Текст книги "Оборванная связь (СИ)"

Автор книги: Рина Рофи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 22
Тайна отца

Воздух здесь был густым от запаха гниющей магии, дешёвых наркотических испарений и вечного страха. Нижний город Ада – не место для наследного князя, но наследный князь Белиал был для этого мира призраком, холодной функцией, маской. Здесь же был я – сущность с горящими золотым огнём глазами и ледяной яростью в душе, раскалённой догадкой о цене, заплаченной за нашу с Марией мнимую смерть. Волот, копавшийся в самых гнилых углах Преисподней, вытащил на свет свидетеля– Банши. Не мифическая плакальщица, а информаторша. Та, что специализируется на сделках, где платят не золотом, а болью, потерями, разбитыми судьбами. Говорили, она была посредником в делах, слишком… эстетически изощрённых даже для демонов. Таких, где платой могла стать чистая агония от утраты нерождённого наследника.

Волот шёл впереди, его плечи, казалось, раздвигали саму вонючую тьму трущоб. Он излучал такую концентрацию готового к насилию бешенства, что даже местная шваль, обычно не брезгующая никакой добычей, шарахалась в стороны, забиваясь в щели. Я следовал в его кильватере, в плаще с капюшоном, но скрыть ауру князя – даже в таком виде – было невозможно. От меня исходил немой, давящий холод, от которого гасли блики на лужах какой-то едкой жидкости.

– Здесь, – проскрежетал Волот, сворачивая в лаз между двумя постройками, больше похожими на грудой сваленные черепа и ржавые пластины. В конце тупика мерцал тусклый, сиреневый отсвет – признак магии, не утробно-адской, а заёмной, стыдливо скрываемой. Чужеродной.

Дверь была не из материи, а из спрессованного шёпота и отчаяния. Она пульсировала, как открытая рана. Волот, не тратя времени на церемонии, ткнул в неё кулаком, обёрнутым полосой грубой кожи. Удар был беззвучным, но дверь сдалась с тихим, похожим на всхлип, хрустом.

Внутри пространство было вывернуто наизнанку. Казалось, мы стоим не в комнате, а внутри огромного, высохшего уха. Воздух дрожал от неслышимых глазу частот, от которых на зубах появлялся металлический привкус. На груде чего-то мягкого и бесформенного сидела… сущность. Её контуры плыли, как в мареве жара. Длинные пряди волос, цвета холодного пепла, скрывали лицо, в котором угадывались лишь глубокие впадины глаз и щель рта, всегда приоткрытая, будто в беззвучном, вечном крике. Банши.

– Кто… – её «голос» был не звуком. Это была вибрация, ввинчивающаяся прямо в кость, в мозг, в самое нутро, где таилась собственная, выстраданная боль. – Кто пришёл к старой плакальщице с такой… свежей раной? И с такой… старой, вымороженной яростью?

Её безликий «взгляд» скользнул по Волоту, полный презрительного узнавания буйного демона-солдата, а затем устремился на меня. И замер. Сиреневое мерцание вокруг неё дрогнуло.

– О-хо… – вибрация стала тоньше, почти музыкальной, но от этого не менее отвратительной. – Тень князя. Нет. Не тень. Сам князь. Но какой холодный. Какой… пустой от того, что было вынуто. И полный тем, что было вложено взамен.

Я сделал шаг вперёд, и холод от меня пополз по стенам этого уродливого логова, покрывая их инеем.

– «Гость А.», – произнёс я, и мои слова упали в дрожащую тишину комнаты, как камни в чёрную воду. – Архив некромантии. 180 лет назад. Ты была связной.

Банши затрепетала. Её форма заколебалась сильнее.

– Старые сделки… старые боли… Они записаны здесь, – её щель-рот пошевелилась, указывая на собственную грудь, вернее, на то, что её заменяло. – Но они дороги. Очень. Особенно те, что связаны с… сокровенными утратами. С тем, что даже у демонов отнимает дар речи.

– Назови имя того, кто пришёл к моему отцу, – голос мой был ровным, как лезвие. – Или я сам найду эту запись в твоей сущности. И это будет больнее, чем любая твоя сделка.

Волот рядом заурчал, сжимая кулаки, от которых пошла лёгкая волна жара, противостоящая моему холоду.

Банши издала звук, похожий на шипение кипящего масла.

– Вы не понимаете… Плата за ту информацию… она уже внесена. Часть её – с вами. Она в самой пустоте внутри вас, князь. В той боли, что вас согревала и жгла два века. Вы хотите вырвать страницу из книги, которую сами же и оплатили кровью своего чада?

От её слов я не дрогнул. Я позволил ярости, что клокотала во мне, выйти наружу не криком, а сконцентрированным, титаническим давлением. Воздух в логове затрещал, сиреневый свет померк, подавленный золотым сиянием моих глаз, в которых теперь бушевал не холодный, а настоящий, сжигающий всё на своём пути адский огонь.

– Назови. Имя. – прозвучало не как просьба, а как приказ, от которого задрожала сама ткань этого места.

Банши сжалась, её форма стала чётче от ужаса. Она поняла, что имеет дело не с горем, ищущим правды, а с силой, которая готова разорвать саму реальность, чтобы эту правду добыть.

– Мал'кор… – выдохнула она вибрацией, полной страха и… странного, извращённого почтения. – Плетальщик пришёл. Он… он взял право на скорбь. На её чистую, первозданную форму. На катастрофу Крови и Света… Вашу катастрофу, князь. Он выкупил боль от утраты вашего ребёнка. А потом… потом ему дали материал для работы. Для идеальной иллюзии.

Всё внутри меня застыло, превратившись в одну гигантскую, сверхновую точку ненависти. Подтверждение. Самое чёрное, самое немыслимое подтверждение. Отец не просто использовал наше горе. Он продал его. Продал самую нашу сокровенную боль древней сущности в обмен на… на что? На идеальную ложь о нашей смерти?

– Зачем? – этот вопрос вырвался из меня с шипением. – Зачем отцу это было нужно?

Банши забилась, её сияние стало прерывистым.

– Этого… этого я не знаю! Знаю только сделку! Плату!

Волот метнулся вперёд, но я поднял руку, останавливая его.

– Пусть уходит. Она сказала всё, что могла.

Мы стояли в опустевшем, быстро остывающем логове. Имя «Мал'кор» висело между нами, тяжёлое и ядовитое, как трупный яд.

– Брат… – начал Волот, но я перебил его, обернувшись к выходу. В глазах моих всё ещё горел тот самый, нечеловеческий огонь.

– Теперь мы знаем врага, – сказал я, и голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой мощи.

Мы вышли из трущоб, оставив за спиной зловонное дыхание Нижнего города. Молчание между нами было густым, как смог.

Волот, шагавший рядом, наконец не выдержал. Он бросил на меня взгляд, полный не привычной дерзости, а странной, почти растерянной озадаченности.

– Брат… этот цветок. Лунный Шёпот. Кот… – Он запнулся, подбирая слова. – Это… это ты?

Вопрос повис в воздухе. Я не замедлил шага, глядя прямо перед собой на багровые отсветы на базальтовой мостовой. Голос Банши всё ещё звучал в ушах, смешиваясь с памятью о её бледном лице в свете цветка.

– Да, – ответил я тихо, но чётко. Признание не требовало сил. Это был факт.

Волот замер на мгновение, потом догнал меня, и в его голосе прорвалось что-то вроде изумлённого уважения и тревоги.

– Чёрт возьми… А я думал, это лес дурит. Или Яга так… оригинально утешает. Ты знаешь, во что тебе это обошлось? Через закрытые порталы, да в такой форме…

– Знаю, – прервал я его. Знание о затраченной силе было физической пустотой под рёбрами, едва прикрытой яростью. – Из последних сил держусь, чтобы не явиться к ней. По-настоящему.

Эти слова сорвались с губ сами, обнажив ту самую, сырую, невыносимую правду, которую я скрывал даже от себя. Держаться. Каждый день, каждый час, зная, что она там, что она в боли, что она одна, с Ягиней, но без меня – и не рваться сквозь все преграды, не ломать эти проклятые порталы кулаками, не являться перед ней, пусть даже это её убьёт… это была самая трудная битва в моей жизни.

Волот снова замолчал, но теперь его молчание было иным. Он всё понял.

– Она сильная, – сказал он наконец, уже без тени сомнения. – Выдержит. И Яга… та старая кочерга знает, что делает.

– Именно поэтому мы идём в архивы, – мои слова прозвучали как стальной обет, отчеканенный в тишине адской ночи. – Чтобы, когда она выдержит и станет собой, ей больше не пришлось ничего выдерживать. Чтобы Мал'кор и отец больше не могли прикоснуться к ней. Ни через боль прошлого, ни через угрозы будущего.

Мы снова зашагали, уже видя вдали чёрные, устремлённые в кровавое небо шпили цитадели и Библиотеки. Во мне бушевали два противоположных чувства: леденящая ярость к тем, кто разменял нашу любовь и потерю, и та самая, тихая, сжимающая сердце нежность, что позволила мне стать чёрным котом, чтобы положить к её ногам цветок из забытого рая. Первое вело меня в самую гущу древних ужасов. Второе – удерживало от безрассудного шага, который мог бы всё разрушить. И балансировать на этом лезвии было мучительно. Но иного пути не было.

Чёрная Библиотека была не просто хранилищем знаний. Она была живым существом, сплетённым из теней, пергамента и забытых клятв. Мы прошли мимо залов с грохочущими, самопереписывающимися свитками текущих законов, мимо тихих капелл, где хранились договоры с ангельскими хорами (ныне расторгнутые, но всё ещё тлеющие), спустились по винтовой лестнице, высеченной в скале, которой покоился фундамент цитадели. Воздух становился тяжелее, старее. Здесь пахло не серой и страхом, а пылью эонов и холодом вечности.

Последняя дверь была не из дерева или металла, а из сплошной тени. Чтобы открыть её, нужен был не ключ, а определённый резонанс магии, особая «нота» в демонической сущности – та, что была присуща прямым наследникам Артамаэля. Я положил ладонь на гладкую, ледяную поверхность. Тень впитала прикосновение, на мгновение проявив сеть золотых прожилок – узор моей родословной, – и беззвучно расступилась.

За ней царила тишина такого качества, что в ушах начинало звенеть. Пространство было огромным, уходящим в темноту во все стороны. Не было полок в привычном понимании. Здесь знания висели в воздухе – запечатанные в кристаллы вечной мерзлоты, вплетённые в паутину из света и тьмы, закованные в свинцовые фолианты, от которых исходил слабый радиационный жар времен Большого Разрыва. Это были не книги, а артефакты. Свидетельства эпох, когда демоны были иными, а магия – более дикой и неразделённой.

Волот, войдя, невольно съёжился. Его стихия – ярость, действие, пламя битвы. Эта немая, давящая древность была ему глубоко чужда и враждебна.

– И где тут искать что-то про этого… Плетальщика? – пробурчал он, и его шёпот был грубым нарушением священной тишины архива.

– Он старше разделения, – так же тихо ответил я, и мой голос был поглощён пространством, не оставив эха. – Значит, искать нужно среди самых древних. Среди записей о Первичных Сущностях, о Ткачах Реальности, о тех, кто существовал до понятий «добро» и «зло», «ад» и «рай».

Я закрыл глаза, позволив внутреннему чутью, той самой княжеской крови, что давала доступ сюда, вести себя. Я искал не глазами, а… резонансом. Тот холодный, изощрённый, бесчеловечный отпечаток, что остался в словах Банши и в самой пустоте внутри меня – отпечаток Мал'кора.

Мы углубились в лабиринт парящих знаний. Я проходил мимо кристалла, в котором вечно падала капля первозданного Хаоса, мимо свитка из кожи первого убийцы, мимо чёрного зеркала, показывавшего не отражение, а твою самую глубокую, невоплощённую потенцию. Воздух гудел разными частотами – здесь была записана сама история мироздания, и её гул давил на сознание.

– Белет, – позвал Волот, остановившись у чего-то, напоминавшего гигантское, окаменевшее легкое, пронизанное мерцающими прожилками. – Смотри.

На одной из «альвеол» этого легкого, сделанной не из ткани, а из сгустка теней, висела табличка. Не буквами, а идеограммами, понятными лишь тем, кто знал язык Протодревних. Но смысл проступал в сознании сам собой, как инстинктивное знание: «О Питающихся Паттернами. О Сущих, впивающихся не в плоть, а в узор событий. Об экстракции катастрофы как валюты».

Я подошёл. Лёгкое, казалось, сделало тихий, скрипучий вдох. Волот насторожился, положив руку на рукоять своего клинка.

– Это про него?

– Возможно. Дай мне.

Я протянул руку к идеограмме. В момент, когда пальцы должны были коснуться тени, прожилки в «лёгком» вспыхнули сиреневым – точь-в-точь как мерцание в логове Банши. Из идеограммы хлынул поток не образов, а… ощущений. Холодная, отстранённая красота математически совершенной трагедии. Вкус слёз, превращённых в кристаллы. Звук разрывающейся связи, увеличенный в тысячу раз и поставленный на вечное повторение. И среди этого – слабый, но ясный отголосок знакомой, родной боли. Нашей боли.

Я отдернул руку, будто обжёгшись. Информация улеглась в сознании, не как прочитанный текст, а как интуитивное знание.

– Он здесь, – сказал я, голос был хриплым. – Его суть описана. Он не просто берёт плату. Он встраивается в паттерн оплаченной боли, становится её частью.

– Если наша боль, боль от потери ребёнка и последующей «смерти», – это паттерн, в который он вплелся… то любая наша попытка изменить этот паттерн, исцелить его, сломать ложь… может пробудить его внимание.

Я оглядел мрачное пространство архива. Где-то здесь должна была быть запись о конкретных случаях. О сделках. Нужно было найти упоминание об Артамаэле. Или о «Крови и Свете».

– Ищи символы отца, – приказал я Волоту. – Печать Артамаэля, его личную сигну. Ищи сочетания символов: разрыв, иллюзия, оплата скорбью. Я пойду глубже. Буду искать отголоски той самой… «катастрофы».

Мы разделились. Я шёл дальше, в самую древнюю, самую безмолвную часть архива, где висели не свитки, а целые сгустки застывшего времени – сферы, внутри которых мерцали, как звёзды, ключевые события мироздания. Я искал тусклую, больную звезду. Ту, что пахла мной, ею и прахом наших надежд.

Я шёл глубже, туда, где сама материя знаний становилась нестабильной, перетекала из формы в форму. Здесь висели не сферы, а целые миры-призраки, свёрнутые в точку – неудавшиеся реальности, забытые боги, вечные проклятия в их первозданной, сырой форме. В этом хаосе я искал одно – отпечаток. Не просто запись о событии, а его эмоциональный, магический керн. Катастрофу Крови и Света.

И я нашёл её.

Она висела не как звезда, а как чёрная дыра, маленькая, но невероятно плотная. Вокруг неё пространство архива искривлялось, струилось болезненными, сиреневыми прожилками – почерк Мал'кора. Приблизившись, я не увидел картин. Я ощутил. Острую, режущую пустоту потери. Солёный привкус слёз, которые невозможно выплакать. Легендарную, леденящую тишину разорванной связи.

Я протянул к чёрной точке сознание, не руку. Рискуя быть затянутым в эту воронку горя. Информация хлынула, но не как история, а как… диагноз.

Паттерн: «Распад Союза Крови и Света».

Составляющие:

Утрата Наследника (первичный триггер, ядро скорби).

Иллюзия Двойной Смерти (вторичное наслоение, закрепление паттерна).

Магическая блокада Связи Истинной Пары (изоляция, предотвращение исцеления).

Интеграция внешней сущности (Мал'кор): Сущность вплела свои нити в ядро скорби и вторичное наслоение, став совладельцем паттерна, его хранителем и потенциальным активатором.

Слабость паттерна: Паттерн основан на фиксации в точке максимальной боли и отчаяния. Любое движение вперёд, любая замена боли на иное чувство (принятие, память, надежда) ослабляет цепкость как исходной травмы, так и вплетённых в неё чужих нитей.

Проще говоря, это была не рана, которую можно было вырезать. Это был лабиринт, построенный из нашей собственной боли, и Мал'кор сидел в его центре, как паук. Выжечь его извне означало сжечь и сам лабиринт, а с ним – и нас.

В этот момент я услышал низкий оклик Волота. Он стоял у другого артефакта – огромного, потрескавшегося щита, на внутренней стороне которого, как в зеркале, отражались не лица, а заключённые договоры. Он указывал на один из оттисков – стилизованную печать Артамаэля, переплетённую с абстрактным узором, напоминавшим спутанные нити.

– Здесь! – прошипел Волот. – «Договор о предоставлении права на паттерн скорби в обмен на услуги по сокрытию». Подпись отца… и какое-то пятно вместо второй. Не чернила. Как будто… пустота, подписанная пустотой.

Мал'кор. Договор был. Цена была. Метод был.

Я отошёл от чёрной точки нашего горя, чувствуя, как её тяготение пытается удержать меня. Вернулся к Волоту, к сухой, ледяной ясности договора на щите.

– Мы нашли ответ, – сказал я, и голос звучал чужим, лишённым всякой эмоции, кроме железной решимости.

– Какой ответ? Как её вытащить из этой паутины? – в глазах Волота горело нетерпение, смешанное с тревогой.

Я посмотрел на него, и в моём взгляде, должно быть, отразилась вся бездна только что полученного знания.

– Её нельзя «вытащить». Исцелить её… сможет только она сама.

Волот замер.

– Что? Но как? Она же…

– Когда на месте боли от утраты, – продолжил я, перебивая его, – появится нечто иное. Не забвение. Не отрицание. Надежда. Надежда на будущее. Любое будущее. Даже если в нём нет меня. Паттерн, в который вплелся Мал'кор, держится на статике, на вечном «сейчас» той самой страшной минуты. Любое движение, любой шаг вперёд, любое семя, брошенное в эту выжженную землю… оно ослабляет хватку. И его, и самой боли.

Я отвернулся от щита, глядя в темноту архива, но взгляд мой был обращён не в прошлое, а в логику игры отца.

– Но есть одно «но», брат. Отец знает, что она жива. Он всё обставил так, чтобы для меня она была мертва, а для неё – мёртв я. Чтобы мы не искали друг друга. Он отправил её в изгнание, в мир людей, с этой разрывающей душу ложью. Он знал, где она, и что с ней. Возможно, всё это время наблюдал. Или, по крайней мере, имел возможность найти.

Волот нахмурился, следуя за моей мыслью.

– И что? Он просто махнул на неё рукой? Не похоже на него.

– Именно, – я кивнул, и холодная ярость снова зашевелилась под слоем аналитического спокойствия. – Она не просто сбежавшая невестка. Она – живое доказательство его лжи передо мной. И, что важнее, – часть паттерна, который он продал Мал'кору. Он не мог просто «махнуть рукой».

Волот свистнул.

– Значит, он рано или поздно начнёт искать её по-настоящему. Не как призрак прошлого, а как опасную улику. И как точку уязвимости в своей сделке с Плетальщиком.

– Да, – подтвердил я. – Наша задача теперь двойная. Помочь ей найти в себе силу и надежду, чтобы ослабить хватку Мал'кора. И сделать так, чтобы отец не смог до неё добраться, пока она уязвима. Или… – я сделал паузу, обдумывая, – … или заставить его думать, что с ней покончено. Окончательно.

– Как? – спросил Волот, но в его глазах уже мелькало понимание. Он солдат, он мыслит действиями.

– Создав иллюзию, – ответил я. – Если он продал наше горе мастеру иллюзий, то мы можем подкинуть ему иллюзию её смерти. Настоящей, на этот раз. Чтобы он успокоился и отвёл взгляд. Это даст нам время.

– Рискованно, – пробурчал Волот. – Если он заподозрит подвох…

– Тогда он нападёт в лоб. И нам придётся защищать её здесь и сейчас. Что, признай, брат, сейчас было бы для неё смертельно. – Я снова посмотрел на чёрную точку нашего горя вдали. – Значит, иллюзия должна быть безупречной. И для этого… нам понадобится помощь. Не отца, и не Мал'кора. Кто-то, кто понимает в иллюзиях и не боится Артамаэля.

Волот хмыкнул.

– Таких по пальцам пересчитать. И все они или с отцом, или глубоко под землей.

– Не все, – возразил я, и в голове сложился дерзкий, отчаянный план. – Помнишь старую хронику о Дворце Зеркальных Слёз? О том, кто его построил и почему он сейчас пустует?

Волот задумался, а потом его глаза расширились.

– Ты о… Иллюзорне? Она же сошла с ума и заперлась в собственном творении. К ней веками никто не суётся. Говорят, она ненавидит весь род Артамаэля за какую-то старую обиду.

– Именно, – сказал я. – Ненавидит отца. И она – единственная, чьи иллюзии могли бы сравниться с работами Мал'кора в тонкости, хоть и не в мощи. Ей нужна будет причина помочь. Месть отцу – хорошая причина.

Мы стояли в древних архивах, и план, безумный и рискованный, обретал форму. Помочь Марии выздороветь. Обмануть отца. Возможно, вступить в сговор с полубезумной отшельницей. И всё это – пока Мал'кор вплетён в её душу, наблюдая за каждым шагом.

– Ладно, – вздохнул Волот, смиряясь с неизбежностью очередного безумства. – Значит, сначала – к Иллюзорне. Попытать счастья. А что передать Ягине?

– Передай, – сказал я, глядя прямо на него, – что единственное лекарство – это будущее. Любое, которое Мария захочет для себя построить. И что мы сделаем всё, чтобы у неё для этого было время и безопасность. А ещё… передай, чтобы та старая кочерга берегла её как зеницу ока. Потому что шторм приближается.

Мы покинули Нижние Архивы, неся с собой не только знание о болезни, но и семена головокружительно опасного плана по её излечению. Теперь я шёл не просто с яростью. Я шёл с целью, хрупкой и страшной, как тончайшее стекло: подарить ей шанс на будущее, которого у нас с ней не было. Даже если для этого придётся снова иметь дело с безумием и ложью.