Текст книги "Оборванная связь (СИ)"
Автор книги: Рина Рофи
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)
А теперь… теперь мне придётся сказать ему, что эта «сказка» – не прошлое. Это настоящее. И будущее. Что я не «иногда грущу». Я возвращаюсь. К себе. К своей силе. К своей природе. К памяти, которая не мёртвый груз, а живая, дышащая часть меня, требующая места.
«Прости, Дим, я выбрала свою старую жизнь».
Слова звучали в голове чудовищно жестоко и невероятно эгоистично. Как будто все эти годы были просто прихотью, игрой, а теперь надоело. Но это была неправда. Эти годы были спасением. Он был спасением. Тёплым, тихим портом в шторме, которого у меня не было.
Но порт – это не океан. И корабль, даже самый израненный, не должен вечно стоять у причала, если его починили и он снова может плыть. Даже если путь предстоит в бурные, незнакомые воды.
Как сказать это ему? Как объяснить, что моя благодарность и моя нежность к нему – настоящие, но они не могут быть фундаментом для его жизни? Что я украла у него пять лет, строя дом на песке, зная, что однажды придёт прилив? Яга права. Это была ложь. Медленная, тихая, но ложь.
Я представила его лицо. Не то, счастливое, когда он говорил о повышении. А другое – растерянное, потерянное, каким оно было тогда, после портала. И потом – снова, когда я скажу эти слова. В его глазах будет не просто боль. Будет предательство. Он поверил мне. Он построил для нас обоих мир, в который я больше не вписывалась.
Сердце сжалось от предчувствия этой боли. Не своей – его. Мне хотелось взять назад всё: и этот разговор с Ягиней, и решение лечиться, и даже ту первую встречу с Белетом. Просто остаться Машей. Удобной, тёмноволосой, немного грустной Машей, которая любит Диму и мечтает об ипотеке.
Но это было невозможно. Стену уже начали ломать. И через проломы уже сочился свет той, другой жизни. Заглушить его обратно значило снова похоронить себя заживо. На этот раз – сознательно. И это было бы большим предательством. Предательством перед той девушкой с золотыми кудрями, что когда-то так бесстрашно полюбила демона. И перед Белетом, чья память заслуживала большего, чем быть призраком в чужом браке.
Я повернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, пахнущую травами. Слёзы были горькими. За него. За нас. За тот маленький, хрупкий мир, который вот-вот разобьётся вдребезги. Но плакать нужно было тихо. Чтобы Ягиня не услышала и не сказала снова что-нибудь жёсткое и правдивое, от чего станет ещё больнее.
Глава 16
Два брата
Я появился на условленном месте – в выжженном кратере от древнего магического взрыва, где даже адский ветер выл по-особенному, заглушая любые посторонние звуки. Воздух здесь вечно дрожал от остаточной энергии, маскируя любые всплески магии. Идеально для тайной встречи.
Белет уже ждал. Он стоял спиной ко мне, глядя на багровую реку лавы внизу, но в его осанке не было привычной застывшей скорби. Он был напряжён, как тетива, каждое движение отточено и экономично. От него исходило едва сдерживаемое сияние силы – не демонстративное, а глухое, как рокот подземного толчка.
Я подошёл, и гравий скрипнул под сапогом. Он обернулся.
И я чуть не попятился. Не от угрозы. От перемены.
– Брат, – сказал я, не скрывая лёгкого изумления. – Да ты… ожил, я смотрю.
«Ожил» – было слабым словом. Он не просто вышел из тени. Он будто сбросил с себя двухсотлетний каменный саван. Лицо было тем же – резкие черты, бледная кожа. Но теперь в нём была жизнь. Суровая, сосредоточенная, заряженная холодной яростью, но жизнь. А глаза… Золотые глаза, которые все эти века были похожи на потухшие угли, теперь горели. Не тёплым огнём любви, каким горели когда-то при виде Марии. А холодным, неумолимым пламенем решимости. Они сверкнули на меня, оценивающе, за долю секунды сканируя на предмет ран, лжи, слабости.
– Я никогда не был мёртв, – отрезал он, и голос его был низким, вибрирующим от сдерживаемой мощи. – Меня просто… усыпили ложью. А ложь, как выясняется, имеет свойство рассыпаться. Что у Ягини?
Его вопрос был выстрелом. Прямым, без предисловий. Он не спрашивал, как я, что делал. Его интересовал только один объект во всём мироздании.
– Жива, – ответил я так же коротко. – В её доме. Под защитой леса и самой старухи. Выглядит… не важно. Она сама себя изувечила, Белет. Закупорила все каналы, выжгла силу. Ягиня сказала – «кощунство над самой собой». Сейчас её по кусочкам собирает.
Я видел, как его челюсть напряглась. В глазах пламя колыхнулось, стало жарче.
– Отец, – прошипел он одним словом, в котором была вся ненависть вселенной.
– Не только, – возразил я. – Она сама. От боли. Чтобы не чувствовать. Ягиня пробивает завалы, но это медленно. Очень.
– Она в безопасности? – его следующий вопрос прозвучал ещё резче.
– Пока да. Ягиня – крепкий орешек. И лес её слушается. Да и отец, похоже, пока не знает, где она. Или делает вид, что не знает.
Белет кивнул, переваривая информацию. Он снова повернулся к пропасти, сжав руки за спиной.
– Я нашёл кое-что в архивах, – сказал он после паузы. – Вырезанные страницы из журнала порталов за тот день. Отец открыл не один, а два портала. Один – якобы на Бастион. Второй… вел в нейтральную буферную зону на краю Мира Снов. Идеальное место, чтобы спрятать кого-то, не убивая. Или чтобы инсценировать смерть.
Он обернулся ко мне, и в его взгляде была ледяная ясность стратега.
– Он планировал это. Долго. И ему нужны были мы оба – живыми, но сломленными. Она – чтобы я был управляем. Я – чтобы у неё не было надежды искать помощи здесь. Разделяй и властвуй. Классика.
– Зачем? – вырвалось у меня. – Чтобы ты женился на какой-нибудь Баальской стерве и укрепил союз?
– Возможно. Или чтобы я стал идеальным, безэмоциональным орудием. Наследником без слабостей. А она… она была самой большой слабостью. – Он произнёс это с такой горечью, что стало ясно: он до сих пор винит себя.
– Что дальше? – спросил я.
– Дальше… мы продолжаем копать. Ищем того, кто резал страницы, кто готовил «тело». Ищем способ доказать ложь. А ты… – он посмотрел на меня, и в его взгляде впервые за эту встречу мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее благодарность. – Ты стережёшь её. Любой ценой. Если отец нащупает нить… ты должен быть быстрее. Увести её. Спрятать. Даже от Ягини, если придётся.
– Понял, – кивнул я. Это была не просьба. Это был приказ. И я был готов его выполнить. «Увести её». От мысли о том, чтобы снова видеть её испуганные глаза, сводило желудок. Но ради брата… и ради неё самой.
– И, Волот… – он снова стал ледяным и отстранённым. – Не позволяй себе… сближаться. Она не твоя. И не будет. Даже если я… даже если я не смогу.
Этот удар был низким и точным. Он знал меня лучше, чем я сам себя. Видел тот странный, защитный инстинкт, что проснулся во мне при виде её страдания.
– Не беспокойся, – пробурчал я, отводя взгляд. – У меня на неё других планов нет. Слишком много мороки.
Он не поверил. Но кивнул.
– Хорошо. Следующий контакт – через три дня. На том же канале. Если что-то случится – выходи на связь немедленно.
Он не стал прощаться. Просто сделал шаг назад, и пространство вокруг него исказилось, сгустившись в тёмную, беззвучную точку, которая тут же схлопнулась. Он исчез, как и появился – без помпы, эффективно.
Я остался один в кратере, под вой ветра, пахнущего пеплом. «Ожил». Да, ожил. И теперь этот оживший демон с холодным огнём в глазах был, пожалуй, опаснее того, прежнего, сгорбленного от горя. Потому что теперь у него была цель. И ничто – ни отец, ни целые миры – не должно было встать у него на пути.
А мне предстояло охранять его цель. Ту самую, что боялась даже моего взгляда. Ирония, блин, адская. Я плюнул в раскалённый гравий и направился прочь, чтобы снова раствориться в тенях на границе её нового, хрупкого мира.
Я стоял в кратере ещё несколько мгновений после ухода Белета, впитывая его последние слова. «Кто готовил тело?» Этот вопрос висел в воздухе, ядовитый и неотступный. Фальшивка должна была быть безупречной. Достаточно убедительной, чтобы обмануть не только глаза, но и, как мы теперь знали, ощущения. Чтобы Белет поверил в разрыв связи. Это требовало не просто иллюзиониста. Это требовало мастера высочайшего уровня. Некроманта? Или, что более вероятно, специалиста по живой иллюзии, по работе с самой тканью реальности и восприятия.
В памяти всплыло одно имя. Одно, от которого даже у меня, видавшего всякое, по спине пробежал холодок. Имя, которое не произносили вслух без крайней нужды. Оно приходило на ум сразу, но я отгонял его, потому что сама мысль о причастности этого существа к интригам отца делала ситуацию в тысячу раз опаснее.
Мал'кор.
Не демон. Не некромант в привычном смысле. Древняя сущность, порождение самой первобытной Тени, что существовала ещё до разделения миров. Его называли Плетальщиком Реальности, Скульптором Забвения. Он не воскрешал мёртвых – он создавал совершенные, наделённые нужными свойствами копии из тьмы, пепла и чужих воспоминаний. Его творения были настолько реальны, что могли обмануть даже богов. Говорили, он брался за работу только за непомерную плату – не золотом или душами, а фрагментами уникальных реальностей, редкими эмоциями или… исполнением одного, непредсказуемого желания в будущем.
Если отец нанял Мал'кора… это означало, что он был готов заплатить любую цену. И что фальшивка была не просто куклой. Она могла нести в себе отголоски истинной сущности Марии – достаточно, чтобы на мгновение обмануть даже чувство Белета. А потом – рассыпаться в прах, оставив после себя лишь леденящую пустоту разрыва, которую отец, возможно, усилил своим вмешательством.
Мысль была чудовищной. Мал'кор не был союзником. Он был стихийным бедствием в облике разумного существа. Его привлечение означало, что Артамаэль не просто хотел контролировать сына. Он играл с силами, которые могли выйти из-под контроля и поглотить всех. Включая его самого.
Мне нужно было проверить эту догадку. Но как подступиться к Мал'кору? Он обитал в Бездонных Лабиринтах, на краю небытия, куда не ступала нога даже самых отчаянных демонов. И он не терпел непрошеных гостей.
Я выругался сквозь зубы, развернулся и пошёл прочь от кратера. Сначала – к своим источникам в Нижнем Городе. К тем, кто торгует сплетнями и тёмными знаниями. Нужно было узнать, не было ли слухов о том, что Артамаэль в последние века обращался к Плетальщику. Любая зацепка, даже самая тонкая. А потом… потом, возможно, придётся рискнуть. Потому если это правда, то Мария в опасности не только от отца. Сам факт её существования, её подлинная душа, могли быть тем самым «непредсказуемым желанием», которое Мал'кор заложил в свою цену. И кто знает, когда и как он решит это желание исполнить.
Мысль пронзила сознание, как ледяная стрела, выбив воздух из лёгких. Я замер посреди выжженного кратера, не чувствуя ни адского жара, ни воя ветра.
Плата.
Артамаэль, мой отец, хладнокровный стратег, всегда платил тем, что ему не принадлежало. Чужими жизнями, чужими душами. Но эта работа… создать две безупречные фальшивки, способные обмануть сына-князя и саму ткань связи пары… это была работа невероятной сложности. Цена должна была быть соответствующей.
Что у отца было такого, что могло заинтересовать Мал'кора? Не власть, не территории. У Плетальщика Реальности всего этого в избытке.
А что, если платой был не предмет, а… событие? Уникальное. Сильное. Насыщенное болью и крахом надежд.
И тут всё встало на свои места с чудовищной, беззвучной ясностью.
Сначала – смерть их ребёнка. Непредвиденная, трагическая, но настоящая. Удар, сокрушивший их обоих. Боль, которую невозможно подделать.
А потом, спустя совсем немного времени – иллюзия смерти Марии. И Белета. Двойной удар, нанесённый по ещё незажившей ране. Убедительный именно потому, что боль от первой потери была свежа и реальна.
Чёрт.
Платой Мал'кору был не просто «их ребёнок» как абстракция. Платой была сама эта последовательность трагедий. Чистая, концентрированная драма крушения любви, семьи, будущего. Отец подарил Плетальщику это событие – во всей его эмоциональной полноте – как материал, как вдохновение, как плату за услугу. «Вот, смотри, какая красивая, симметричная катастрофа. Сначала настоящее горе. Потом – иллюзия, делающая его абсолютным. Возьми это. Используй. Сотвори для меня ложь, достойную такой правды».
От этой мысли стало физически тошно. Это было извращённо гениально. И абсолютно в духе Артамаэля. Он не просто убивал. Он использовал. Даже горе собственного сына и его жены было для него лишь валютой, разменной монетой в большой игре.
И Мал'кор, существо, ценящее именно такие изощрённые паттерны страдания, мог согласиться. Он мог вплести отголоски той настоящей боли в свои фальшивки, сделав их неотличимыми. А может, и не просто отголоски… Может, он привязал свою иллюзию к этой реальной трагедии, сделав её якорем.
Значит, теперь, когда ложь трещит… эта привязка могла вести себя непредсказуемо. Боль от потери ребёнка, которая всегда была в Марии, могла теперь резонировать с остатками магии Мал'кора. Могла усиливаться. Искажаться. Или наоборот – стать ключом к разгадке.
Мне нужно было срочно поговорить с Белетом. Но не по каналу. Лично. И осторожно, чтобы не добить его этой догадкой. И… Боже, Мария. Она только начала прикасаться к той боли. Что, если прикосновение Ягининой силы к её завалам разбудит не только её собственную силу, но и этот вплетённый, чужеродный отклик?
Я выругался, уже не сдерживаясь, и рванул с места. Нужно было двигаться. Быстрее. К своим информаторам – проверить догадку о сделке. А потом… потом, возможно, к Ягине. Предупредить. Чтобы она была готова к тому, что в ранах Марии может быть не только её собственная скорбь, но и отравленный след древней, бездушной магии.
Глава 17
Важный шаг
Два дня. Два дня ежедневных, по нарастающей, сеансов с Ягиней. Она не давала мне опомниться. Утром – «заход» на пятнадцать, потом на двадцать секунд. Вечером – ещё один. Между ними – странные, горькие отвары, которые заставляли потеть и дремать, простые работы по дому (подметание двора, переборка сушёных грибов) и тишина. Тишина, в которой я училась слушать новый шум внутри себя.
Это уже не была глухая стена. Это было поле боя. Разрушенные укрепления, обломки завалов, свежие, саднящие проломы. И сквозь них – слабые, но неоспоримые токи. Сначала просто ощущение движения, потом – проблески цвета за закрытыми глазами, потом – отдалённые, искажённые эхо чувств. Не конкретных воспоминаний. Просто… чувств. Вспышка безудержной радости (его смех?). Глухая, всепоглощающая тоска (пустая колыбель?). Острый, чистый восторг (первый поцелуй на фестивале?).
Я была измождена, как после долгой, изнурительной болезни. Каждый мускул ныл, голова была тяжёлой, но сознание – непривычно ясным. Я лежала на лавке после утреннего сеанса, просто глядя, как пылинки танцуют в луче солнца из окна, когда услышала звук мотора.
Сердце ёкнуло, узнав звук его машины. Дима. Он сказал, что постарается вырваться.
Ягиня, стоявшая у стола, насторожилась, как старый сторожевой пёс.
– Человек твой? – бросила она, не оборачиваясь.
– Да, – прошептала я, с трудом приподнимаясь. Голова закружилась.
– Ну, встречай. А я… я пойду в лес, кореньев накопаю. – Она быстрым движением накинула платок и взяла корзинку. На пороге обернулась, её взгляд был предостерегающим. – Помни, о чём говорили. Не лги. Но и не рви сгоряча. Чувствуй.
Она вышла, хлопнув дверью, как раз в тот момент, когда на крыльцо поднялись шаги.
Дверь открылась, и в неё вписался Дим. Он привёз с собой целый пакет продуктов, лицо его сияло от радости видеть меня, но улыбка сползла с его губ, когда он меня разглядел.
– Маш? Боже, что с тобой? – Он бросил пакет на стол и подбежал ко мне. – Ты… ты как будто гриппом переболела тяжелейшим. Или… – его взгляд упал на мои волосы, уже отросшие на пару сантиметров, и на пробивающийся у корней золотистый оттенок. – Ты… краску смыла?
Я попыталась улыбнуться, но получилось жалко.
– Привет. Да, немного… не в себе. Помогала тут, устала.
Он сел рядом, взял мою руку. Его ладонь была тёплой, живой, такой знакомой. И такой чужой в этой избушке, пахнущей магией и древностью.
– Ты точно помогала бабушке? – спросил он тихо, изучая моё лицо. – У тебя вид… будто тебя через мясорубку прокрутили. Может, к врачу? Или… это опять «то»?
В его глазах читалась забота, но и усталое, знакомое беспокойство. Беспокойство человека, который любит, но не понимает и уже устал от этой непонятности.
В этот момент, глядя в его глаза, чувствуя его руку в своей, я поняла, что Ягиня права. Нельзя больше. Нельзя тянуть. Это нечестно. По отношению к нему. И по отношению к той женщине, которой я медленно, мучительно, становлюсь.
Я глубоко вздохнула, вытащила свою руку из его.
– Дим, – начала я, и голос прозвучал хрипло, но твёрже, чем я ожидала. – Нам нужно поговорить.
– Маш, у тебя рак? Я… Я буду до конца! С тобой!
Он схватил мою руку снова, крепче, будто боясь, что я вот-вот испарюсь. Его глаза, всегда такие ясные и уверенные, теперь были полны паники, которую он пытался задавить решимостью. «Рак». В его мире, в мире машин, ипотек и человеческих болезней, это было самое страшное объяснение моему виду. И он тут же сказал, что будет со мной «до конца». Без колебаний.
Сердце разрывалось на части. От его преданности. От моей лжи. От невозможности всего этого.
– Нет, Дим, – выдохнула я, и голос снова дрогнул. – Не рак. Не… не в том смысле.
Я отняла руку, встала, чтобы отойти на шаг, создать хоть какую-то дистанцию. Мне нужен был воздух. Но воздух здесь был другим. Он был наполнен гулом разломов, которые он не слышал, и запахом трав, которые он не узнавал.
– Это… это проще и сложнее, чем болезнь, – начала я, глядя куда-то мимо него, в стену, за которой чувствовалось биение иного мира. – Ты помнишь, я рассказывала тебе… про мужа. Про то, кем я была.
Он кивнул, напрягшись. Его лицо стало осторожным, как у человека, готовящегося выслушать тяжёлую, но знакомую историю.
– Да, помню. Демон. Ты сбежала. Я… я принял это.
– Ты принял историю, Дим, – поправила я тихо. – Как сказку. Как страшную сказку из моего прошлого. Но она… она не прошлое.
Я обернулась к нему, заставляя себя встретиться с его взглядом.
– Она – я. Не та часть, которая любит тебя и хочет с тобой тихой жизни. Другая. Та, что связана с другими мирами. С другой силой. Та, чьё сердце разбито не просто потерей, а… магией, вещами, которые ты даже не можешь представить.
Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах идёт борьба. Рациональный ум отказывался понимать, но любящее сердце чувствовало, что это правда. Горькая, неудобоваримая правда.
– И что теперь? – спросил он, и голос его был плоским. – Ты… ты возвращаешься туда? К нему? Он же мёртв!
– Он мёртв, – согласилась я, и это была пока ещё правда. Или то, во что я верила. – Но я – жива. И та жизнь, которую я пыталась построить здесь, с тобой… она была попыткой скрыться. От себя. От этой боли. От этой… силы. Я думала, что смогу её задавить, забыть. Сделать из себя обычную женщину.
Я сделала шаг к нему, но не для того, чтобы обнять. Чтобы он видел моё лицо, мои глаза, в которых, возможно, уже плескались отблески того, другого света.
– Но не получается, Дим. Она во мне. И сейчас… сейчас я пытаюсь не убежать от неё, а… разобраться. Принять. Вылечить ту рану, из-за которой я бежала. И этот процесс… он тяжёлый. Он меняет меня. Возвращает ту, кем я была. Частично.
Он молчал. Дышал тяжело.
– Так что… ты уходишь? – наконец выдавил он.
– Я не знаю, куда я иду, – честно призналась я. – Но я знаю, что не могу больше тянуть тебя за собой. В этот… хаос. В мир, где на тебя может смотреть демон на набережной, где бабушка по соседству может оказаться лесной ведьмой, а твоя девушка может валиться с ног не от гриппа, а от попыток заново собрать свою магическую душу. Это не твоя жизнь, Дим. Ты заслуживаешь простого счастья. С женщиной, которая будет с тобой на одной волне. Которая будет мечтать об ипотеке и детях, а не о стабилизации порталов.
Я сказала это, и каждое слово резало по живому. Но это были слова освобождения. Для него.
Он опустил голову, сжал кулаки. Когда поднял взгляд, в его глазах стояли слёзы.
– А наша любовь? Наши пять лет? Это что, была просто… анестезия?
– Нет, – резко ответила я, и мои собственные слёзы хлынули ручьём. – Это была любовь, Дим. Настоящая. Моя к тебе – благодарная, тёплая, искренняя. И твоя ко мне – чистая, сильная. Но это была любовь к той версии меня, которую я тебе показала. К Маше. А я… я не совсем она. И с каждым днем становлюсь ей всё меньше. И это будет только хуже. Для тебя.
Мы стояли друг напротив друга в тихой, старой избушке, и между нами росла стена. Не из гнева. Из правды. Горькой, неопровержимой правды.
– Я не хочу тебя терять, – прошептал он, и в его голосе была вся боль мира.
– А я не хочу тебя ломать, – ответила я. – И не хочу, чтобы ты однажды посмотрел на меня и увидел чудовище. Или просто… чужого человека. Пожалуйста. Пойми.
Он долго смотрел на меня, словно пытаясь найти в моих чертах ту знакомую Машу. А я смотрела на него, прощаясь в душе с тем тёплым, простым миром, который он олицетворял и понимала, что Ягиня была права. Чистая боль разлуки была лучше, чем гнилой покой лжи, которая рано или поздно всё равно убила бы нас обоих.
– Зачем ты так? – сказал он и голос его снова сорвался.
Я подошла к нему. Не для объятия, для близости, чтобы он видел мои глаза, мокрые, но ясные.
– Потому что я люблю тебя, Дим, – сказала я, и слова эти были горькими, как полынь, но абсолютно искренними. – Не так, как его. Иначе. Но люблю. И потому что люблю – я не могу дальше позволять тебе жить в иллюзии. Ты строишь дом на песке и я знаю, что этот песок вот-вот уйдёт из-под ног и дом рухнет, и придавит тебя. А я не хочу быть тем, кто его обрушит.
Я взяла его руку, ту самую, тёплую, сильную руку, которая столько раз обнимала меня, гладила по волосам.
– Ты заслуживаешь настоящего. Настоящего дома, на крепком фундаменте. Настоящей любви, без тёмных уголков и страшных тайн, которые нельзя рассказать. Ты заслуживаешь женщину, которая будет болеть с тобой за одну футбольную команду, с которой ты будешь спорить о выборе обоев, которая будет ждать тебя с работы не с разбитой душой и слезами, а с ужином и улыбкой. Простой, человеческой улыбкой.
Я сжала его пальцы.
– Это не я, Дим. Уже нет. Или… ещё нет. Возможно, никогда не будет. Я – другая. И путь у меня другой. Он страшный, он болезненный, он ведёт не к ипотеке, а куда-то в неизвестность. И тащить тебя за собой на этот путь… это было бы самым эгоистичным, что я могла бы сделать.
Он смотрел на наши сплетённые пальцы, потом поднял на меня взгляд. В его глазах бушевала буря: неверие, гнев, отчаяние, и где-то глубоко – понимание. То самое, которого я так боялась и на которое так надеялась.
– И всё? – прошептал он. – Пять лет… и просто «до свидания»? Без шанса? Без… без борьбы?
– Борьба была бы с тобой, Дим, – сказала я тихо. – С твоим миром. С твоим представлением обо мне. И в этой борьбе ты бы проиграл. Потому что бороться пришлось бы с правдой. А правда… она сильнее. Я пыталась бороться с ней 180 лет. И проиграла. Я не хочу, чтобы и ты проиграл.
Я отпустила его руку. Этот жест был окончательным. Разрывом.
– Уезжай. Пожалуйста. Забери свои вещи с дачи, когда захочешь. Ключ… оставь под ковриком. И… живи. Счастливо. Ищи свою настоящую любовь. Она где-то есть. Просто это – не я.
Он стоял ещё мгновение, словно не веря, что это конец. Потом медленно, будто состарившись за пять минут, кивнул. Развернулся и пошёл к двери. У порога остановился, не оборачиваясь.
– Я буду всегда любить тебя, Маша. Какой бы ты ни была.
– А я – тебя, – прошептала я ему в спину. – Просто… по-другому.
Дверь закрылась. Звук мотора, завёлся, удалился. И в наступившей тишине я осталась одна. Со своей болью, со своей правдой, с гулом разломов за стеной и со старой ведьмой в лесу, которая, наверное, слышала каждый наш шаг. И с чувством огромной, невыносимой потери, которая, как ни парадоксально, была единственным честным, что я смогла ему дать.
Слёзы хлынули, как только дверь захлопнулась за ним. Не истерично. Тихим, непрерывным потоком, который, казалось, никогда не иссякнет. Я стояла посреди комнаты, обхватив себя руками, и плакала. Не о себе. О нём. О его растерянных глазах, о его сломленной осанке, о том, как он сказал: «Я буду всегда любить тебя». Самые простые, самые честные слова, которые я слышала от него. И в ответ я оттолкнула его. Выбрала свою боль, своих демонов, свою непонятную, страшную правду.
Больно. Боже, как больно. Больно, что причинила боль.
Каждая слеза жгла лицо, как раскалённая игла вины. Я представила, как он едет сейчас по лесной дороге, один, с разбитым сердцем и разрушенным будущим. Как он будет возвращаться в нашу квартиру, где всё ещё пахнет мной, где на холодильнике наши смешные фотографии, где лежит синий галстук в полоску, который я искала для него утром всего пару дней назад. Он будет пытаться понять. И не сможет. Потому что правда, которую я ему открыла, была похожа не на ключ, а на молот, разбивающий его реальность вдребезги.
Я присела на пол, прислонившись спиной к печи, и рыдала, уткнувшись лицом в колени. Рыдала за все те улыбки, которые теперь станут для него воспоминанием-пыткой. За все его планы на машину и квартиру, которые теперь повиснут в воздухе, никому не нужные. За его любовь, такую простую и такую сильную, которую я не смогла удержать, потому что моя собственная натура оказалась сильнее.
«Зачем ты так?» – его вопрос эхом отдавался в голове.
Потому что иначе было бы хуже. Потому что однажды ты посмотрел бы на меня и увидел чужого. Потому что я устала лгать.
Но от этих рациональных доводов не становилось легче. От них лишь усиливалась та самая, животная боль вины за причинённое страдание. Я разрушила чужую жизнь. Ради своей. Это было эгоистично. И в то же время – единственный возможный путь.
Дверь скрипнула. Я не подняла головы. Знала, кто это.
Ягиня вошла, прошла мимо меня к столу, поставила корзинку с кореньями. Помолчала. Потом подошла и опустилась рядом на пол, не глядя на меня.
– Ну что, выплакала? – спросила она без особой нежности, но и без упрёка.
Я смогла лишь кивнуть, сдавленно всхлипывая.
– Тяжело. Знаю. Как ножом по живому. И ему сейчас не легче. Но лучше нож, чем яд, Мария. Яд – он тихо, медленно убивает, а от ножа рана хоть заживает. Со временем.
Она вздохнула.
– Теперь твоя боль – не только твоя. Ты поделилась. С ним. И это правильно. Боль нельзя носить в одиночку, она протухает. А так… так у тебя теперь есть ещё одна причина выкарабкиваться, чтобы не зря это всё было. Чтобы его боль не оказалась напрасной. Поняла?
Я снова кивнула, вытирая лицо рукавом. Её слова не утешали, но давали точку опоры. Да, это была моя вина. Но и моя ответственность. Теперь мне нужно было вылечиться, собраться, найти свой путь. Не только ради себя. Ради того, чтобы его жертва – его разбитое сердце – не ушло в пустоту. Чтобы из этой боли родилось что-то настоящее, а не просто ещё один слой пепла.
Ягиня встала, потянулась.
– Ладно, хватит реветь. Встань, умойся ледяной водой из колодца. И иди ко мне. Завтрак пропустили, так хоть обед будет. А потом… потом снова за работу. Силы твои ждут. И прошлое твоё – тоже.
Она ушла на кухню, а я медленно поднялась с пола. Ноги дрожали, глаза были опухшими, на душе – выжженное поле после битвы. Но слёзы, кажется, действительно выплакались до дна. Осталась только тяжёлая, сковывающая усталость и это новое, горькое знание: я причинила боль тому, кто меня любил. И теперь должна сделать всё, чтобы эта боль не была напрасной.
Я вышла во двор, к колодцу. Вода была ледяной, обжигающей. Я умылась, смывая следы слёз, соли, слабости. Вода стекала по лицу, смешиваясь с последними, уже холодными каплями. Я подняла голову, глядя на чистое, холодное небо над соснами. Где-то там ехал он. А здесь оставалась я. С разбитым сердцем, с виной, с грузом прошлого и сломанными каналами силы, но стоящая на ногах. Готовая к следующему шагу. Какой бы трудный он ни был.
Голос Ягини, обыденный и чуть ворчливый, выдернул меня из тягучего омута скорби. Она стояла на крыльце, суя мне в руки старую плетёную корзинку.
– Да, кстати, Маш. Сходи-ка в лес, раз такая раздолбанная. Помнишь хоть, как подберёзовики-то выглядят? Не перепутай с поганками, а то отравлюсь я на старости лет.
Её тон был таким… бытовым. Как будто только что не случилось ничего важного, как будто я не разбила чью-то жизнь. Эта нормальность была как глоток свежего воздуха после удушья.
– Да… помню, – прошептала я, машинально принимая корзину.
– Вот и набери мне. Только чур, далеко не ходи! Рядом броди, в той березняке за ручьём. Чуть что – кричи, услышу. Поняла?
Я кивнула и побрела по знакомой уже тропинке. Воздух в лесу был другим – чистым, хвойным, живительным. Шаги по мягкому мху, шелест листьев под ногами, щебет птиц – всё это постепенно вытесняло гул внутренней боли. Я искала подберёзовики автоматически, глаза скользили по земле, но мысли всё ещё возвращались к Диме, к его уходящей машине, к его последнему взгляду.
И тут я почувствовала. Не звук. Давление. Тот самый, знакомый холодок в затылке, ледяную тяжесть в воздухе, которая разлилась внезапно, как чернильная капля в воде. Я замерла, медленно подняла голову.
Он стоял вдалеке, метров за пятьдесят, на краю соснового бора. Не прятался. Просто стоял, прислонившись к стволу матёрой сосны, и смотрел. Его массивная фигура была почти неотличима от теней, но золотые глаза горели в полумраке под пологом хвои двумя немигающими точками. Он смотрел прямо на меня. Без угрозы. Без движения. Просто… наблюдал.
Сердце на мгновение замерло, но паники не было. Был холодный, трезвый ужас, смешанный с… чем-то ещё. С пониманием. Он здесь. Он здесь. Не на набережной в городе. В лесу Ягини. Значит, Ягиня знала. Значит, это была её воля – отпустить меня, но под присмотром. Его присмотром.
Мы смотрели друг на друга сквозь чащу, сквозь папоротники и стволы деревьев. Может, секунду. Может, минуту. Время словно застыло. Я видела, как он чуть склонил голову, будто изучая моё состояние. Видела ли он следы слёз? Видел ли эту новую, хрупкую пустоту в моих глазах после разрыва с Димой?
А потом он просто… растворился. Не развернулся, не ушёл. Просто его силуэт стал менее плотным, слился с тенью дерева, а золотые огни глаз медленно угасли, как догорающие угольки. И на его месте осталась лишь пустая сосна и тихий шелест ветра в ветвях.
Я стояла, не двигаясь, ещё какое-то время, чувствуя, как давление спадает. Он ушёл. Или просто стал невидимым. Но его присутствие, этот короткий, безмолвный контакт, оставил после себя странное ощущение. Не страх. Не облегчение. А… подтверждение. Подтверждение того, что прошлое – не призрак. Оно здесь. Оно дышит тем же лесным воздухом. И оно следит. Не как враг. Как… страж.
