Текст книги ""Мир приключений-3". Компиляция. Книги 1-7 (СИ)"

Автор книги: Роберт Куллэ

Соавторы: Петр Гнедич,Д. Панков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 58 страниц)

ПЕРУАНСКИЕ НОВЕЛЛЫ

Гарсии Кальдерона

Перевод с испанского М. Димитриева

ЛУННАЯ БОГИНЯ

Инес де Сантиван, очаровательная жена владельца самой большой гациенды в Киллатамбо, торопливо крикнула мужу:

– Идем со мной, Мигуэль, идем со мной! Чудная… удивительная статуя!

В сопровождении своих пеонов[10]10
  Слуг-туземцев.


[Закрыть]) пошел за нею Мигуэль по длинным подземным ходам. Тусклый свет фонарей падал то тут, то там на стены, покрытые плесенью годов. В первый раз были они в этом, принадлежавшем к их владениям, старом укреплении индейцев, которое, бог знает почему, пощадили время и люди. В отдаленной части подземелья, к сложенным без цемента, как во времена инков, плитам стены была прислонена наполовину упавшая массивная серебряная статуя.

Индейцы – пеоны испуганно остановились и отказались итти дальше, когда взъерошенная сова с криком вынырнула из мрака. И к археологической драгоценности приблизились только Мигуэль Сантиван, его жена и метис[11]11
  Смесь туземца с белым.


[Закрыть]) управляющий.

Размерами не больше молодой индианки, улыбалась во мраке и одиночестве, растянув рот от одного безформенного уха до другого «Священная Мать Луны: охранительница древнего царства инков, супруга солнечного бога, множащая сладостные вечера и переполняющая бодростью сердца сторожевых собак».

_{Во мраке и одиночестве улыбалась серебряная «Священная Мать Луны»…}

– Взгляни-ка на ее глаза, Мигу-Эль! – сказала мужу восхищенная Инес.

Это были два вставленные в серебро глазных отверстий редкие по красоте прозрачные зеленые смарагды. В какой отдаленной эпохе пытались поклонники лунной богини создать этот символ тихой благости и нежной грезы из девственного металла их гор и камня, который они называют «Roomer umina».

Индейцы без сомнения знали это по устному преданию, но они стояли молча, держа в руках свои широкополые шляпы и отворачивая глаза, потому что не хорошо смотреть в лицо божеству. Наконец, старший из них приблизился к хозяину и заговорил покорным, умильным голосом, как нужно говорить в серьезные моменты, чтобы поработить волю белолицего:

– Таита, Мать Луна здесь оставаться. Всегда, всегда!

По его торжественному и многозначительному тону Мигуэль Сантиван заключил, что с тех времен, как одетые в железо испанцы покорили обезоруженный народ, никто не делал попыток извлечь лунную богиню из ее подземелья.

Да, и сегодня тоже не следовало нарушать покоя этого божества былых дней!

Но для феодала из наших гор, который верит только в силу своего револьвера и в догматы святой церкви, трудно считаться с суевериями этих дикарей, которые, злоупотребляя доверчивостью миссионеров, все еще приносят Солнцу и Луне жертвы и молитвы, как делали это и тысячу лет тому назад. И владелец Киллатамбо резким голосом приказал своим людям немедля взять чудесную находку и перенести ее в барский дом.

Чтобы дать такое приказание, белый человек должен очень плохо знать горы Перу и быть очень молодым. Индейцы не выказывали послушания. И только когда кнут повторил на их спинах приказание, ре шились они дать объяснение, что ламы не выдержат такой тяжести и что узкая извилистая тропинка, высеченная в скале и опускающаяся от крепости в долину, не шире, чем плечи среднего человека.

Долго совещался дон Мигуэль со своей женой у выхода из подземелья, пока управляющий не нашел разрешения вопроса: носилки, на которых понесут статую точно так, как носят во время процессий святую деву. Он распорядится, чтобы сегодня же вечером сделали из стволов хлебного дерева эти носилки! Он мог одно временно попросить и священника выйти с крестом со святой водой. Лучше всего было бы устроить торжественную процессию с девой Марией и всем ритуалом больших праздников.

Он сделал последнее предложение очень серьезно, под влиянием того страха, который в моей стране так часто испытывают перед изображениями божества. Еще со времен конквистадоров проповедуют миссионеры, что эти статуи сверженных богов являются орудиями дьявола.

Даже сами индейцы приняли этот план с мрачной радостью. Их примитивный мозг уже целые столетия смешивал Мадонну с Матерью Луной и никто не мог бы сказать, которое из этих изображений женщин возьмет перевес в их боязливой детской вере. Кроме того, процессия означала для них три дня бездельничанья, танцев и восхитительного опьянения празднеств.

На следующее утро принесли на верх носилки и одновременно вынесли из церкви к подножью горы деву Марию. Чтобы обратить в бегство силы ада, все тело серебряной статуи было облиго святой водой, и так как статуя была раздета, то богобоязненная индианка сшила ей из старого понхо[12]12
  Плащ туземцев.


[Закрыть]) красную юбочку. Но три дня превратились в пять, и никогда даже при самых знаменитых похоронах не танцована и не пила так много вся долина. Индейцы, казалось, не думали больше про священное изображение своей лунной богини. И все же, – они это знали, – она была покровительницей долины и всей перуанской земли, стирала страшные пятна злой болезни, заставляла пышную шерсть расти на спинах лам, стояла у ложа родильниц и усмиряла ледяной, бурный ветер, когда он хотел потушить звезды своими гигантскими совиными крыльями.

Не истекло и недели, как пришлось принести в больницу при поместье десять индейцев, носильщиков серебряной статуи. Странная болезнь!

Плащ туземцев. Они проводили часы за часами в меланхолических мечтаниях, неподвижные, улыбающиеся, точно принявшие камико, волшебный напиток. Для их хозяина не было сомнений в том, что болезнь его индейцев притворна и что лучше всего ее изгнать в массе. Но все же он из осторожности предписывал им дозы хинина, которых было бы достаточно, чтобы победить любую лихорадку. Но индейцы продолжали, несмотря на это, дрожать всем телом и скоро позвали священника, так как, невидимому, приближался конец.

Вечером пришла закутанная в сиреневый понхо древняя старуха-индианка, когда-то служившая у умершей матери дона Мигуэля, и попросила, чтобы ее допустили поговорить с сенорой Инес.

– Гуай! Маленькая, белая голубка! Ты приказывать, они уносить. Тогда все здорово, – всхлипывала она на ломаном испанском языке.

Она уставилась неподвижным взглядом на молодую госпожу, потом опустилась на колени, чтобы поцеловать рубец ее платья.

– Убирайся вон, надоедливое существо! – раздался в это время рассерженный голос дона Мигуэля, услыхавшего ее причитания. – Инес, я, ведь, очень просил тебя держаться подальше и не принимать этих людей.

_{– Убирайся вон, надоедливое существо!}

Несколько секунд спустя, он слегка побледнел и спросил, удивленно раскрыв глаза:

– Кто – же порвал тебе платье? Нет сомнения, что это какое – нибудь колдовство старухи.

_____

Около полуночи, когда самый мирный месяц стоял над старой крепостью, тишину ночи прорезал нечеловеческий крик. В то же время раздался голос, в котором звучал ужас:

– Сейчас же привести доктора! Галлопом!

Мигуэль Сантиван нашел жену, лежащей в кровати без чувств. Она была усыплена каким-то сильным наркотическим средством и лежала в свете полной луны, свободно лившемся в широко раскрытые окна. В руках она держала два чудесных смарагда. Когда ее, наконец, удалось привести в чувство, оказалось, что она слепа.

Стала ли она жертвой недоброй, вредоносной ночной росы?

Странно только, что в ту же ночь исчезла серебряная статуя! Втихомолку шептали, что индейцы, издеваясь над жадностью белолицых, оставили им оба великолепных смарагда их лунной богини, – ей же, скрытой в новой пещере в Андах, вставили два живых глаза.

ШАГИ МЕРТВЫХ

Его нежно любимая жена умерла так внезапно, что Гонзало Авендано был мучительно потрясен и удивленно поднял голову, когда его индейцы начали свое жалобное пение. Разве они не помешают сну молодой госпожи? Грустно, почтительно указал старик с трясущейся головой, – считавшийся со времени деда дона Гонзалоса колдуном гациенды, – на ламу, которую нахлестывали кнутом. Индейцы били животное, чтобы оно унесло на покрытые снегом высоты Андов, привязанные к спине сиреневым шнуром платья покойной. Только так освободится она от грехов, только так избегнут оставшиеся в живых злой болезни глаз.

Точно просыпаясь от сна, рассерженно приказал дон Гонзало вернуть людей с животным. Было слишком поздно. Красивая дама уже карабкалась по крутой горной тропе. Тогда сеньор Авендано прогнал хлыстом своих слуг и остался один с покойницей, лицо которой принимало все большую восковую прозрачность.

Несколько часов спустя, пришли плакальщицы гациенды, чтобы, по обычаю страны, надеть на Инес монашеское одеяние третьей степени. Потом они положили труп на возвышение в большой гостиной, покрыли его сверкающими, белоснежными туберозами, но поставили рядом с ней маисовые лепешки, сочные плоды и полные маисового вина кувшины, чтобы умершая могла бы подкрепиться, проснувшись в другой жизни. Дон Гонзало не имел больше сил противиться этому варварскому суеверию.

_{Труп лежал на возвышении, в монашеском одеянии 3-й степени. Индианки ставили маисовые лепешки, плоды и кувшины с вином для будущей жизни покойной.}　

Кто знает? Может быть, Инес была бы спасена, если бы он воспользовался травами и питьем, которые предложил ему старик в последнюю минуту.

G раздражающей медленностью заканчивали индианки свои похоронные обряды. Опрысканный сначала водкой из сахарного тростника паркет посыпали они теперь тонкой маисовой мукой, а сверху тонким слоем пепла.

– Чтобы ты увидел, вернулась ли маленькая госпожа! – пробормотала одна из женщин, говорившая немного поиспански, и указала на пол.

Сомнения проснулись в сердце дона Гонзалоса. Так это, может быть, правда, что души возвращаются? Все индейцы уверяют, что это так, и старики, самые старые люди, рассказывали бесчисленные истории про отчетливые отпечатки шагов в пепле у ложа смерти. И почему бы нет?.. Он помог индианкам закончить их странные обряды, сам запер окна и двери. Потом, по огромному корридору старого барского дома времен испанской колонизации прошел в свой кабинет, где хотел провести ночь. Его индейцы уверяли, что души умерших ничем не должны быть потревожены во время своего возвращения.

Ужасная ночь – слезы и вздохи! Пролетающие совы или шуршание крыльев кондоров на мгновение вызывали фантастические галлюцинации. К 5 часам утра он уже не мог больше выносить этой муки. Он осторожно пробрался в гостиную, остановился на пороге.

– Боже мой!.. – стон вырвался из его груди. На пепле были видны отчетливые следы. Но это не были отпечатки человеческих ног и не звездообразный след птичьей лапы. Вернее уже – следы ламы.

Ледяная дрожь пробегала по спине дона Гонзалоса. Он диким движением дернул звонок, чтобы позвать слуг. Они торопливо сбегались, пьяные от сна, дрожащие от холода, кутаясь в длинные понхо. Но никто из них ничего не слышал. Нет сомнения, старый колдун и провидец хотел скрыть улыбку, низко склоняясь над следами. Это была та наводящая страх, коварная улыбка, которую высекали на своих священных изображениях удивительные художники царства инков. Еще стоя на коленях, он поднял на господина пустой взгляд и поклялся, что никто тут на земле не может сказать с достоверностью, как скитаются души. Большею частью, они оставляют совсем легкие следы, как птицы. Но кто может это сказать? Кто может знать?

_{На пепле были видны отчетливые следы. Старый колдун хотел скрыть улыбку, наводящую страх…}

Взгляд дон Гонзало Авендано скользил по мрачным, загадочным лицам индейцев. Он был уже во власти суеверий и ему пришла в голову мысль. Он спокойным голосом приказал продолжать стрижку овец: похороны состоятся только на следующий день. А когда наступила ночь, он спрятался в длинном корридоре за фигурой рыцаря в доспехах.

Руки его дрожали. Смутная надежда медленно поднималась в нем, как поднимался на небе кровавый месяц, окрашивавший белый пепел в красный цвет. Он прождал два часа, прождал еще три часа, дрожа как в лихорадке и придерживая руками челюсти, чтобы не было слышно, как стучали его зубы. Какое неслыханное утешение, какую никогда не изведанную нежность принесет ему душа его Инес!

Ровно в 5 часов, увидел он, как нечто показалось в корридоре. Приблизилась лама, остановилась, простояла неподвижно секунды и потом быстро направилась к открытой двери гостиной.

– Инес! – прохрипел дон Гонзало в безграничной тоске. Животное отскочило назад, промчалось вдоль по корридору и хотело перепрыгнуть через перила в сад. Авендано инстинктивно выхватил револьвер и огонь выстрела блеснул пять раз.

Последний луч бледного месяца освещал труп фантастического животного, к которому подошел бледный, как мертвец, Гонзало. Под шкурой, с лицом в пустой голове ламы, все еще судорожно схватив руками ноги животного, лежал молодой владелец соседней гациенды, Мигуэль Флорес, прославленный местный Дон-Жуан.

– Не предаваясь отчаянию, – добрый сын Сьеры! – с усилием протащил сенор Гонзало Авендано труп к катафалку умершей. Потом принес одну из больших четырехугольных жестянок с керосином, облил им все – и монашеское одеяние третьей степени, и пепел на паркете, вылил из сосудов маисовое вино и наполнил их керосином.

И индейцы, из которых ни один не спал в эту ночь, увидели с соседней горы, где перуанская флейта звучала мелодией неутешной тоски, – объятые ужасом увидели, как сгорел дом, в который вернулись души.

…………………..

МЕКСИКАНСКИЙ РОБИН ГУД

Рассказ Тома Джиля

Иллюстрации Л. Ф. Вильфорда

Перевод Н. Мохначева

– Охотитесь, черномазые черти, охотитесь? Желаю вам удачи!

Человек остановил свою изнуренную лошадь в расщелине скалы и оглянулся назад. Внизу, под скалой, несла свои воды Рио-Гранде. Спокойная и внушительная, она извивалась мутной дорогой, точно понимая, что тут по крайней мере она должна поддерживать достоинство, приличествующее международной границе[13]13
  Примеч. перев. Рио-Гранде является естественной границей между Мексикой и С. А. Соединенными Штатами.


[Закрыть]).

До всадника, скрывшегося в ущелье, донеслись неясные крики. Отряд наездников в сомбреро промчался внизу к берегу реки и остановился. Отдельные верховые засновали вверх и вниз по течению и снова присоединялись к отряду.

– Точно гончие, потерявшие след, – усмехнулся всадник среди скал. Казалось, он устал наблюдать за двигавшимся в отдалении отрядом. Он перевел взгляд на извивавшуюся к северу дорогу и закрыл от солнца рукой глаза. К реке рысью ехал по дороге новый отряд, во главе которого развевался значек.

– Кавалерия Соединенных Штатов. Великолепно, великолепно! – мужчина встал в стременах и низко раскланялся, сняв широкополую шляпу. – Меня сторожит полиция двух больших государств. Э^то слишком большая честь!

Он опустился на седло.

– Ах, вы, смешные насекомые!

Оба отряда внизу встретились, держали короткий совет, потом разъединились. Американцы направились к западу, мексиканцы – к востоку.

Они скоро исчезли из виду, пыль за ними улеглась и волны палящего зноя снова без помехи заколебались над неподвижным ликом пустыни.

Всадник в расщелине скалы как-будто разрешил какой-то затруднительный вопрос. Он помахал к северу рукой в перчатке.

– Родина моя, – обратился он с насмешливой торжественностью к безмолвной пустыне, – мне приходится проститься с тобой на некоторое время. Ты слишком нетерпима к слабостям человеческой плоти.

Он обернулся к опаленной зноем границе Мексики. Миля за милей раскидывалась песочная пустыня, пока не терялась на горизонте. Блеск ее ослеплял глаза. Всадник смочил языком распухшие губы.

Это все же лучше, чем цепкая рука закона! – Он хмуро ударил усталую лошадь.

Солнце, близкое теперь к зениту, направило всю свою космическую артиллерию против незащищенной фигуры всадника. Только ящерицам, казалось, приятен был этот ослепительный, безжалостный блеск. То тут, то там, на пыльной поверхности земли напрасно старались маленькие остров-ми зелени заявить о том, что пришла весна.

Всадник ехал дальше. В песчаной безнадежности вдруг показалось озеро, окруженное пальмами. Оно чаровало путника, звало к своим берегам и потом исчезло.

Человек рассмеялся:

– Покажи мне мираж полного народом кабака. Вот это будет дело!

Пустыня дремала под полуденным солнцем. Поглощаемый извечной огромностью мира, всадник казался незначительным, как муравей на дороге. Он держался высохшего русла и потирал рукой лоб, точно припоминал забытый урок.

– Высохшее русло, потом буйволовое пастбище, речка, и за ней деревня. Нет, не так. Речка-то будет, но где это он говорил, эта проклятая деревня?

Всадник вынул из кармана листок бумаги и карандаш, написал несколько слов и положил записку под камни на скале.

– Для вашего сведения, дон Торрито, – сказал он и постоял мгновение в нерешительности. Потом пожал плечами. – Все ваши святые не спасут вас, доя Торрито, если вы обманули меня.

Он продолжал путь. По берегам пересохшего русла стали появляться деревья и, час спустя, пустыня неохотно перешла в лесистую местность.

Солнце уже спустилось низко, когда звуки быстрой воды ободрили усталую лошадь. Вспухшая, темная от весенних горных потоков, река сердито мчалась между ограничивающими ее берегами. У воды человек сошел на землю.

– Как будто и невозможно заставить тебя переплыть эту реку, но… он вдруг оборвал свое обращение к лошади и два револьвера, висевшее у него сбоку, точно сами прыгнули ему в руки. С противоположного берега раздался крик ужаса. На воде что-то двигалось. Над желтыми водами реки поднялась стройная рука и снова исчезла. Человек напряженно смотрел и увидел, как вынырнула и скрылась в быстром течении голова с иссиня-черными волосами. Река попрежнему мчалась и крутилась.

Всадник вскочил на лошадь. Острые шпоры заставили животное броситься в воду, подняв брызги грязной пены. Лошадь ржала под напором течения, сносившего ее вниз. Снова, на этот раз ближе, показалась над водой голова. Шпоры впились в бока лошади. В третий раз появилась мокрая голова у самого плеча лошади. Всадник наклонился и вцепился пальцами в плывущие пряди волос. Поводья свободно упали на шею лошади, когда всадник поднял и положил поперек седла безжизненное тело. Минуту спустя лошадь выкарабкалась на противоположный берег и встала, вся мокрая и трепещущая.

На коленях мужчины лежало головой вниз стройное, обнаженное тело. Черные волосы спадали ниже стремени. Всадник заинтересованно перевернул на руках тело и откинул черные пряди с бледного, юного лица.

Глаза его остановились на двух округлостях грудей, едва заметно поднимавшихся и опускавшихся, и он тихонько свистнул:

– Свят, свят, – пробормотал он. – Девушка!

Соскользнув с седла, он положил ее на траву. Девушка чихнула, потом открыла глаза и удивленно огляделась.

– Где я? – тихим, едва внятным голосом, спросила она поиспански.

Человек улыбнулся.

– Это непременный вопрос при таких обстоятельствах, будь то в Америке или Шанхае, – и прибавил по-испански: вы – в безопасности, на берегу реки где-то в северной Мексике.

Минуту глаза девушки были пытливо устремлены на загорелое лицо мужчины, потом она опустила глаза и вдруг увидела свою наготу. Мужчине показалось, что она сразу свернулась в смешной коричневый клубок и вся закуталась в длинные черные волосы.

– Бог мой, – жалобно воскликнула девушка, – мое платье!

– Вот именно, я не решался упоминать об этом, – он рассмеялся, но, увидав, что у нее дрожат губы, торопливо спросил – где же ваше платье, сенорита?

Продолжая обнимать руками колени, она показала пальцем вверх по реке. Мужчина наклонился и, несмотря на то, что девушка отчаянно отбивалась, посадил ее минуту спустя возле двух белых частей одежды и ярко-красной ленты из волос. Потом улыбнулся и, отойдя в сторону, сел спиной к ней на землю.

Он рассеянно теребил редкую траву и за спиной его шуршала платьем, торопливо одеваясь, девушка. Минуту спустя, она крикнула «можно», и он обернулся и увидел, как она заплетала густую косу. Девушка улыбнулась ему глазами и губами. Улыбаясь ей в ответ, он спросил:

– Вы совсем оправились, сенорита?

_{Он рассеянно теребил редкую траву и за спиной　его шуршала платьем, торопливо одеваясь, девушка.}　

– Да, но если бы не вы, я была бы там… – Она вздрогнула и кивнула на мрачную воду. – Я вам очень благодарна.

– Вы говорите по-английски?

– Всего только два-три слова я знаю: «проклятие» и «виски», и еще несколько слов.

– Попросту говоря, самую необходимую часть нашего словаря?

Девушка была занята лентой и продолжала говорить:

– Я Бонита Вальдез. Я живу там вон, с матерью, она очень злая. – Она слегка кивнула головой к югу. – Отец умер или ушел от нас куда-то. Он был очень не хороший. Говорят, что он был разбойником, как Эль-Койот, только не таким могущественным и смелым.

– Эль-Койот? – спросил он.

– Да, он вне закона и скрывается где-то на границе. Вы же, наверно, слышали про него. У него целая шайка и никто не может его поймать, такой он ловкий. Ночью он в одном месте, а на заре совсем в другом. Он носит черную маску и ездит верхом на большой черной лошади стреляет… ах, замечательно стреляет! – Она восторженно замолчала.

– Как интересно, – пробормотал человек.

– Я купалась, когда приехал сенор, потом течением меня унесло, и я проснулась, когда сенор стоял возле меня, а я была раздета Это было очень плохо и мне стыдно.

Она надула красные губки, потом улыбнулась ему.

Она казалась ему очень желанной в эту минуту. Она улыбалась с самоуверенностью жизнерадостной юности.

Очень желанной… Человек смотрел на нее с откровенным восторгом, как коллекционер, отыскавший в пыльной лавченке драгоценную вазу. Ему она казалась прекраснее вазы. Потом он покачал головой. Жизнь в порыве вдохновения создала. это стройное тело и вдохнула в него пламя юности и способность любить. Но к чему все это? Чтобы со временем выйти замуж за грязного мексиканского крестьянина, наполнить мир такими же грязными мексиканцами и стать потом старой и безобразной…

Лошадь подняла голову и покосилась на разговаривавших. Девушка захлопала в ладоши:

– Ах, какая лошадь! И седло оправлено в серебро. Сколько оно должно было стоить!

Человек покачал головой.

– Оно стоило очень дешево. Нужно было всего несколько убедительных слов. Я приобрел эту лошадь сегодня на рассвете.

– Все-таки, – продолжала она, – вы должны быть очень богаты. Мой Педро говорит, что когда он будет богат, он подарит мне седло из серебра и золота. Это будет мое собственное седло. Но Педро очень бедный, он пасет овец дона Томаса Торрито, а по вечерам он приходит к нашей двери, играет на мандолине и поет.

– Я понимаю, – улыбнулся мужчина, вспоминая про незамысловатую любовь наивных, как дети, жителей пограничной полосы.

Она не поняла значения его слов.

– Педро говорит, – продолжала она, – что когда у него будет достаточно денег, чтобы купить свинью и двух овец, он попросит падре повенчать нас. Но это глупая болтовня, потому что я не люблю Педро.

Улыбка на губах человека исчезла. Он вопросительно взглянул на девушку и сказал:

– Простите меня, сенорита, я вас не понял.

Мужчина извинялся за свое ошибочное суждение, но внимание девушки было уже обращено на большой шрам, пересекавший его правую щеку.

– Какой смешной порез!

Он невольно провел рукой по щеке, потом отрывисто сказал:

– Да, очень забавный. Но где же эта деревня, в которой вы живете, сенорита? Вы говорили про дона Томаса Торрито, который живет там. Он толстый, смешной и важный человек?

– Да, он живет за деревней, в большой гациенде. Моя мать говорит, что он вызывает дьяволов и знает заговоры.

– Ваша почтенная мать без сомнения права. Но мне может быть понадобится попросить у него заговора.

Она широко раскрыла глаза, но он ничего не пояснил ей.

Спускался сумрак. Вспухшая река мрачно торопилась вперед. Зачарованные наступающей ночью, мужчина и девушка сидели молча. Потом девушка вскочила.

– Уже поздно! – Она торопливо перевязала черные волосы красной лентой. – Прощаться ли мне с большим сенором или мы еще встретимся?

Он медленно ответил, не отрывая глаз от лиловых далей пустыни:

– Мы еще встретимся.

Она убежала, махая ему на прощание.

_{Она убежала, махая ему на прощание…}

Он провел рукой по глазам.

– Она – юность, – сказал он себе, – а юность сама себе оправдание, каков бы ни был конец. Она – юность, весна мира, мимолетное мгновение любви…

_{– Она – юность, сказал он себе, – а юность сама себе оправдание…}

Он усмехнулся:

– Да, нет сомнения, что мы еще увидимся.

_____

Жизнь дона Боба, как его стали звать местные обитатели, была не лишена приятности в этой мексиканской деревне. Можно быть уверенным, что он снова и снова увидал Бониту. Потом длинные тихие дни, наступление весны и сознание безопасности и спокойствия тоже пришлись ему по вкусу. Он иронически посмеивался над собой, но ленивая, бездеятельная жизнь начинала все больше и больше очаровывать его.

Могущество этого очарования много зависило и от присутствия Бониты. Она откровенно полюбила его, как полюбила бы большую добрую собаку. Жизнь еще не нашла этого ребенка, и грезы ее не были омрачены опытом и горестями.

Но отношения Педро к большому белолицему человеку были гораздо сложнее. Правда, он обязан был этому человеку спасением жизни его Бониты. Правда, и ему, как и девушке, так интересно было сидеть и слушать рассказы этого человека про далекие страны и удивительные приключения, хотя Педро и понимал отлично, что он просто хочет удивить их, когда говорит про летающие машины, и поезда, бегущие под реками, и про дома в десять раз выше, чем высокое дерево. Несмотря на все очарование, исходившее от удивительного незнакомца, юноше не раз хотелось, чтобы дон Боб уехал из их мест.

Но Педро был покорен, когда дон Боб взял из рук мальчика мандолину и научил его простой гармонии струн. На глазах мексиканца выступили слезы, когда он нерешительно стал подражать движениям пальцев дона Боба и увидел, что сам может вызывать те же упоительно нежные звуки. Бонита захлопала в ладоши.

– Видишь, Педро, – воскликнула она восторженно, – я, ведь, говорила тебе, что дон Боб все знает.

Когда дон Боб ушел, Педро спросил Бониту:

– Долго ли здесь останется дон Боб?

– Кто это знает! – Бонита пожала плечами. – Я надеюсь, что долго, он такой хороший.

Бонита потрепала мальчика по щеке.

– Ты опять сердишься? Но я же тебе в сотый раз говорю, что не люблю его.

Педро поднес к губам ласкающую руку.

– Я не мог бы жить без тебя, Бонита. Скажи, что ты меня любишь.

– Но я не люблю ни одного из вас.

Она наклонилась, поцеловала его и побежала к своей хижине.

В ночь, когда дон Боб приехал в деревню, он отыскал дона Торрито и остался жить в его гациенде. После Этого Торрито отправлялся верхом в пустыню и никому не рассказывал о своих путешествиях. Бонита так и не узнала, получил ли дон Боб от него нужный ему заговор.

На вторую неделю своего пребывания дон Боб был представлен деревенскому священнику.

Когда они остались вдвоем, первым заговорил дон Боб.

– Иногда оправдывается обычная поговорка, что мир мал.

– Я часто думал о вас, сын мой, – сказал священник. – Я и боялся, и надеялся, что мы встретимся.

– Эль-Койот безопасен теперь, отец мой. – Дон Боб положил руку на плечо священника. – Мне как-то раз пришлось оказать вам незначительную услугу и поэтому я не хочу скрывать от вас, что разбойник пограничной области стал теперь покинутым всеми беглецом. Плохой политикой было захватывать в плен брата американского сенатора. В погоню были высланы из Эль-Пазо войска. – Дон Боб засмеялся. – Но если бы вы видели этого брата сенатора! Как позеленело его жирное лицо, когда он узнал, что он в руках у Эль-Койота!

– Но зачем же вы захватили его, сын мой?

– Он оскорбил жену одного из моих людей. Видите ли, он белый человек и брат сенатора, она же просто красивая мексиканка. Но мы не причинили ему никакого вреда. Мне уплатили за него две тысячи пезос и я отпустил его, скрепя сердце. Фу, что это было за отвратительное пресмыкающееся. – Дон Боб плюнул, потом лицо его повеселело. После Этого солдаты и мексиканская полиция стали очень деятельны. Весь мой отряд, вероятно, рассеян и, если бы не слово предупреждения и не быстрая лошадь, я изнывал бы теперь в тюрьме. Кроме вас никто не знает и не будет знать, что Эль-Койот здесь.

– А дон Торрито?

– Он только подозревает. С ним мне, быть может, придется иметь дело. Так вот, отец мой, когти Эль-Койота обрезаны и сам он очень устал от всего этого. На время с прежним покончено.

– А если покончено навсегда..?

– Ну, что же, имя мое будет тогда жить в пограничном краю.

– Но, ведь, люди будут вспоминать про Эль-Койота, как про разбойника, предводителя шайки, даже как про убийцу женщин.

Лицо человека залилось густой краской.

– Последнее будет ложью, – он делал усилие, чтобы овладеть собой.

Священник улыбнулся.

– Может быть. Я только знаю, что вы спасли мне однажды жизнь, рискуя собой. И за три дня, что мы провели вместе, я многому научился. Я узнал, что вы росли юношей, которого не удовлетворяла жизнь. Я узнал, что за вашей позой и дикими словами скрывалось сердце, тосковавшее по прекрасному.

– Я думал последнее время о семейной жизни, отец мой. Полагаю, что мать Бониты не будет в этом вопросе адамантом.

– Вы говорите о семейной жизни, – покачал головой старик, – но сладострастие имеет много имен.

– Это не сладострастие… не вполне. Может быть, я научу ее, что такое любовь.

– Брак! – Несколько торопливо произнесенных латинских слов и звонок колокольчика, – задумчиво продолжал священник. – А если это все удержит ее возле вас, то не прикажет ли ей когда-нибудь сердце уйти?

Медленно и задумчиво пошел дон Боб по пыльной дороге. Он направился к хижине, где жила Бонита.

Сидя у матери Бониты, тот, кого одни звали дон Боб, а другие – Эль-Койот, дружески слушал болтовню женщины.

– Тут, конечно, будет вопрос и о пезос, – говорила сенора Вальдез. – Бонита молода и очень красива. Бонита очень похожа на меня какой я была немного лет тому назад.

– Тут, уж, конечно, приходится верить вам на слово.

Она раздраженно повысила голос.

– Разве я так отвратительна, дон Боб?

– Что вы! Про вас можно сказать, что вы… вполне развились. В вас исполнились обещания юности.

Мать девушки снова подхватила золотую нить разговора.

– А как же на счет пезос? Ах, да, пезос. Мы и здесь вполне культурные люди, не правда ли, сенора Вальдез? Я думаю, что во многих нарядных гостиных такие же вдовы, как вы, имеющие красивых дочерей, так-же точно говорят о пезос, назначая цену за молодость.

– Как странно вы разговариваете, дон Боб!

– Я согласен с вами, что мы уклонились от сути разговора, А, ведь, мы говорили о покупке Бониты. Я, конечно, мог бы перекинуть ее через седло и увезти ее отсюда. Но я не стану этого делать. Вы получите этот мешочек с деньгами, сенора, а в день свадьбы еще такой же мешочек.

Коричневая рука впилась в деньги.

– Хорошо, – пробормотала сенора Вальдез, – а когда же свадьба?