напоминающих разрыхленный сахар, смотрел на ворон, перелетавших с березы на березу, на окаменелого мальчишку, сидевшего на каких-то мешках, что везла шершавая, ободраная, но сытая лошаденка, и ему было весело.

– Пусть! пусть! Вот я сегодня потру продал миниатюрку, что купил в Париже, в лавченке возле Биржи, в переулке. Чорт его знает, какой-то генерал молодой… Я уверил Кояловича – фамильная, мол, наша драгоценность… «Благословенный»… А почему «Благословенный»?

Он помахал свертком масла, остановившись на перекрестке.

– Это, – говорю, – писал Лаферьер. Коялович спрашивает: «кто такой Лаферьер»? – А я: «известный миниатюрист: родился в 1770 году, умер в 1819». – Так-таки сразу и выпалил. И отвалил восемьсот… А я заплатил пятнадцать франков…

Поезд стоял уныло, сумрачно. – Он Забирал пассажиров для Петербурга. Ехало мало. Вот прошел толстый Абрам Владимирович Пробка с женой – дебелой, еще молодой, недурненькой, в чудесных каракулях. Пробка подал Заливникову полтора пальца:

– И вы едете? Мы первого класса.

– Да, и я еду. Я тоже первого класса.

– Тогда седаем вместе. Покалякаем.

IX

– А это что у вас торчит? – спросила Пробка, которую звали Людмилой Адамовной. – Молоко?

– Козье.

– Зачем же козье, когда есть коровье? – удивился Абрам Владимирович.

– Коровье, – почтеннейший Абрам Владимирович, – начало рыжее пальто, – в такой же пропорции стоит козьему, как серебро к золоту.

Пробка широко раскрыл напухшие красные веки.

– И ну, отчего бы это так? Коза, – она ничего такого из себя не представляет.

– Извините: анализ говорит, что элементы, наиболее необходимые нашему организму, заключаются именно в козьем молоке.

– Это какие же такие элементы? Вы не стесняясь можете говорить, потому что я химик, и все формулы понимаю.

– Самое здоровое и питательное – человечье молоко. Недаром природа назначила матерей – как лучших производителей для питания детей. Затем далее идет молоко ослиное и козье, – они наиболее приближаются к тому составу, что вырабатывается в человеческом организме. – А уж потом, на четвертом месте, стоит молока коровье.

– Перваго раза, что я слышу! Надо завести козу. Людмилочка, – купим козу? И будем пить козино молоко? – А? Что?

_{– И что такое козино молого?…}

Лицо Пробки вдруг осветилось сиянием.

– А что, если нам нанять двух кормилиц? – заговорил он. – За хорошую ставку можно доставать здоровую бабу. И кормить ее можно, и молоком от нее пользоваться. А? Что?

Людмила Адамовна изобразила отвращение.

– Ну уж, merci! Сам пей, коли тебе не противно, а меня избавь! Я эту мерзость глотать не буду.

– Почему мерзость? От козы не мерзость, – а от здоровой, крепкой женщины – мерзость?

Он посмаковал губами. – Не в чистом виде, а так – кисельком, бланманже? Шоколад на нем сварить. У нас есть запасы шоколада…

Людмила Адамовна сделала вид, что затыкает уши.

– Прошу тебя перестать! Меня начинает мутить, и все во мне поднимается до самаго горла.

X

– Да, козье молоко теперь очень дорого, – скорбно клюя носом воздух, – начал Заливникоь.

– А вы почем покупали? – поинтересовался Абрам.

– По семьдесят.

По лицу Пробки пробежала тень.

– Хорошая цена! – сообразил он. Он погрузился в раздумье. Потом вдруг спросил:

– Может, вы одну бутылку переуступите?

Заливников потряс отрицательно головой.

– Я бы сто дал, – соблазнял Пробка, и вынул из бумажника длинную ленту новеньких двадцатирублевых этикеток… Не согласны? Не можете сделать такого одолжения для старого приятеля? Ну, Господь с вами!

– Хотите масла? Масла я продам… Дешево с вас возьму, – предложил Заливников.

– И чего мне масла! У нас у самих дома масла три пуда. А вот козино молоко, – это другого дело. Желаете сто двадцать?

– Двести давайте, – и то не возьму.

Пробка даже побледнел. Он спрятал бумажник в шубу и застегнулся.

– Как хотите! Я бы дал… сто двадцать…

Заливников потряс отрицательно головой.

– Не будем об этом больше говорить.

Они замолчали. Людмила отвалилась в угол и закрыла глаза, чтобы не видеть ненавистных горлышек бутылок. Только мокрые колеса глухо рычали под ними, да где-то далеко-далеко свистел сиплый гудок паровоза.

XI

Они молчали. Как-будто ангел несогласия посеял между ними плевелы раздора. Вдруг Абрам наклонился к самому носу Заливникова.

– Ну, так и быть – сто сорок, – шепнул он.

Заливников засмеялся. – Да нет же! Я сказал вам…

Пробка в самом деле обиделся. Он отвалился в другую сторону дивана и сделал свирепое лицо.

– Я это не понимаю! – сказал он. – Не хотите сделать удовольствия для знакомых. Ведь я же могу на что-нибудь пригодиться.

Заливников ничего не ответил на это, а только сказал:

– Как стекла запотели, – ничего не видно, где мы едем.

– И зачем вы плюете в колодца, из которого может быть многого хорошего? – почти про себя заметил Пробка.

…………………..

Стр. 79–80 отсутствуют.

Часть материалов утеряна.

Примечание оцифровщика