Текст книги ""Мир приключений-3". Компиляция. Книги 1-7 (СИ)"
Автор книги: Роберт Куллэ
Соавторы: Петр Гнедич,Д. Панков
Жанры:
Научная фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 58 страниц)
С ГОР спускался тихий вечер. Вершины еще горели в лучах заходящего солнца, а долина уже окуталась мягкой серой мглою. Сплошной шум дневной суеты утих, сменился одиночными, разрозненными звуками. Кто-то крикнул, – и крик отозвался в горах. Залаяла собака… С другого конца городка ей в ответ затявкала другая. И опять все смолкло. Одна Гремучка неумолчно рокотала свою песню.
…В монетной мастерской замолкли пьяные крики. Таинственные обитатели темной башни задремали в тяжелом, угарном забытьи…Грезили… Кто о темных тайнах суровой тайги… Кто о далеких равнинах России, где ходят волны по золотому морю спелой ржи, синеют васильки и в безоблачной выси неба звенят жаворонки.
…А в каземате, где сидел Федор, все еще визжала пила… Визжала хрипло… словно плакала… злости в ней не было… Иступилась! Федор освободил правую руку и смотрел на нее, гладил ее, свободную. Теперь пилил черный, пилил, матерно ругая тупую пилу, ругая Нелидова… Теперь Федор говорил ему:
– Пили, дядька, шибче, да мне кидай!
_____
…Окутанный тьмой, Нелидов подошел к башне, остановился на плотине и огляделся… Из черных кустов выделилась фигура… Это был Серега Рвач.
– Спят? – спросил Нелидов.
– Перепились… спят, ангельским сном спят! – ответил шопотом Серега и, вдруг, наклонившись к самому уху хозяина, заговорил:
– За тобой следят… Я видел, кто-го следом шел! – И, быстро схватив старика за рукав, Сережка дернул его и зашептал:
– Смотри влево! Вон дерево…
Нелидов рванулся влево.
– Стой… Не горячись!.. Спугнешь!.. Поймаем! Ты стой на месте!
И Сережка бесшумно скользнул опять в кусты. Нелидов стоял неподвижно. Сердце колотилось. Кровь, била в виски…
Мгновение… другое… Вдруг… полу-заглушенный крик-визг… и Сережка выделился из сумрака…
Он волочил что-то темное, неподвижное.
– Получай, хозяин! – сказал он, показывая на добычу, лежащую на земле.
Нелидов быстро нагнулся, стал всматриваться…
– Никак Ива…?! – полувопросительно заговорил он.
– Захарыч и есть! – отвечал Серега, всмотревшись в неподвижное тело.
– Жив? – спросил Нелидов.
– Кто его знает!.. Кулаком я его хватил… в висок угодил! – отвечал Серега. – Ну, куды его таперя? Добить, что ли, для верности?
– В Гремучку!
Темным мешком полетело что-то в реку. Раздался треск… Иван Захарыч ударился головой и, колотясь о камни, кувыркаясь в пене, понесся вниз по течению своенравной веселой Гремучки.
– Упокой, господи, душу раба твоего Иоанна! – со смехом проговорил Сережка. – Зловредный был старичишка!.. Все около башни шлялся… Все принюхивался… Должно он и донос настрочил…
Стояли оба и молчали… Во тьме не видно было лиц. Потом заговорил Нелидов спокойно, деловито.
– Застав этот спусти… Тот подыми, открой здесь ворота…
Серега молча делал все, что ему говорили.
… И вдруг бурный рокот речки утих… Река остановилась… Там; где только что клубилась пена, вдруг образовался темный пруд. Вода поднялась выше окошек подземных казематов, подошла к каким-то темным дверям, зиявшим в фундаменте башни, и вдруг широкой струей рванулась в подземелье, заливая монетную мастерскую, Федора и его товарища, а может быть и еще кого-нибудь… Кто это знал, кроме самого Нелидова?..
НА ДРУГОЙ день после обеда Нелидов встречал царского полковника Филатова, Льва Григорьича. Он приехал с двумя чиновниками, был важен и разговаривал сухо. Нелидов держался с ним также… Оба готовились к борьбе, следили зорко друг за другом, всматривались, словно силы противника мерили… Друг друга нащупывали…
Нелидов водил гостя по заводу, показывая строения, мастерские, повел и к арсеналу, где происходила спешная погрузка подвод.
– Изволь посмотреть, ваше высокородие, – говорил Нелидов, указывая на пушки, – приказал его величество императорское сто доставить, а я полтораста посылаю… Обрати внимание, какова нонче отливка… Не в пример лучше прежней!.. Не хуже свейских будут!.. А вот пищали… новым манером налажены… И весом легче, и сталь лучше…
Полковник Филатов рассеянно слушал и вдруг прервал его деловитую речь.
– Прекрати ка ты работы, Никита Петрович, и рабочих сгони всех на площадь. Его императорское величество указал мне рабочих спросить. А покеда они собираться будут, я пойду с тобой шахты ревизовать.
Нелидов слегка кивнул головой, поманил урядника Пернача и вполголоса передал ему приказание. Урядник кивнул головой и побежал.
– Какую шахту прикажешь показать, ваше высокородие? – сухо спросил Нелидов Филатова.
– Пойдем в ту, что дальше всех, – ответил тот.
Нелидов слегка усмехнулся.
– Верст пять будет, – сказал он. – Заморишься, может, – возок заложить?
Полковник помолчал.
– А ближе есть которая?
– А ближе – с полверсты.
Они вышли из городка и пошли по разъезженной, грязной, лесной дороге. Навстречу им все время шли рабочие. Иные обгоняли их. Медленно двигались телеги, груженные рудою.
– Какие они у тебя рваные! – сказал брезгливо полковник, мотнув головой на рабочих.
– Известно… не на куртаг собрались… К тому же одежда своя… не казенная… Мужик на работу плисовых штанов не оденет! – ответил сухо Нелидов.
– Ну, и дорога у тебя, – пробормотал полковник, проваливаясь одной ногой в жидкую грязь глубокой колеи.
– Когда меня сюда его величество с Тулы пригнал, так здесь никаких дорог не было. Чаща одна. А я бы и дороги справил, да когда с Питера приказ за приказом присылают, чтоб скорее пушки лить, да пищали готовить, так тут о дорогах вовсе забудешь…
– А это что у тебя? – ткнул пальцем полковник на длинные ряды новых крестов, теснящихся у подошвы горы.
Нелидов усмехнулся.
– Кладбище это… – неторопливо ответил он.
– Что крестов больно много?
– Сколько следовает. Нельзя меньше… у вас, военных, в общую яму валят, а у нас свой порядок: каждому – по кресту! Сколько покойников, столько и крестов… обману нет. Счет правильный.
– Уж больно много!
– Много потому, что работа трудная да спешная. Мрет народ… Режем мы его без жалости… По царскому приказу: «не жалей людей!» Все едино, что у вас на войне… Вы в баталии людей не жалеете, а мы – в работе. Та же война… может и хуже еще…
– А бунтуют мужики?
– Бывает!
– А ты как усмиряешь?
– Кого к воеводе посылаю, а кого и сам… плетями, конечно… В острог сажаю…
– А до смерти засекал кого?
– Случалось… Мне за всем не усмотреть… Народ слабый… мученый… Влепят десяток лишних, а он, смотришь, дух испустит… бывает! Не так, чтоб много, а приключается…
– А в остроге много сейчас?
– Десяток-другой сидит.
– Я потом острог осмотрю.
– Сделай милость.
Помолчали.
– А ты меня и в слободу раскольничью сведи… – вдруг сказал полковник Филатов, останавливаясь и переводя дух.
– Какая такая слобода? – с удивлением переспросил Нелидов.
– Раскольничья… какая!.. Что ты, Никита Петрович, простачком прикидываешься! Точно о раскольниках не слыхал!..
– О раскольниках я, конешно, оченно слыхал, а чтоб у меня здесь ихняя слобода была, энтого еще не слыхивал.
– Я ведь сей момент с тобой только персональную конверсацию веду, Никита Петрович, а завтра я по форме следствие начну… всех опрошу… Таков приказ государя императора, – сухо сказал Филатов.
– Я приказу государя императора не супротивник. Кого хочешь спрашивай…
– Ты мне сегодня вечером своего конторщика пришли, Ивана Захарова, – сказал полковник, не сводя глаз с Нелидова. Но тот выдержал этот взгляд и спокойно ответил:
– Сегодня не могу… на Чусовую он отъехал, понтоны и барки проверять… А завтра к вечеру, должно, вернется… Если прикажешь, я верхового сегодня пошлю… Утром завтра будет…
…Пришли к шахте. Полковник заглянул в огромную зияющую дыру… Дна не видать. Затхлой сыростью несет оттуда.
– Спуститься желаешь? – спросил Нелидов.
– Спущусь! – решительно ответил Филатов.
– Бадья! – крикнул в дыру Нелидов, и голос его загремел перекатами где-то внизу. – Бадья!.. Бадья!.. – на разные лады отозвалось снизу.
Мужик зачмокал на сонных лошаденок. Те тронулись с места, заходили вокруг ворота. Задребезжала ржавая цепь, вздрогнула, потянулась.
Лошади медленно ходили по кругу. Мужик слегка шлепал их хворостинами… цепь лениво заматывалась на бревно, которое крутилось над черной дырой.
Ревизор заскучал… он тоскливо смотрел на свои грязные ботфорты, по колени в липкой глине.
– Скоро? – спросил он.
– Не так, чтоб очень!.. – равнодушно ответил Нелидов.
Наконец показалась бадья. Остановилась у края дыры… слегка покачиваясь… грязная…
– Изволь, ваше высокородие… лезь в бадью – не без иронии пригласил Нелидов.
В бадье сидел каторжник с зверской физиономией и угрюмо смотрел на полковника.
– Ты кто?.. Как звать? – спросил Филатов.
– Я-то?.. Я – Рубец Ванька! – прохрипел тот.
– Сам сюда на работу пришел?.. Беглый? – спросил резко Филатов.
– На кой дьявол мне эта работа? – ответил тот. – Солдаты приволокли.
– У меня беглых нет! – уронил Нелидов.
– Сказывают, будто есть! – оборвал его Филатов. – Есть на заводе беглые? – спросил он каторжника. Тот засмеялся.
– Ты што… калачей беглым привез? Раздавать будешь? – спросил он и захохотал.
Полковник Филатов в бадью не полез и молча отправился в обратный путь. Нелидов легко справлялся с трудностями дороги, даже прыгал по кочкам… Филатов проваливался в грязь, изнемогая в своих ботфортах. К тому же тяжелый палаш колотил его по ногам. Молча добрались до городка.
НА ПЛОЩАДИ длинными рядами стояли рабочие. Полковник долго обходил ряды, останавливался, заговаривал. Рабочие и мужики угрюмо отмалчивались или отвечали односложно. У всех оказались документы в порядке, беглых и раскольников на заводе не было. Ни одного не нашлось.
– Зачем в кандалах так много?
– Бегут очень… удержать нет сил, – спокойно ответил Нелидов.
Филатов повернулся к дому Нелидова… Вдруг из толпы баб вырвалась одна с ребенком на руках и бросилась к его ногам. Ударившись головой, ребенок заорал благим матом. Нелидов невольно сделал шаг вперед и сжал кулаки. Урядник сгреб бабу…
– Оставь ее!.. – крикнул Филатов. – Что тебе? – обратился он к бабе.
– Помилуй, осударь-батюшка! Кормилец, помилуй! Защити, осударь! – вопила баба, тыкаясь носом в навозную землю.
– Помилуй, осударь – батюшка! Защити осударь! – вопила баба…
– Ну, говори… толком… что те надо? – недовольным тоном заговорил полковник.
– Помилуй, батюшка, век буду богу молиться! Муж мой… Лаврентий… на работе помер… в чугуне, вишь, сварился, а меня… хозяин с дитей с завода гонит: «Иди, говорит, христовым именем питайся. Христос, грит, тя прокормит!.. А я тебя кормить не буду!»
Филатов перевел глаза на Нелидова и встретил неподвижное и даже равнодушное лицо.
– Порядок такой! – сказал Нелидов. – В законах нет, чтобы завод кормил вдов, сирот. И калек при заводе не оставляю…
Полковник пошарил в кармане, достал гривенник, посмотрел на него, опустил его в карман, опять покопался, достал медный пятак, бросил бабе и решительно отвернулся от нее… Перед ним был дом Нелидова, а за ним стояла огромная, мрачная башня. Полковник вдруг оживился.
– Что за башня? – спросил он.
– Сторожевая… Спервоначала от киргизов оборонялись… отсиживались.
– Я хочу ее осмотреть, – бросил Филатов.
– Сделай милость, – небрежно ответил Нелидов. – Только нет в ней ничего… Смотреть нечего.
Подошли к башне. Филатов обошел ее кругом. Трубу увидел.
– Зачем труба?.. Мастерская здесь?
– Была мастерская… да водой залило.
– Какая мастерская?
– Слесарная, для пищалей работали.
– А больше ничего не работали?
– Пробы чугуна плавили… Ладили так, чтобы лучше сплав найти для пушек.
– Нут-ка, покажи свою пробную мастерскую.
Нелидов повел полковника по узкому краю земли, не захваченному водой, достал ключ, отворил дверь.
Филатов решительно двинулся в открытую дверь. Нелидов крепко схватил его за руку и задержал:
– Не торопись, ваше высокородие… В воду угодишь!.. Еще отвечать за тебя придется! – сказал он.
Действительно, если бы еще один шаг сделал Филатов, был бы он в воде; чуть ниже двери стояла вода… темная… неподвижная, заключенная в каменные стены…
Филатов отшатнулся и посмотрел на Нелидова.
– Вот это и есть пробная мастерская!.. – сказал тот с усмешкой. – Смотреть хотел, – смотри!..
Солнце, ворвавшееся через открытую дверь, высветлило угол воды до самого дна… Филатов стал всматриваться в воду… Даже наклоняться начал… Нелидов тоже впился глазами в жуткую глубь и тоже наклонился… Чего они так долго смотрят? Что они там увидали?.. Или так… померещилось обоим?..
Филатов вдруг выпрямился и уперся взглядом в глаза Нелидова. Тот, не мигая, смотрел в глаза Филатову. Поединок начался. Противники скрестили шпаги… Вдруг Филатову показалось, что глаза Нелидова словно загорелись волчьим огоньком. Так в зимнюю ночь горят волчьи глаза… И легкий холодок пробежал по плечам Филатова… Он первый не выдержал, опустил свои глаза.
– Давно водой залило? – спросил он, помолчав… Голос его дрожал. Словно он другое что спросить хотел, да не смог.
– Недели две… – сквозь зубы процедил Нелидов.
– Почему не откачал?
– Недосуг было.
Филатов опять повернул лицо к воде, опять наклонился и опять стал высматривать что-то в темной пучине… И вдруг он почувствовал, как тяжелая рука Нелидова камнем легла ему на плечо и словно толкала его… вперед… туда… к темной неподвижной воде… Филатов быстро сделал шаг назад, сбросил руку Нелидова и встретил волчий взгляд старика.
– Чего ты в воду смотришь? – глухо сказал Нелидов и, словно, угроза прозвучала – не смотри ты! Голова закружится!.. Упадешь!
– Ты это что? – прошептал полковник, невольно хватаясь за палаш. – Ты…
– Не смотри в воду! Слышь! – почти крикнул Нелидов. Опять угрозу услышал Филатов… Или это так показалось ему?.. И, понизив голос, Нелидов стал шептать – Не хорошо в темную воду смотреть!.. Померещится что… и свалишься!.. Смотри лучше сюда!..
– Чего ты в воду смотришь? Не хорошо в темную воду смотреть! Померещится что… и свалишься..
И Нелидов протянул ему огромный золотой самородок… Он был отчищен, и золото сверкало живым, горячим светом.
… – Ребята намедни нашли, – бормотал он, протягивая самородок Филатову. – Смотри!.. Живой!.. Говорит!! Много их у нас на Урале… А такие на редкость!.. В Санктпетербурх такой же царице свез в дар… Возьми!.. Чего?.. Ребятам своим свези, – пусть тешатся!.. Есть у тебя ребята? – вдруг спросил он.
– Есть, двое… – растерянно пробормотал Филатов, не спуская глаз с золота.
– Ну, и бери!.. А в темную воду смотреть не следует!.. В темной воде нечисть водится!.. Морочит!.. Тянет!.. А потом за тебя отвечай… Вон какой ты… Полотна белее! Пойдем-ка на вольный воздух… Эх, ты! а еще воин!.. Пойдем на башню!.. я тебе свое «царство» покажу… Да ты что его в руках держишь? Спрячь…
И самородок опустился в карман Филатова.
Поединок кончился… Полковник Филатов стоял на верхней площадке башни. Грандиозный вид открывался их взорам… Косматые горы словно выросли вокруг башни. Они мрачно обступили с трех сторон нелидовский городок, дерзко врезавшийся в их отверстую грудь… Только с одной стороны свободные дали ласкали взор… Синие, бесконечные дали… А внизу кипела суетливая жизнь.
Словно в разрытом муравейнике суетились муравьи. Дымили трубы, пылали доменные печи. И казалось, что неясный гул человеческих голосов покрывался звенящим криком железа, которое стонало под ударами молотов, визжало под пилами, гремело, падая на камни, шипело, урчало и клокотало в огневых, раскаленных котлах…
НА СЫР-ДАРЬИНСКОМ БЕРЕГУ
РАССКАЗ, ПРЕМИРОВАННЫЙ
НА ЛИТЕРАТУРНОМ КОНКУРСЕ
«МИРА ПРИКЛЮЧЕНИЙ» 1927 ГОДА
По регистрации № 28
Девиз: Ярче свет – темнее тени
Иллюстрации И. А. Владимирова
1
На сером берегу Сыр-Дарьи, уходя концом за насупленные хмурые барханы[15]15
Барханы – песчаные, движущиеся холмы.
[Закрыть]) неведомо в какие дали, вихрастый раскинулся тугай[16]16
Тугай – прибрежная чаща.
[Закрыть]). Если посмотреть на берег сверху, то будет та гай, как зеленая клякса на серой оберточной бумаге.
Посередине тугая, на плешивой полянке, приземилась убогая избушка с плоской крышей, с подслеповатыми окнами и надоконниками, кривыми и неровными, как лохматые стариковские брови.
В избушке жили охотники. Было их трое: Хан, Федор и молодой татарин Малай. Они обнесли избушку высоким частоколом, который изнутри и снаружи обложили глиняными кирпичами: тогда окаянное было время, по тугайным тропинкам лихие люди ходили волками и прозвище у них было волчье: «басмачи». У басмачей боевые за плечами висели винтовки, сбоку – кривые, острые шашки; на быстрых конях ездили они из кишлака в кишлак[17]17
Кишлак – деревня
[Закрыть]), резали, грабили, и кишлаки плакали кровавыми слезами…
_____
Ночью луна глядит бледно и строго, остроконечные листья джиды[18]18
Джида – колючее дерево.
[Закрыть]) стынут в недвижении, с Дарьи у. несет холодом, и холоден ледяной лунный свет.
В такие бледнолицие ночи уходили охотники в тугаи, беспредельные ночью и таинственные. По тропинкам, только им да кабанам ведомым, осторожные хрустели шаги, – казалось, люди плывут по туманно-молочному сизому воздуху.
В тугае охотники по одному рассаживались на тропы, – в засидки. – и сидели тихо, чуть дыша: кабан – зверь осторожный, очень чуткий.
Долго иногда приходилось сидеть. Заревая звезда всходила, шел рассвет, и от его бледных ног бледнела и никла трава. Но каждую ночь, вдалеке на тропе, воровской раздавался хруст: – шли кабаны.
– Идут! Ближе хруст. Слышен тяжелый сап. Различить уже можно черные движущиеся тени.
И тогда, в кустах, осторожно, без шума, без звука, начинают подниматься стволы. Они щупают темноту, дрожит на них переливчатая узкая змейка лунного света, по лунной змейке скользит взгляд охотника. Палец на спуске – железа тверже…
…Тих и жуток тугай, обрызганный луной…
Когда лунная змейка на стволах со всех сторон ощупает темноту, обшарит в кустах и упрется в черное пятно, – железный палец зашевелится, плотнее к плечу примет охотник ружье, – блеснет, грохнет и гулко, стоголосо раскатится по тугаю ночной выстрел. Мгновенный шум, мгновенный взмет теней – и нет кабанов. Только стонет под грузным напором тугай да под копытами чавкает вода: убежать стараются звери с предательской тропы, но нынче засады везде, и все тропы предательские, и вновь грохот, и молния, и незнакомый, но невыразимо ужасный свист.
Утро в Туркестане наступает сразу. С гор как будто сдернет кто серый покров, в отсыревшую за ночь долину прольются с востока золотые легкие струйки, и, клубясь дымчатыми туманами, в небо вытечет тугай.
По утрам охотники сходились и сволакивали убитых кабанов в одну кучу. Звери лежали в холодно-нелепых позах, мутно белели изогнутые их клыки, и на клыках рисовала кровь странные, темные узоры.
Потом охотники разбредались искать подранков: раненый зверь убегает в непроходимую колючую чащу, там кровь разливается небыстрым теплым ручьем, и горе тому, кто потревожит предсмертное кабанье забытье. Последние силы взорвутся отчаянной вспышкой, и охотник трупом ляжет рядом.
Поэтому охотники искали подранков, держа ружья на изготовке и ослабив в ножнах кинжал: если обманет осечкой или промахом ружье, нужно встать на колено и, вытянув вперед руку с кинжалом, сделать ее твердой, как корень заматерелого саксаула. Когда набежит зверь, быстро полу-упасть надо на бок: – зверь тяжел, срозмаху не сможет повернуть, пронесется мимо, и вот тогда надо вогнать кинжал ему за лопатку.
Если охота бывала удачной, Хан в улыбке топорщил седые свои усы и, потроша зверей, напевал под нос неизменную песню:
А там, в лесу дремучем,
Разбойнички идут…
В случае неудачи он свирепел и ругался, как-то особенно присвистывая при этом. В неудаче он всегда винил товарищей: или зашумели, или кашлянули. Малай в ответ огрызался, а Федор молчал и конфузливо улыбался, робко поглядывая на Хана. Боялся Федор Хана страшно и за это Хан презирал его.
Часто Хан жаловался Малаю:
– Вот, родятся же такие люди!.. Смотришь на него, а он – как медведь: ручищи – во, плечи – в сажень, волосатый весь, страшный!.. Думаешь: – заденет – пришибет, как муху. А на деле-то он вовсе телок. Не люблю таких. Ты будь готов всегда другому глотку перервать, вот тогда и жить легко будет…
– Ты вот перервал одному, да от людей к волкам жить пошел, – язвительно отвечал Малай. Хан злился и краснел.
– Опять ты!.. За дело убил! Меня старый суд оправдал!
– Да, знаем мы… Оправдал, как раз!
– Тьфу, ты, сволочь!
Хан плевался и шел от Малая к Федору, садился рядом и затевал разговор. Но Федор пугливо косился и, боясь не угодить ответом, только неопределенно мычал в ответ. Хан, обычно, со зла, обкладывал Федора матерной бранью и шел спать.
2
Зима коротка в Туркестане, и весна давно стучалась о холодный льдистый покров. От весны, как искры, летели одинокие светлые дни.
Наконец пробила весна ледяную пелену; тугай позеленел, повеселел, высохли грязные дороги, зацвела мелкими, бледно-зелеными шишечками джида, в ветер с джиды слетали облака цветочной пыли; пахнет пыль одуряюще и пряно, и легко золотится под солнцем.
Вечерами Хан садился на пенек перед избушкой и играл на гармонике. Она визжала, захлебывалась в задорном море звуков; наверху у гармоники были два звоночка, и они в такт Заливались тоненьким, дребезжащим смехом. Малай и Федор плясали. Сухой, приземистый и ловкий Малай легко и плавно скользил по траве, а Федор грузно, по-медвежьи, выколачивал ногами, точно хотел сам себя заколотить в землю.
В избушке ждал их облезлый кот Вать Ватильич, которого еще осенью привез из города Федор. Кот теперь совсем изменил образ жизни: раньше, зимой, все спал, а с весны забирался по ночам на крышу и подолгу орал диким, придушенным, круглым криком, и страшно надоедал всем.
Прогонять кота с крыши умел только Малай. Вытянув вперед худое свое лицо, он начинал выть. Вой был тоскливый, жутко-звенящий, как есть волчий, и прохладными весенними ночами, в ответ, такие же лились из тугая протяжные волчьи вой.
Кот смолкал, удивленно слушал, потом, фыркая и щетинясь, спрыгивал с крыши и до утра сидел в избушке под нарами.
Изредка Малай, для смеху, пугал кота воем и в избушке. Кот метался, прятался, но вой настигал его всюду, наполнял все его существо древним, косматым ужасом, и кот, истомившись вконец, весь дрожа, ложился посередине на полу и, прижав уши, урчал скалил белые зубы до тех пор, пока с нар не поднималась громадная тяжелая фигура Федора. Федор брал кота на руки, топил в черной жесткой бороде, приговаривая бабьим голосом;
– Ах ты, Васенька! Ах, ты, ко-тинька! Да чего же ты, дурак, боишься?..
_____
Близилась пасха. Под пасху в городе особенно хорошо раскупали кабаньи окорока. Малай повез их целую арбу.
Из города вернулся он тревожный…
– Опять Рахманкул балуется. Вчера в Аравате был я – страсть, что видал. Разбито! Разгромлено! Трупы есть. Побывал, проклятый…
– Ты пуль привез? – серьезно спросил Хан.
– Сотню привез.
– Что мало? Федор! Завтра дроби с полпудика на пули перелей да заряди все пустые патроны.
– Ладно, – отозвался Федор. – А то прихватят еще, как Климовых…
Три брата Климовых были такие же охотники. Жили они на Бешь-Куле[19]19
Бешь-Куле – «Пятиозерье».
[Закрыть]). Пришел Рахманкул, у Климовых не было в запасе ни пуль, ни пороху, и через час перестрелки они сдались. Федор видел их трупы, обезображенные и иссеченные. Самого старшего Климова басмачи посадили на кол и сожгли, а двух остальных жгли, резали, а после, пригвоздив штыками к деревьям, оставили умирать.
3
Над тугаем небо, как опрокинутая хрустальная чаша с голубой прозрачной водой; изломанными краями оперлась она на снеговое кольцо горных хребтов, и плавают в ней, по голубой воде, белесые паутины облаков.
Тихими, прозрачными вечерами отмечала весна свой путь, и каждое сегодняшнее утро было теплее и приветливее вчерашнего.
Лету уступала весна свое место; лето шло жаркое, сухое. В бездонных небесах каталось огненное солнце, чесало об тугай свою рыжую спину, оставляло на листьях желтые очесы. Тугай истомился, стал рыжим.
Для охотников весна пропадала зря. Неподалеку гулял Рахманкул со своими джигитами, и охотники таились, – не только стрелять, – говорить громко боялись: еще услышат басмачи, придут и снимут победные охотницкие головушки.
Приходилось сидеть без дела. Было скучно. Надоели карты, надоел отощавший, облезший от жары кот Вать Ватильич.
Ждали. Думали, что скоро уйдет Рахманкул – сторона здесь бедная, самые богатые кишлаки ограбил уже он, – что ему здесь больше делать?
_____
Лиловые, как будто нарисованные, стыли на западе легкие тучки. Их пронзали, как окровавленные копья, последние прощальные лучи. За далекие горы огромное, красное падало солнце, и было похоже на раненого воина: шелом у воина блестящий и горит, а грудь – красная, залитая кровью.
Шел вечер и стлал на тугай фиолетовые, густые тени. Над избушкой с пронзительным тонким свистом пронеслись утки и солидно прогоготали в вышине невидимые в сумраке гуси.
– На озерах сейчас хорошо, – вздохнул Федор. – И утки тебе, и гусей, а качкалдаку этого, хоть палкой бей.
– А мы, вот, сидим дураками, – злобно вставил Малай. – Люди-то рыбу да птицу арбами в город возят, а мы – сидим… Прохлаждаемся…
Федор вздохнул, погладил кота и почмокал губами.
– Не по своей вине сидим, милок. Наша бы воля – часу бы здесь не были. Ну, а что сделаешь, если не уходит он, Рахманкулка-то? Супротив него не попрешь, а и попрешь, так голову снимут.
Малай скривил губы в презрительной усмешке.
– А если он год не уйдет, так и мы будем год сложа руки сидеть?
– И посидишь… Кабы своя воля…
– Воля! Воля!.. Взял ружье да стреляй, вот тебе и воля. Поди-ка им, басмачам, только и дела, что до нас.
– До нас, не до нас, – ответил Хан, – а Климовых-то побили.
Малай фыркнул и обиженно сказал:
– Эх, понесли меня черти с вами в эту дыру!
– А что? – полюбопытствовал Хан.
– Да что! Ни кожи, ни рожи, вот что! Только погубишь свою жисть!..
– А поди-ка, больно дорога кому твоя-то жисть, – ядовито улыбнулся Хан. – Была у тебя жена, да и то сбежала. Тухлый ты человек, Малай, да и трус к тому же… Что тебя сюда, на аркане тащили, что ли? Сам пошел!
Малай не ответил. Стало тихо. За тугаем глухо рокотала Дарья, от нее ползла сырость и тяжелой тишью наваливалась на тугай. Небо было глубокое, темное, и звезды на нем, переливаясь, играли, как дрожащие капли воды.
В избушке Малай приготовил чай. Пар из чайника белым штопором ввинчивался в сумрак и капельками оседал на мутном стекле окна.
Малай стал разливать чай в жестяные, ржавые кружки. За тугаем, вдруг, недалекий, чуть приглушенный, ударил выстрел. Потом еще. Частая засыпала пальба.
– Басмачи! – выкрикнул Малай. Чайник с грохотом упал на пол. Малай заметался по избе, в испуге хватая то ружье, то револьвер.
– Не юли, – сердито рявкнул Хап, и пнул чайник в сердцах ногой. Федор пошел запереть ворота. Завалив их громадным, сучковатым бревном, он стал прислушиваться: выстрелы слышались в полуверсте, не далее.
Вернувшись в избу, он сказал полувопросительно:
– Вы спите, а я покараулю.
– Какое спанье! – разозлился Хан. Окно завешивай! Да не этим, телок ты проклятый! Шинелью! Шинелью, тебе говорят! Ух вы, сволочи, телки вы божьи! Федька! Становись у ворот! А ты, Малай, на крышу лезь! Да живее поворачивайся! Чего дрожишь, как сука! Лезь!
Пальба не прекращалась. Выстрелы сухо трещали все чаще и чаще. Казалось, – в разных концах тугая кто-то бьет прутом по сухому, тонкому тесу. Вдруг тугай захрустел. Затопало в тугае, и на полянку вынырнула лошадь; на ней, пригнувшись, сидел человек.
– Кто? – нервно и звонко выкрикнул Федор и взял всадника на прицел.
В ответ донеслось неясное бормотание. Тяжело перевалившись, всадник, как мешок, упал на землю и, видимо, собрав последние силы, слабым, угасающим голосом сказал:
– Свой… Раненый…
И умолк, оставшись лежать возле нервно-похрапывающего коня.
Федор стоял минут десять, не двигаясь и не спуская с прицела лежащего человека, в любую минуту готовый спустить курок. Но вот пальба, так же сразу, как и началась, затихла. И опять ясно стал слышен рокот Дарьи. Прибежал Хан и радостно зашептал:
– Уходят! Уходят!
Потом вместе с Федором они пошли к лежавшему без движения человеку. Зажгли спичку: человек лежал лицом кверху, бледный, и около ноги была кровь.
Хан и Федор подошли… Раненый лежал лицом кверху, бледный, и около ноги была кровь…
– Раненый, – сказал Хан. Осторожно они подняли раненого и унесли за забор. Потом Федор принес винтовку, клинок и привел коня.
– Наган, – задумчиво повертел в руках револьвер испуганный Малай. – Командир, поди. А я чуть не хлопнул. Курки поднял.
– Все равно не попал бы с перепугу, – отозвался Хан. – Федор, дай-ка иоду.
Раненый лежал без сознания. Хан ловко перевязал ногу, поудобнее уложил его и сам сел рядом, внимательно прислушиваясь к вновь начавшейся далекой стрельбе.
– Не то в Киалах садят, не то в Шады-Казыке? – спросил Малай.
– В Киалах, – уверенно ответил Хан. – Из Шады-Казыка не услышишь.
Раненый глухо застонал.
– Эх, и больно, поди – сострадательно сказал Федор.
– А ты что думаешь, – сухо хихикнул Малай, – сладко, что ли…
– Как он сюда влип? – вслух подумал Хан.
– Я говорю – командир, – ответил Малай.
– Наверно командир. Федя, посмотри, есть что ли нашивки-то на шинели.
– Есть, – ответил Федор и, порывшись в шинели, добавил:
– В кармане есть что-то…
– А ну, подай, – распорядился Хан. Федор подал большой черный бумажник. Хан вытряхнул его на стол. Кучку червонцев он пересчитал и, пронзительно посмотрев на покрасневшего Малая, спрятал обратно. Развернув четвертушку бумаги, он подал ее Федору:
– Ты, Федя, грамотный.
Федор наклонился к лампе и, с трудом разбирая полузабытые уже буквы.
– «Товарищу, храброму командиру В. Веревкину, от курбаши[20]20
Курбаши – военачальник, полководец.
[Закрыть]) Рахман-кула. Ответное письмо.С великой радостью прочитал я ваше письмо, где вы пишете, что штаб поручил вам вести со мной мирные переговоры. Я давно хочу помириться с Советской властью, но до сих пор боялся и не знал, как это сделать. Я готов сдаться, при условии, что мне и моим джигитам будет обещана полная неприкосновенность.
Встречу для окончательных переговоров назначаю в кишлаке Арават, 5-го июня, в два часа дня. Я явлюсь с пятью джигитами, оставив отряд неподалеку, как предлагаю сделать и вам. В случае, если вы согласитесь на предложенные условия, сдача состоится там же.
«Рахманкул, курбаши, печать приложил».
Печать была широкая, большая, и как змеи переплелись на ней мусульманские буквы.
– Непонятно, чегой-то, – сказал Федор. – Выходит – на завтра встреча то у них.
– Смутно, – согласился Хан. – Ну, очнется – расспросим. А сейчас ты, Малай, иди на караул. Федор, смени Малая. А я – под утро.
Когда на следующий день стали пить чай, Хан, посмотрев в сундучек, где хранились лепешки, сказал:
– Лепешек-то нет ведь, ребята. Малай, придется тебе итти.
– Зачем итти, – перебил его Федор, – когда конь есть. Крой Малай!..
– Я!.. Что это ты меня-то посылаешь? Сам иди!
