Текст книги ""Мир приключений-3". Компиляция. Книги 1-7 (СИ)"
Автор книги: Роберт Куллэ
Соавторы: Петр Гнедич,Д. Панков
Жанры:
Научная фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 58 страниц)
В железе есть зовы,
Звенящи-грозовы!..
В железе есть жгучесть,
Мятежность, певучесть!..
В железе есть сила,
Гигантов взрастила
Заржавленным соком– руда!
В железе есть стоны—
Кандальные звоны.
Герасимов
СТАРИК, вздыхая, опустился на траву у кристально-чистого, весело журчащего ручейка.
Золотой стеной стояла кругом спелая рожь… Изредка набегал теплый ветерок, и тогда тяжелые колосья, чинно кланяясь друг другу, шептались о чем-то важном и сокровенном. – Ишь, сердечные, тоже беседу ведут! – усмехнулся старик. – Тоже… и у них забота есть!
Синей опрокинутой чашкой жгучее небо давило землю, чудилось оно близким, – кажись рукой его достанешь!
Июльский зной сверкающей рябью струился между небом и истомленною землею. Струился и пел… Пел неумолчным звоном, дрожал серебристой дрожью.
Старик поднял голову, прислушался, посмотрел своими потухшими, выцветшими глазами в звеневшую над ним лазурь, и опять тихая улыбка пробежала по его сухим губам.
– Ишь, птахи божии!., господа славословят! Жавороночки милые! – Он вздохнул… – Благодарение господу! Вырвался из ада кромешного! – сказал он громко и перекрестился широким крестом.
– Грехи! Ох! Грехи! – заговорил он опять, поникая головой… Словно в ответ ему сокрушенно качала своими тяжелыми головками золотая рожь и, глядя на старика, вела свои нескончаемые таинственные речи… Пугливо прислушивались к этим речам легкие стрекозы, дрожа в воздухе серебристыми крылами. Старик опустил голову, задумался и задремал…
Вдруг он очнулся от странного шума, который наростал откуда то с дороги, терявшейся во ржи. Старик поднял голову и посмотрел. Вдали подымалось облако пыли и мутным столбом медленно приближалось к нему. Шум все наростал…
– Стадо, што-ль, гонят? – с недоумением сказал старик.
… Под конвоем десяти инвалидов ползла по дороге огромная толпа мужиков; сзади тянулись подводы. Мужики, все молодые, были связаны и еле передвигали запыленные серые ноги. Они были в лохмотьях, кто в стоптанных лаптях, кто босиком, кто в шапке, а кто и так… Одноцветные, серые, они сливались в одно мутное пятно… Словно грязное тесто ползло по дороге… Они подошли ближе, и тогда в толпе замелькали человеческие лица. Пот с пылью бороздил черными полосами обожженные лица. Тускло поблескивали воспаленные глаза. Открытые рты ловили воздух и глотали пыль.
Не лучше были и конвойные, – и они еле передвигали ноги, и они задыхались в пыли. Начальник этой команды, старый однорукий капрал, мешком сидевший на косматой деревенской лошаденке, тоже изнемогал от зноя и пыли.
Старый однорукий капрал тоже изнемогал от зноя и пыли.
Старик долго смотрел на это стадо связанных людей… и вдруг быстро, быстро стал креститься.
– Господи милостивый! Еще го-нют! – прошептал он.
– Стой! Привал! – захрипел старый капрал, увидев ручей. И человеческое стадо вдруг метнулось к воде. Конвойные были смяты, отброшены… Люди со связанными сзади руками, давя друг друга, падали на землю грудью, опускали свои головы в воду и пили… пили… пили, не замечая того, что замутился глиной и грязью кристалл веселого ручья.
Люди, давя друг друга, падали на землю грудою, опускали свои головы в воду и пили… пили..
Капрал завертелся на своей лошаденке, замахал рукою, что то кричал, хрипел, ругался, видно. Но слабый голос его потонул в стонах и воплях обезумевшей толпы. Тогда и он, махнув рукой, тяжело слез с лошаденки и тоже жадно приник к холодной грязной воде.
По его приказанию, конвойные поили обозных лошадей и потом поливали их мокрые, потные головы.
Развязали пленников и стали раздавать им краюхи хлеба…
Капрал подошел к одной подводе и озабоченно поднял шинель. Тяжелый запах гнили ударил ему в лицо. Он отшатнулся. На подводе лежало пять трупов. Страшные, почерневшие лица, стекляные открытые глаза, по которым ползали жадные золотистые мухи…
– Куда ты, Сидорыч, падаль эту волочишь? Эва! Как провоняли! – сказал конвойный, – сбрось их!
– Сбрось! – проворчал капрал: – Эх, ты! А кто за них отвечать будет? Ты?.. По счету принял, по счету и сдать должен… по воинским регулам!
– Да не довезешь! Смотри… Вишь, разварились как! Пятый день ведь тащим… А кака теплота!
– Хучь кости довезу, – упрямо сказал капрал и торопливо покрыл шинелью трупы.
– Этта куда ж вас гонют? – шопотом спросил старик молодого парня, который лежал около него и неподвижными глазами смотрел в голубую высь.
Парень не отвечал.
– Куды гонют, – отозвался другой, – сказывают, в горы, железо, вишь, копать…
– К заводам нас приписали, – сказал угрюмо третий.
Старик глубоко вздохнул и перекрестился.
– Далече до гор то?.. Уж вторую неделю мучаемся. Народу что передохло… животина тоже. Как город, так покойников и сдаем… десятка два уж сдали.
– Горы те скоро увидишь, – тихо ответил старик. – Вот как поле минуешь, да лес пройдешь – тут их и увидишь… Словно тучи черные станут горы те на краю, где небо с землею сходится… горы те Уральские, – сказал старик и замолчал.
– Знаю я эти горы, – тихо заговорил он опять, наклоняя свою белую голову. – Сам оттуда бреду… Вынес господь из ада кромешного, голубь ты мой! Гиена там огненная!.. Горы те… Царство сатанино!.. и царствует там Нелидов Никитка… зверь сущий во образе человеческом! Верный раб Антихристов! Православных в железах держит… Одних к печи огненной прикует, – те день и ночь в огне горят. Других под землю угонит, – те света божьего не видят… До пупа земли, вишь, рсется… Землю матушку терзает!.. Горы сверлит!.. Леса зеленые с плеча рубит! Реки светлые городит да мутит! Все он, пес адов, возмутил. Небо дымом коптит… Солнце тьмой застилает.
– Почто же он энто? – спросил парень, поворачивая свое лицо к старику.
– А так… по приказу Антихристову, значит… Ему, вишь, сам Антихрист приказал… Петр Самозванец… Антихрист чортов, слуга дьяволов… ему приказал, а он сполняет.
Страстный топот старика привлек еще несколько слушателей. Подползли. Слушают. Затаив дыхание, слушают… И все громче, вдохновеннее делается речь старика.
– Железо, вишь, достает! А для ча те железо? Ножи да мечи делать, чтоб православных губить. Тех, кто за Христа стоит… Цепи куют, чтоб православных узами терзать! Так и в писании сказано… Известно… Оружие себе Антихрист готовит… А в нутро-то гор лезут, чтоб нечистые народы Гогу и Магогу оттеда осломонить! В горах эфтих каменных, по приказу господню, народы энти нечистые заключены на веки вечные… А как нечисть эту богопротивную выпустят, – застонет Русь православная, матушка! И до второго пришествия стонать будет! И раздаст Антихрист Гоге и Магоге ножи и мечи… и почнут они…
– Ты тут о чем это, божий старичок, речи ведешь? А? – спросил подозрительно подошедший капрал.
– Про житье-бытье горькое ребятам сказываю… хошь, и ты послухай, – пробормотал, несколько смутившись, старик.
– То-то… смотри! Зря не болтай чего… А то лопатри скручу, да к воеводе… – проворчал капрал.
– Далече еще до Урала то? – вдруг спросил он.
– Коли вскачь поскачешь, в два дня доспеешь, а коли так, на четвереньках, – так и в неделю не доползешь – сухо ответил старик, не подымая глаз на капрала.
– Сидорыч! – подь-ка, – крикнул конвойный, возившийся около подводы.
Капрал заковылял к подводам. Старик помолчал, оглянулся, и тихим шопотом продолжал:
– Жили мы там в скитах, голубь ты мой!.. Старой веры мы, истинно православной. Двумя перстами крестимся!.. И старик набожно перекрестился. – Жили мы там тихо и мирно, в чащах лесных, у рек чистых, текучих, говорливых… Вдали от дьявольской суеты… Жили, спасались, за Русь святую господу Исусу Христу и Пречистой его матери молились. Души свои от сетей дьявольских спасали… И наслал господь нам испытание велие. Принесла к нам сила дьявольская пса адова, – Нелидова – энтого Никитку… По приказу, говорит, царскому… А ведомо нам, кто царь то… Антихрист Петр Самозванец, немецкий в…. Все, говорит, мое: и горы, и леса, и реки, что на земле, и что под землею, – все мое. – Сказал он сие и почал он леса рубить, горы рвать, нутро земли терзать! Труб настроил адовых, что огнем денно ношно дымом смердят, да небо божье коптят… Нарушил он спокой земли-матушки. Стоном застонала она, горы и леса, небеса господни дымом помрачились, да копотью. Православных нагнал тысячи тысяч!.. И все в вервиях… Вот, как не вы… Да в цепях железных… Озверел Никитка пес… и люди те озверели! Дотоле была у нас в горах тишина да благоденствие. А как он пришел, убийства пошли, татьба, мятежи… Острогов настроил, и сидят там ноне не люди – не звери, цепями и кольцами скованные.
– Застонали, голубь ты мой, горы Уральские от воплей человеческих да проклятий!.. А нечистые народы те, Гога да Магога, в недрах горных восплескали дланями, возликовали. Слободу, вишь, псы, нанюхали! Волю! Сам слышал, видит бог, – слышал, как горы внутри гудут, – как народы хвалу Антихристу возносят…
– Сбегу!.. Ей богу, сбегу!.. – прошептал парень, подымаясь на локти и широко раскрытыми глазами смотря на старика.
– Беги, голубь, беги!.. – быстро заговорил старик. – Наших, вишь, кто помоложе, всех сковал, цепями спутал и в работу пустил… А стариков, как я, вовсе выгнал… Вот я и иду!..
– Куды ж ты, дедко, таперя? – спросил кто-то.
– Таперя иду, голубь, мученический венец восприять! На Русь иду… Войной иду на Антихриста! На самого Антихриста – обличать буду пса смердящего!..
И старик вдруг встал во весь рост. Выпрямился. И вырос, словно великан какой. В его глазах горел будто огонь какой, – и с изумлением смотрели на него его слушатели, даже креститься начали.
НИКИТА Петрович Нелидов сразу открыл глаза, быстро присел на кровать и обернулся к окну. Оттуда глянул на него предрассветный сумрак. Ночное небо уже бледнело. И на нем еще дрожали последние звезды. Нелидов быстро сбросил одеяло и спустил жилистые сильные ноги на медвежью шкуру.
В горнице было темно. – Только лампада слабым, неверным, мигающим светом озаряла суровый лик темного Спаса и робко поблескивала на самоцветных камнях его венца, на серебре и золоте его риз.
Нелидов повернулся к иконе, и на его жуткое лицо – лицо фанатика-аскета – упали слабые блики. Слабо блеснул его высокий лоб с резкими морщинами и впалые щеки. Выделились густые черные, уже седеющие брови, и из мрака нависших бровей остро сверкнули суровые глаза. Жидкая бородка не скрыла строгих линий сильного, сухого подбородка. Сквозь усы видны были прямые, сжатые губы…
Нелидов с неудовольствием посмотрел на мигающую лампаду. Непорядок увидел. Он поднялся, подошел к иконе, неторопливо поправил фитиль лампады, опустился голыми коленями на вязаный коврик и стал молиться. Его тонкие губы шептали невнятные слова. Сильная рука клала широкие кресты. Голова слегка касалась каменных плит. Но в глазах его не было молитвы. Словно думал он о другом, более важном и нужном.
Потом он встал и, словно ненароком, взглянул прямо в очи темного Спаса. Их взгляды встретились. И оба они посмотрели друг на друга в упор чужими, словно враждебными глазами.
Отойдя от иконы, Нелидов присел на кованый сундук и стал одеваться. С широкой двухспальной кровати раздался легкий вздох. Нелидов повернул к кровати лицо. Это сквозь сон вздохнула его молодая жена Агафья Тихоновна, красавица лет 30. На щеке у нее блестела капля слезы.
– Федьку во сне видит, – прошептал Нелидов и отвернулся. Кривая, недобрая улыбка пробежала по его сжатым губам.
Он одевался, не торопясь, но и без медлительности; одевался деловито, размеренными и точными движениями, чинно и беззвучно, но и без всякого старания не шуметь. Одевшись, он подошел к двери и дернул за ручку. Дверь заскрипела, и молодая женщина сразу проснулась и подняла голову. Широко раскрытыми глазами, с каким то недоумением, посмотрела она вслед уходящему мужу и сейчас же стала торопливо одеваться. На ее красивом, строгом лице было выражение тоски бесконечной. И на эту тоску, из под серебра и золота и самоцветных камней безучастными, невидящими глазами смотрел и суровый Спас.
Нелидов вышел в холодный корридор, умылся в темном углу из глиняного горшка, висевшего на веревке, и пошел по корридору. Его тяжелые размеренные шаги разбудили каменный пол и низкие каменные своды – они отозвались слабым, звенящим эхо…
Он прошел весь корридор, властно постучал костяшками пальцев в дверь. Постучал раз, два. Ударил сильнее – и за дверью кто-то заговорил испуганным, сонным голосом: – Кто там? – Нелидов сказал только одно слово: «Семен!» – и сейчас же в ответ отозвалось торопливое: «Иду, батюшка! Иду!.. Заспался!.. Виноват!..»
Нелидов открыл выходную дверь и вышел на крыльцо… Кричали стрижи да неумолчно ревела Гремучка, горная речка, мчавшаяся по долине каскадами пены, прыгая по камням и утесам. Свежий утренний воздух, напоенный запахом хвои, пахнул Нелидову в лицо. Он всей грудью вдохнул струю густого воздуха, перекрестился и осмотрелся. Огромный косматый Полкан, лежавший у крыльца, лениво приподнялся, зевнул, замахал хвостом и пошел было здороваться к хозяину, но остановился в некотором отдалении, виляя хвостом, словно высматривая, в каком настроении хозяин. Не в добрый час к нему полезешь, – так ведь и сапогом в бок получишь!.. Известно…
Заводский городок еще спал. Он жался в глубокой долине, и с трех сторон его стиснули косматые горы. Небо уже светлело. На востоке слегка загорались уже верхушки гор, а в глубине долины было еще темно, как в могиле. И сквозь тьму эту чуть просвечивали сгрудившиеся постройки: казармы для рабочих, склады, мастерские. И только огромные трубы доменных печей пылали широким пламенем и огненные клубы их черного дыма уходили ввысь.
Нелидов внимательно посмотрел на эти трубы и нахмурился: его зоркий глаз заметил, что один столб дыма был, словно, бледнее, серее. Не торопясь, опираясь на железный посошок, направился Нелидов к этому столбу.
Вдруг тишину ночи разрезал удар колокола, призывающего к работе. Один удар, другой!., третий!., и горы со всех сторон отозвались глухими отзвуками, – проснулись… и заговорили…
В Нелидовском городке начался трудовой день. Сон отлетел от людей, зверей и от косматых гор.
Нелидов остановился, перекрестился и еще раз осмотрелся вокруг. В некоторых строениях вдруг замигали огоньки.
Нелидов пошел к той трубе, которая привлекла его внимание. Провинившаяся труба не ревела, как другие, а что то бормотала, словно сквозь сон. Он рванул дверь и вошел. Около раскрытой огненной пасти, прикованный цепью к стене, сидел на полу грязный, косматый парень, опустив всклокоченную голову на груду дров – он крепко спал. Нелидов резким толчком своего посоха разбудил его. Цепь загремела, парень вскочил. Постоял, ничего непонимающий, и вдруг грохнулся на колени и ударился головой о каменные плиты.
– Помилуй, батюшка, Никита Петрович, – забормотал он заплетающимся языком, елозя головой по полу – Сморился…
Нелидов молча смотрел на него сверху вниз немигающими глазами.
– Как звать? – спросил он вдруг.
– Сенькой… Сенька Хомут… я, – забормотал парень, не подымая лица. Помилуй, батюшка осударь… милостивец…
– Осударево дело просыпаешь! – сурово сказал Нелидов. – По Осудареву приказу работаешь!.. Не мне – Рассее служишь! Говорили тебе, что, коли огонь в печи ослабнет, – вся отливка спорчена? Говорили тебе?
– Говорили!.. Ох, говорили! – бормотал парень.
– На двадцать плетей наспал, – резанул Нелидов, резко повернулся и вышел. Парень быстро поднялся с полу и, сжав грязные кулаки, злобно посмотрел ему вслед.
Городок просыпался. Из барака в барак суетливо перебегали неясные тени людей. В окошках светились мерцающие звездочки огоньков. Потом закурились трубы кузниц, мастерских. А в это время алый свет заметно сползал с косматых горных вершин в глубь темной долины. Небо уже голубело вверху, и легкий серый дым таял в этой нежной лазури.
С ласковой улыбочкой подбежал к Нелидову Иван Захарыч, главный конторщик завода, «правая рука» хозяина.
– Здравствуй, батюшка Никита Петрович. – Как почивать изволили? Все ли славу богу?.. С погодой! С погодкой! Хороша нонича погодка! – торопливо запел он сладким тенорком.
– Как почивать изволили? С погодой! С погодкой!.. – торопливо запел сладким тенорком Иван Захарыч.
– Почивал хуже твово! – ответил Нелидов. – Вишь, – ране твово на работу вышел, да ночью еще два раза вставал… заводы обходил!
– Виноват, батюшка Никита Петрович! – с поклонами тараторил Иван Захарыч. – Засиделся вчера за полночь – реестру готовил к отправке. Сегодня в Санкт-Питербурх все отправим, угодим царю батюшке! Увидят его пресветлые очи, как мы ему служим.
– Не царю, а Рассее служим! – сухо оборвал его Нелидов. – Сам царь, его величество, мне персонально сказывал: «не мне, – говорит, – служи, Петрович, а государству Рассейскому. Я, – говорит, – такой же приказчик у Рассей на службе, каки ты!..» А вы, вот, этой мудрости великой не разумете! Вы лицам служите, а не Рассее… Сеньке Хомуту двадцать плетей… у печи заснул, – вдруг прервал сам себя Нелидов.
– Слушаюсь, батюшка… слушаюсь… Заснул у печи! Ай, озорник какой!
– Подводы в исправности? – спросил Нелидов.
– Все в исправности! – Все сам осмотрел! Вот лошадки только слабеньки! Дохнут оченно здорово!.. Мужики воем воют…
– Пусть воют! Со свейским королем война на носу, а мы лошадей жалеть станем!.. А понтоны на реке осмотрел?
– Вчера сам ездил… Выдержат! Все осмотрел! Числом маловато, вот беда! Ну, господь милостив. Авось спустим наряд.
– Авось – авось!.. Все на авось! – проворчал Нелидов. – В прошлый раз затопили два понтона с гаубицами. Вот те и авось! Ужо после обеда зайди– рапорт обо всем сделаешь.
Он отвернулся от Ивана Захарыча и пошел к дому. С обнаженной головой остался стоять Иван Захарыч, а на лысине его уже блестели первые лучи солнца, да легкий ветерок заигрывал с редкими прядями его волос.
Когда Нелидов завернул за бараки, он вдруг выпрямился, надел шапку, зло посмотрел вслед хозяину и пробормотал:
– Ишь… дьявол старый! Бытто енерал какой!.. Хам!.. Мужик!.. Погоди, попляшешь ты у меня!
С лопатами, с кирками в руках лениво проходила мимо нестройная толпа рабочих… В шахты шли.
Иван Захарыч ехидно ухмыльнулся, осторожно вытащил из-за голенища ременную нагайку и со всей силы огрел рабочего, проходившего мимо. Тот даже подскочил от испуга, а Иван Захарыч залился дребезжащим смехом… Душу отвел!
Иван Захарыч со всей силы огрел рабочего, проходившего мимо, и залился дребезжащим смехом…
НЕЛИДОВ шел медленно к своему дому. Видно, крепко был сколочен, да неказист на вид одноэтажный каменный дом с подвалом. Маленькие слепые окна были заделаны толстыми железными прутьями. На острог он походил.
За домом возвышалась высокая толстая башня, почерневшая от копоти. Основание ее омывала бурливая Гремучка. Она неслась через весь городок, брызгалась пеной и рокотала свою неумолчную песню свободы… Нужна она была заводу, – мастерские двигала она, а терпеть ее не мог Нелидов, – не покорилась ему эта Гремучка! Из-за ее буйных капризов нередко останавливалась работа. Весной и вообще после дождей рвала она плотины, уносила мосты, обрывала берега. Только с черной башней справиться не могла. Влезла в Гремучку черная башня своим толстым каменным пузом и стала на многие годы неподвижной каменной глыбой.
…Навстречу Нелидову торопливо шел его сын – Семен. Явно трусил, потому – провинился, – проспал. Издали шапку снял Под благословенье подошел. Наскоро перекрестил его Нелидов и сунул ему руку для поцелуя.
– Здравствуй, батюшка! Как почивать изволил? – заговорил Семен, целуя жесткую отцовскую руку.
– Реестр готов? – спросил тот, не отвечая на вопрос.
– Готов, осударь батюшка! Готов! Только перебелить надо… К обеду управлюсь! Вчера с Захарычем, почитай, заполночь сидели, реестр готовили. Вот и заспался.
– Спишь много! – проворчал отец. – С бабой своей дела забываешь! Угрелся около бабы! Дела спешные, горячка… мог бы сегодня и не спать вовсе! Отправка сегодня, а ты – словно кот на печи – дрыхнешь.
Семен не отвечал отцу. Он знал, что отец возражений не любит, а сейчас он, видать, и не гневается, а так «бурчит»… «учит», – «уму разуму учит».
– Царь Петр мне персонально и многократно сказывал: «Ночей не спи! Не ешь! Не пей!.. Потому – время не терпит, время горячее! А промедление смерти подобно». – Спать много будешь, – так и дело проспишь… Я, вон, уж стар становлюсь… Скоро к тебе все дело перейдет! Ведь эдакую махину – и Нелидов гордым, широким движением руки обмахнул все строения своего городка, – держать надо во как! – и старик сжал свой могучий кулак.
Увидя кулак, Семен бессознательно отклонился в сторону. Отец заметил движение сына и усмехнулся. Даже в хорошее расположение пришел, но сейчас же нахмурился, – он твердо знал, что с людьми надо быть суровым… «страха ради».
– Только мною одним все и держится! – продолжал он. – Все сам!.. Все один!.. А ты спишь!
Он помолчал.
– Ведь здесь лесная чаща была непролазная! Волки да медведи бродили. А теперь?.. Смотри! Жизнь, как река, бурлит! Железо веками, почитай– с сотворения мира, в горах спало… а теперь! слышь?., слышь?., и гремит!., и воет, и стонет!.. Глянь – рекой огневой течет! В нитку тянется! В кольца вьется!.. Слышь, как молоты наши гудут? Слышь?..
Семен кивал головой, повторял:
– «Слышу, батюшка! Слышу».
– Как пилы криком кричат? А? Нутро железу рвут! Стон стоит вокруг да около! А раньше што?.. Токмо волки выли!.. – Он помолчал. – Зверем, вишь, меня зовут… Кровопийцей… – заговорил он, понизив голос. – Да, ведь, и царя также честят!.. Дурра-ки! – вдруг резко выкрикнул он. – Дур-раки!!. Ничего не понимают!!. Разве с ними иначе возможно?.. Разве без кулака они работать будут? А надо, надо!.. Долго спала матушка – Русь! Пора ей других нагонять!.. Вскачь надо… догонять! Промедление смерти подобно! Золотые это слова!.. На косу их заруби!.. На дыбы надо ее поднять, Русь нашу, да шелепугой, шелепугой ее… по заду!., по ребрам!
Семен стал боязливо поглядывать на отца и чуть отодвинулся. – Ты пойми, Сенька! – опять заговорил старик страстным шопотом. – Есть, брат, сила неведомая, что и царя, словно река, несет!.. Несет, брат, сила непонятная, великая: Она его несет, а он – нас!., тащит, а мы – их. – И Нелидов махнул рукой на толпу рабочих. – Что это за сила, думал я думал, так придумать и не мог… Одно я уразумел, что и Пётр-царь – раб, и я – раб, и они – рабы! Взяла нас эта сила за горло и тащит. А куды тащит?.. Кажись, к хорошему… на широкий простор тащит… к морю свободному… к жизни вольной и светлой! – Он помолчал – Будет время… уразумеют и они, – он опять махнул рукой на рабочих, – уразумеют – и сами пойдут… без плеток пойдут… без цепей железных! А покедова они не уразумеют – много еще воды утечет… и будет их силою тянуть тот, кто ведает, куда итти и что делать надлежит!
Он опять помолчал. Потом искоса взглянул на сына.
– Меня вон «убийцей» прославили, «вором» честят… – Он еще понизил голос и оглянулся. – Может я и фальшивые деньги делаю… А для ча? Все для дела… Что!? мне казна деньги дает на машины, да на работу? Кто мне помогает? С меня требуют, а что дают? Что, я для себя деньги собираю?.. Сам знашь мою жисть: щи да кашу ем!., по ночам, как пес на цепи, не сплю! В 60 лет покою не знаю ни днем, ни ночью. В зипуне хожу, да в штанах посконных… Что, мне ихнее дворянство нужно? Тьфу! на дворянство энто! Выдали мне, вишь, патент в Санктпетербурхе на свиной шкуре и с гербом, в книги записали… А мне все это… тьфу! и ногой растереть! Я брат, Семен, – мужик, кузнец тульский, а цены мне побольше чем дворянам энтим… Потому – я жисть разумею… И Петра-царя наскрозь вижу! Он мне что сказал? – «себя, Петрович, не забывай, а наипаче Рассею помни! Будь, грит, рабом верным, коему господь талан дал, а раб верный два нажил. Так и ты наживай, один себе, грит, бери, – а другой – государству отдай». А я?., я, почитай, Рассее оба отдаю!.. – Он помолчал. Остановился. Глаза его сверкали. – Но уж кто мне на дороге станет – горло перерву! Кишки с живого вымотаю!.. Разумеешь?..
– Разумею, батюшка… преотлично разумею, – лепетал Семен.
– Если ты, Семен, как я умру, камзол бархатный оденешь, да на башку парик пудренный взденешь, так я… с того света приду, все с тебя сдерну! Слышь?..
– Слышу, батюшка… Не одену… Все в ефтих штанах ходить буду! – бормотал сын, не смея взглянуть в пылающее лицо отца.
– Ступай реестр перебели! – вдруг сказал Нелидов, и Семен, не скрывая радости, облегченно вздохнул и опрометью кинулся от отца.
… Нелидов постоял, посмотрел ему вслед и покрутил головой. Не доволен был сыном, – весь в мать вышел, в первую жену… Всю жизнь напуганная какая-то жила!
– … В мастерских стоял грохот. Жизнь кипела и бурлила. Нелидов бросил жадный взгляд на сверкающую струю чугуна, который широким потоком с глухим урчаньем лился в формы. В шлифовальной мастерской любовно поласкал рукой полированную, блестевшую как зеркало, сталь. Пронзительный визг пилы, резавшей полосу железа, ему был дороже всякой музыки. Слушал радостно… Даже голову наклонил. В кузнице не смог удержаться, засучил рукава, взял молот и стал бить по раскаленному железу, разбрасывая вокруг снопы блестящих искр. «Лучше петергофских потешных огней!» – сказал он сам себе. Нелидов страстно любил железо, любил его во всех видах, – и в ржавых коричневых кусках бесформенной руды, и в сверкающем клинке стального палаша. Он наслаждался работой, на глазах творившей чудеса. Из растерзанных недр земли рука человека выдирала глыбы мертвой, ржавой руды и превращала грубую, безжизненную материю в нечто живое, разумное, покорно служившее для достижения тех целей, к которым вела человека другая, страшная власть, ему неведомая, но всемогущая, покоряющая царей и царства.
– Смотрел Нелидов на свои гаубицы, палаши и пищали, на кучи свернутых цепей, и думал о том, сколько человеческих жизней связала судьба этим железом, покорно лежавшим у его ног. Он толкнул сапогом кучу цепей, сверкавших на солнце, и цепи отозвались таинственным ворчанием. Нелидов усмехнулся…
