Текст книги "Оборванная связь (СИ)"
Автор книги: Рина Рофи
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)
Глава 19
Кот
– Ягиня… я больше не могу…
Слова сорвались с губ слабым, почти детским стоном. Я сидела на полу у печи, прислонившись лбом к прохладной каменной кладке. Всё тело ныло после утреннего «сеанса», который длился уже не пятнадцать, а целых тридцать секунд. Внутри было ощущение, будто меня изнутри выскребли жёсткой щёткой, оставив обожжённые, свежие раны. Сила сочилась по ним тонкими, покалывающими струйками – непривычно, болезненно, пугающе.
Ягиня, колдовавшая у стола над какой-то очередной зловонной мазью, даже не обернулась.
– Можешь, Машка. Хватит жаловаться. Силы у тебя уже есть, сама чувствуешь.
– Мало! – выдохнула я, и в голосе прозвучало отчаяние. – Это… это капля! А там внутри… там целый океан боли, который ты пытаешься вскрыть! Я не вынесу, если всё это хлынет разом!
– Оно и не хлынет разом, – флегматично ответила она, перекладывая мазь в глиняный горшочек. – Мы по кирпичику. Аккуратно. Но без остановок. Остановишься – опять зарастёт. И всё сначала.
Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы подступают к горлу от бессилия и усталости. Казалось, этот процесс никогда не закончится. Что я навсегда останусь в этой избушке, вечно ноющим, вечно плачущим существом, которое Ягиня методично разбирает и собирает заново.
– Может… может, хоть передышку дашь? – прошептала я, уже почти не надеясь.
– Какая к чёрту передышка! – рявкнула она наконец, обернувшись. В её глазах не было злости, только непреклонная, стальная решимость. – Ты думаешь, я от скуки с тобой вожусь? Нет, милочка. Время-то идёт. И лес не вечно будет тебя прятать, и порталы не вечно закрыты. Надо успеть. Пока ты слабая – ты лакомая цель. А сильная – сама решаешь, кому и когда показываться.
Она была права. Я знала, но от этого не становилось легче.
Я уткнулась лицом в колени, пытаясь подавить очередной приступ рыданий и в этот момент в память вплыло что-то из далёкого, почти забытого «человеческого» прошлого. Деревня. Лето. Праздник.
– В деревне… – начала я нерешительно, не поднимая головы. – В деревне завтра, кажется, праздник будет. Я слышала, как мужики у магазина говорили. Что-то вроде дня села. С гуляньями, музыкой…
Ягиня притихла, слушая.
– Ну так что? – спросила она настороженно.
– Может… я схожу? – выдохнула я, поднимая на неё глаза. – Ненадолго. Просто… посмотреть. Людей послушать. Музыку. Развеяться хоть чуть-чуть. А то я тут… я тут с ума сойду скоро.
Я смотрела на неё, умоляя без слов. Мне нужно было не просто отвлечься. Мне нужно было доказать себе, что я ещё могу выйти за порог этого дома, наполненного болью и магией, и не развалиться. Что во мне ещё есть что-то от той Маши, которая могла просто пойти на праздник.
Ягиня изучала меня долгим, пристальным взглядом. Потом тяжело вздохнула.
– Ладно. Только на условиях. Два часа. Не больше. В толпу не лезешь, на лавочке с краю сидишь. Алкоголь – ни-ни. И как почувствуешь, что тебя «накрывает» – то есть силы твои начинают бурлить или голова кружиться – сразу назад. Шаг в сторону – и всё, больше никуда тебя не пущу, пока не долечим. Поняла?
Это была не уступка, а ещё одно испытание. Но я жадно ухватилась за эту соломинку.
– Поняла! Спасибо!
– Не за что ещё, – буркнула она, снова поворачиваясь к своим снадобьям. – Иди лучше приляг, силы копи. Чтобы завтра не свалилась посреди деревенской площади. Стыдно-то как будет.
Я кивнула и, превозмогая усталость, побрела к своей лежанке. Впервые за многие дни в груди, рядом с болью, поселилось крошечное, тёплое ожидание. Простой, человеческий праздник. Всего на два часа. Но это был лучик. Лучик нормальности в этом безумном, болезненном пути назад к себе. И я собиралась за него ухватиться изо всех сил.
Я устроилась на лежанке, чувствуя, как усталость накрывает тяжёлым, тёплым одеялом. Глаза уже начали слипаться, когда краем зрения заметила движение.
Из-за печки, бесшумно ступая, вышел кот. Не просто кот – огромный, угольно-чёрный, с шерстью, отливающей синевой, как вороново крыло. Но самое поразительное были глаза. Они горели в полумраке двумя немигающими золотыми дисками. Тёплыми, глубокими, невероятно знакомыми.
Я приподнялась на локте, уставившись.
– Ой… – прошептала я. – У Ягини кот, что ли, новый? Или ты прибился случайно…
Он подошёл, неспешно, с достоинством, и ткнулся холодным, бархатистым носом мне в ладонь. Я машинально протянула руку и провела пальцами по его голове, за ушами. Кот тут же издал низкое, громкое, довольное мурлыканье, которое, казалось, заполнило всю комнату. Он прижался к моей руке, и в его прикосновении не было ничего магического или зловещего. Была просто… тёплая, живая тяжесть.
Я гладила его, чувствуя, как дрожь в руках понемногу утихает под мерные вибрации мурлыкания. И вдруг мысль пришла сама собой, тихая и ясная, без привычной, удушающей волны боли.
– Как же ты… на Белета похож, – выдохнула я, и голос не сломался. Не перехватило горло.
Я смотрела в эти золотые глаза, и впервые за двести лет при мысли о нём, при произнесении его имени, не накатила чёрная, солёная волна тоски, не сжало сердце ледяными тисками. Была грусть. Глубокая, как океан, тихая, как этот вечер. Но не удушье. Не паника.
Может, это были слепые силы разломов, которые Ягиня в меня вгоняла. Может, просто истощение. А может, крошечная частичка той стены внутри действительно рухнула, и боль вышла не лавиной, а тихим, печальным ручьём.
Кот мурлыкал, упираясь лбом в мою ладонь, будто соглашаясь. Или просто наслаждаясь лаской. Я закрыла глаза, продолжая его гладить, и мысленно представила не холодное, пустое тело на погребальных дрогах, а живого Белета. Его улыбку, редкую и потому такую драгоценную. Его руки на моей талии во время танца. Его голос, шепчущий «лучик»…
И снова – не удушье. Только это странное, щемящее чувство утраты, смешанное с… благодарностью? Благодарностью за то, что это было. За те мгновения счастья, что он мне подарил. За ту любовь, которая, оказывается, даже спустя столетия, могла жить не только как боль, но и как светлая, хоть и очень далёкая, память.
Я не знала, откуда взялся этот кот. Была ли это случайность, проделка Ягини или что-то ещё более странное. Но в этот момент он был здесь. Тёплый, мурлыкающий, с золотыми глазами, напоминающими о прошлом, но не разрывающими душу. И этого было достаточно. Я уснула, так и не отпуская его, под мерное урчание, которое казалось колыбельной для моей израненной души. И спала без кошмаров. Впервые за очень, очень долгое время.
Я открыла глаза. Свет, пробивавшийся сквозь щели ставней, был ещё серым, предрассветным. На лежанке рядом было пусто. Только вмятина на одеяле да пара чёрных шерстинок свидетельствовали о том, что ночной гость был не сном.
Сердце ёкнуло от странной, тихой потери. Я приподнялась, оглядывая комнату. Кота нигде не было.
– О, сама проснулась, что ли? – раздался голос Ягини. Она уже возилась у печи, раздувая огонь. – Редкость. Обычно тебя будить надо, как мёртвую.
Я сползла с лежанки, чувствуя лёгкую, привычную уже ломоту в теле.
– Кот ушёл, – сказала я просто, и голос прозвучал сонно-грустным.
– Какой кот? – Ягиня обернулась, бровь поползла вверх.
– Чёрный такой… с золотыми глазами. Огромный. Ночью пришёл, мурлыкал. А утром его нет. – Я помолчала, глядя в пол. – Как у Белета… – выдохнула я уже почти шёпотом, но без прежней, сковывающей боли. Просто как констатацию факта. Да, глаза были похожи. И это напомнило.
Ягиня замерла на секунду. Потом фыркнула, но как-то не очень убедительно.
– Видно, лесной дух какой забрёл, погреться. Или отражение твоих мыслей материализовалось. У нас тут на разломах разное бывает. Не забивай голову. Раз ушёл – значит, не нужно больше.
Она говорила так, будто отгоняла муху, но я заметила, как её взгляд на мгновение стал острым, оценивающим. Может, кот и вправду был не просто котом, но Ягиня явно не собиралась это обсуждать.
– Ладно, – сказала я, чтобы разрядить обстановку. – Я пойду, подмету на улице. Воздухом подышу.
– Иди, – кивнула она, уже снова погружаясь в свои хлопоты. – Только далеко не отходи. И про кота забудь. Живых дел полно.
Я накинула лёгкую кофту и вышла на крыльцо. Утро было свежим, пахло росой и сырой землёй. Воздух, чистый и холодный, прочистил голову. Я взяла метлу и начала мести, привычными движениями сгоняя ночной сор с тропинки.
Мысли о коте не уходили. Его тёплое, тяжёлое тело, его мурлыканье, его глаза… Они не пугали. Они успокаивали. Как будто кусочек того далёкого, невозможного прошлого на минуту материализовался, чтобы дать мне передышку, напомнить, что не всё в нём было болью. Была и нежность. Было тепло. Была защита. Я посмотрела в сторону леса, где вчера виделся Волот. Может, это была его странная, неуклюжая забота? Нет, не похоже. Это было что-то другое. Что-то более… личное.
Я выпрямилась, оперевшись на метлу. Грусть от того, что кот ушёл, ещё висела в душе лёгким туманом. Но под ней уже не было той рвущей на части пустоты. Было просто воспоминание. Светлое и немного печальное. Как старая, выцветшая фотография.
«Ладно, – подумала я, возвращаясь к работе. – Может, он ещё вернётся. А если нет… значит, и не надо».
И в этой мысли, такой простой и принятой, было маленькое, но настоящее освобождение.
Глава 20
Пока так
Тишина в моих покоях была густой, насыщенной гулом отдалённых адских пластов и собственным, заглушённым ритмом сердца, которое билось теперь с новой, тяжёлой целью. Знание о ней горело во мне, как раскалённый шлак, обжигая изнутри. Я знал каждую кроху информации, что приносил Волот: о её измождении, о смытой краске, о её решении отпустить того человека. Каждое слово было и бальзамом, и новой иглой в рану. Она была там, в мире сырой земли и чистого, чужого мне воздуха, и медленно, через боль, возвращалась к жизни. Без меня.
Работа по раскопке правды шла. Свитки с зацепками лежали на столе, молчаливые свидетели отцовского предательства. Но в долгие, томительные часы между действиями, когда не было срочных донесений или необходимости поддерживать маску безразличного наследника, моя душа, скованная веками ледяного отчаяния, начинала метаться. Она рвалась туда. Не для того, чтобы заявить о себе. Не для того, чтобы разрушить хрупкий мир, который она строила заново. Она рвалась… подбодрить. Дать опору. Напомнить.
Я не мог появиться сам. Моего вида, моей ауры, пропитанной адским огнём и двухвековой скорбью, было бы достаточно, чтобы свести с ума кого угодно, а уж её, с её незажившими ранами – тем более. Нужен был посредник. Нечто, что могло бы пройти незамеченным для бдительного ока Ягини и её собственных, пробуждающихся чувств Ходячей. Нечто… простое. Не пугающее. Тёплое.
В памяти всплыла старая, почти забытая магия. Не боевые превращения, не иллюзии для устрашения. Искусство обращения. Умение переплавить сущность в иную форму, сохраняя связь с ядром. Магия сложная, требующая невероятной концентрации и расходующая колоссальные силы, особенно для преодоления дистанции между мирами и барьеров, которые, я не сомневался, Ягиня уже возвела вокруг своего дома.
Но цель оправдывала любые затраты. Более того – эта цель давала силы. Ярость, которая прежде лишь тлела в глубине, теперь стала топливом. Любовь, которую я считал похороненной вместе с ней, оказалась жива – не как сладость, а как стальная решимость.
Я удалился в самую глубь своих покоев, в круг, выложенный из матового обсидиана, поглощающего любые случайные всплески энергии. Закрыв глаза, я начал не с образа, а с чувства. С чувства, которое хотел передать: покой. Защита. Память без боли.
Сила хлынула из меня, не бушующим потоком, а тонкой, выверенной струёй, которую я начал формовать. Это было похоже на выдувание стекла на другом конце вселенной – каждое движение мысли, каждое усилие воли отзывалось мучительным напряжением в каждой клетке моей истинной формы. Я не создавал иллюзию. Я материализовал часть себя. Не просто проекцию сознания, а сгусток собственной сущности, облечённый в новую, временную оболочку.
Образ рождался сам, подсказанный памятью о её улыбке, о том, как она смеялась, гладя какую-то дворовую кошку в нашем мире много веков назад. Чёрный. Как ночь, в которой мы когда-то гуляли, и она не боялась, потому что я был рядом. Тёплый. Чтобы дарить тепло, которого ей так не хватало сейчас. И глаза… глаза я вложил в него свои. Не во всей их демонической мощи, а лишь отблеск – тёплое золото, лишённое адского огня, но хранящее глубину и ту немую преданность, которую я не мог выразить иначе.
Процесс длился вечность, наполненную болью растяжения души и титаническим усилием воли. Когда он завершился, я почувствовал не разрыв, а тончайшую, звенящую нить, протянутую через миры. И на другом её конце – тёплую, тяжёлую, живую форму. Кота.
Моё сознание разделилось. Одна часть осталась здесь, в Аду, в напряжённом, бдящем теле князя. Другая – очнулась на прохладном полу избушки, наполненной запахом трав и гулом разломов. Я видел её. Она лежала на лежанке, вся в линиях усталости и страдания, но даже сквозь них светилась та самая, неуловимая сила, которую я любил. Я подошёл, позволив инстинктам формы вести себя – тихо, осторожно. Она протянула руку. Её прикосновение к шерсти на моей голове было таким лёгким, таким неуверенным… и таким желанным.
И тогда она сказала это. Шёпотом, полным не боли, а тихого, грустного узнавания: «Как же ты на Белета похож…»
Эти слова прозвучали в обоих концах нити одновременно. В Аду я вздрогнул, и ледяная скорлуба вокруг сердца дала глубокую трещину, из которой хлынуло что-то горькое и чистое. В избушке кот замурлыкал громче, вкладывая в этот простой звук всё, что не мог сказать: «Да. Это я. Я здесь. Я помню».
Я оставался с ней, пока она не уснула, отдавая ей своё мурлыканье как колыбельную, своим теплом – как защиту. А на рассвете, почувствовав приближение Ягини и риск быть раскрытым, я мягко разорвал форму. Не исчез – растворил её, вернув энергию и сознание по звенящей нити обратно.
Я открыл глаза в своих покоях. Тело было истощено, как после долгой битвы, разум – затуманен. Но на душе… на душе было странное, непривычное чувство. Не радость. Не покой. Но и не прежняя, гнетущая пустота. Было выполненное обещание, данное самому себе в глубине отчаяния. Я не мог быть с ней. Но я смог быть для неё. Хотя бы на одну ночь. Хотя бы в образе чёрного кота с золотыми глазами. И этого, пока что, было достаточно, чтобы продолжать бороться. Чтобы сделать так, чтобы однажды я смог прийти к ней уже не в маске, а лицом к лицу, и чтобы за этим приходом не стояла тень новой лжи или угрозы.
Глава 21
Цветок из прошлого
Вечерний воздух был тёплым и густым, пахло нагретой за день хвоей и влажной землёй. Я сидела на ступеньках крыльца, подставив лицо последним лучам солнца. Внутри всё гудело, как растревоженный улей, после дневного «захода» Ягини, но это был уже привычный, почти медитативный гул – признак того, что работа идёт. Я просто сидела и старалась не думать. Думать было опасно – мысли тут же цеплялись за Диму, за прошлое, за неясное будущее, и начинала подкатывать знакомая, тошнотворная паника.
Вдруг в краю поляны, где лес сгущался в синеватую мглу, мелькнуло чёрное пятно. Я вздрогнула, но тут же узнала плавную, бесшумную походку. Это был он. Тот самый кот. Чёрный, огромный, с глазами, как две капли расплавленного золота.
Он шёл прямо ко мне, не скрываясь и в его зубах что-то блестело. Сердце на секунду ёкнуло – не от страха, от необъяснимого предчувствия. Он подошёл вплотную, сел на песок у моих ног, его мощный хвост плавно обметал землю. Потом наклонил голову и аккуратно, почти церемонно, положил к моим босым ступням то, что нёс.
Я замерла. Дыхание перехватило.
Это был цветок. Серебристо-белый, с полупрозрачными, тонкими, как паутинка, лепестками. Он светился в сгущающихся сумерках своим, внутренним, холодным светом. Лунный шепот.
Память ударила не образом, не мыслью. Чистым, неразбавленным запахом. Аромат ворвался в сознание, сметая все барьеры, – запах ночи перед свадьбой, запах моих распущенных волос, в которые вплетали эти цветы, запах его ладоней, когда он потом, уже утром, касался этого венка…
Я не сдержала резкий, короткий вдох. Рука сама потянулась, пальцы дрогнули в сантиметре от хрупкого стебелька.
– Тот самый цветок… – прошептала я, и голос прозвучал чужим, полным немого изумления.
Кот внимательно смотрел на меня своими не моргающими золотыми глазами. Он не мурлыкал. Не требовал ласки. Он просто сидел, как посланник, выполнивший свою миссию. Доставший из небытия невозможное.
Я всё же дотронулась. Лепестки были прохладными и бархатистыми, совсем как тогда. Я подняла цветок, и он засиял в моей ладони, словно крошечная, пойманная звезда. От этого света внутри всё ёкнуло – больная, развороченная Ягиней пустота, та самая, где когда-то жила связь с Белетом, отозвалась тупой, свежей болью. Но в этот раз боль была… осмысленной. Как будто в рану вложили не нож, а ключ.
Я посмотрела на кота. В его взгляде не было ответа на мои немые вопросы «как?» и «зачем?». Было лишь спокойное присутствие. И странное, абсолютное знание – он принёс это именно мне. И именно этот цветок.
– Спасибо… – выдохнула я, сама не зная, кому говорю. Ему? Лесу? Призраку прошлого, который вдруг проявил такую чудовищную точность?
Кот медленно моргнул, поднялся, потянулся во всю длину своего гибкого тела. Потом, проходя мимо, на секунду прижался тёплым, шершавым боком к моей голой щиколотке – жест краткий, но невероятно тёплый и живой. А затем так же бесшумно, как и появился, растворился в темноте подступающего леса.
Я осталась одна с цветком в руке. Его свет теперь был единственным источником в наступившей темноте. Я не плакала. Не рыдала. Я просто смотрела на этот хрупкий, невозможный артефакт из другой жизни. Он не был напоминанием о смерти. Он был напоминанием о том, что было до. О той чистоте, том счастье, той любви, которые оказались сильнее, чем я думала, раз их отголосок мог пробиться ко мне сквозь почти двести лет забвения и бега.
Я сидела на ступеньке ещё долго после того, как кот исчез, уставившись в ту синеватую мглу, куда он ушёл. Мне показалось – нет, почудилось – что его силуэт не просто скрылся в тени, а дрогнул, стал чуть прозрачным и будто растворился в самом воздухе, как мираж. Может, это духи леса? Или разломы, на которых стоит дом, так шалят – материализуют обрывки мыслей? Голова гудела от усталости и этого странного, щемящего волнения. Я медленно поднялась, бережно сжимая в ладони хрупкий, светящийся стебелёк, и зашла в дом.
В избе пахло жареным луком и сушёным чабрецом. Ягиня, стоя у печи, что-то помешивала в чугунке. Она бросила на меня беглый взгляд, и её острый взгляд сразу же зацепился за мою руку, сжатую в кулак, из которого пробивался призрачный серебристый свет.
– Что это у тебя, Машка? – спросила она, не отрываясь от своей каши, но в голосе появилась знакомая мне настороженная нотка.
Я разжала ладонь. Цветок лежал на ней, будто кусочек ночного неба, упавший на землю. Его свет озарил наш угол у печи.
– Лунный Шёпот… – прошептала я. – Это тот цветок… венок из которого был на моей… на свадьбе.
Я сглотнула, чувствуя, как комок подступает к горлу, но слёз не было. Только это огромное, тихое потрясение.
Ягиня перестала мешать. Она обернулась, её проницательные глаза сузились, изучая цветок, потом моё лицо.
– Ух… – протянула она, и в её интонации было больше понимания, чем удивления. – Кот, что ль, принёс?
– Да, – кивнула я. – Он положил его мне к ногам и ушёл. А мне показалось… что он не просто ушёл, а растворился.
– Ну, я ему задам! – рявкнула Ягиня, но без настоящей злости. Скорее, с оттенком досады и… чего-то вроде уважения? Она махнула ложкой в сторону леса. – Шастает тут, чудеса показывает, нервы треплет…
– Ягиня… – тихо спросила я, не в силах оторвать взгляд от цветка. – Это… это дух? Лесной дух принял такой облик?
Старуха фыркнула, снова повернувшись к печи, но её плечи были напряжены.
– Дух, своего рода… – проворчала она себе под нос, намеренно делая голос ворчливым и будничным. – Не простой мурлыка, это уж точно. Чует, видать, что тебе нужно. Или кто-то через него чует. Разломы, говоришь… Может, и они. А может, и нет. Не наше это дело – разгадывать, откуда кот подарки таскает. Наше дело – что с подарком делать будешь.
Она налила себе в миску каши и плюхнулась на лавку.
– Ну? – ткнула она ложкой в мою сторону. – Будешь его в воду ставить, что ль? Или опять засушишь, как ту лепёшку на подоконнике? Только он, вроде как, живой ещё. От разломов, поди, силой напитался. Простоит.
Я посмотрела на цветок. Он был живым. Он дышал этим невозможным ароматом и светился. Хранить его как музейный экспонат, как ту лепёшку-помин – казалось кощунством. Он был подарком. Живым приветом.
– Поставлю, – сказала я твёрже, чем ожидала. – Найду какую-нибудь баночку.
– Вот и умница, – буркнула Ягиня, с аппетитом хлебая кашу. – Пусть стоит. Напоминает. Только смотри, чтобы напоминал не об одном. Обо всём. И о хорошем тоже. А то опять в слезы ударишься – я тебе миску на голову вывалю. Есть нужно, силы копить, а не реветь над прошлым, которое, гляди, и не такое уж прошлое.
Она сказала последнюю фразу так тихо и так странно, что я подняла на неё взгляд. Но она уже уткнулась в еду, демонстративно показывая, что разговор окончен.
Я нашла маленькую, грубую глиняную кружку, налила воды из кувшина и осторожно опустила в неё стебелёк Лунного Шёпота. Поставила на стол, рядом с лавкой, где сидела сама. Он светился, отбрасывая причудливые тени на тёмное дерево стола.
«Дух, своего рода…» – эхом отозвалось в голове. Кот. Цветок. Золотые глаза. Не прошлое. Не призрак. Что-то живое и действующее сейчас. И это «сейчас» было наполнено такой странной, тихой заботой, что внутри, поверх усталости и боли, впервые за долгое время начало теплиться нечто, очень отдалённо напоминающее… надежду. Неясную. Пугающую. Но настоящую.
Я вышла на улицу, словно меня вытолкнула наружу тихая буря внутри. Воздух уже остывал, пахло вечерней сыростью и дальним дымком. Глаза инстинктивно искали в наступающих сумерках чёрную, плавную тень. Ничего. Кота не было видно. Он растворился, как и пришёл – бесшумно, оставив после себя только цветок в глиняной кружке и вихрь в душе.
Побродив бесцельно у дома, я потянулась к лесу, к узкой тропинке, ведущей к ручью. Ноги сами несли меня, будто пытаясь уйти от немого вопроса, застрявшего в горле. Странный кот. Золотые глаза. Лунный Шёпот, который не мог быть здесь. Может… может, он не просто дух леса? Может, он… может бывать там? В моём мире? В тех местах, что давно стали для меня лишь картиной в запертой комнате памяти?
Мысль была такой безумной и такой желанной, что от неё перехватило дыхание. Я дошла до ручья, до его негромкого, вечного журчания, и опустилась на корточки на мшистый камень. Вода была тёмной, почти чёрной в этом свете, лишь кое-где отсвечивая последним багрянцем заката. Сердце колотилось где-то в висках.
Механически, чтобы унять дрожь в руках, я зачерпнула пригоршню воды. Холодная влага обожгла кожу. Я поднесла её к лицу, но взгляд упал на воду, на её тёмную, дрожащую поверхность, служившую зеркалом.
И в ней – мелькнуло.
Не кот. Совсем другое. Чёткий, ясный, будто выгравированный на мгновение образ. Резкие черты, бледная кожа, и глаза… Золотые глаза. Не теплые, как у кота, а напряжённые, полные такой сосредоточенной, почти болезненной силы, что меня обдало ледяным жаром. Белет.
Я вскрикнула, точнее, из горла вырвался сдавленный, беззвучный звук. Рука дёрнулась, вода выплеснулась, образ в чёрной глади ручья разбился на тысячи бегущих, искрящихся осколков. Я отпрянула так резко, что чуть не упала на спину, оперевшись о скользкий мох.
Сердце бешено колотилось, в ушах звенело.
– Боги… – прошептала я, задыхаясь. – Это… это разломы. Видения. Как Ягиня говорила…
Я сидела на земле, прижимая мокрые, дрожащие ладони к лицу, пытаясь отдышаться, прогнать этот призрак. Да, конечно. Разломы. Место, где границы тонки. Они показывают эхо, тени, обрывки других реальностей, прошлого… будущего… чужой боли. Это не он. Это не может быть он. Это просто моя непрожитая скорбь, выплеснувшаяся наружу, принявшая его черты. Или игра света. Или усталость. Тысячи объяснений, и все они были логичнее, безопаснее, чем то, во что боялось поверить моё безумное, израненное сердце.
Я поднялась, ноги были ватными. Один, последний раз я посмотрела на ручей. Вода уже успокоилась, в ней отражалось только тёмное небо и силуэты сосен. Никаких золотых глаз.
Развернувшись, я почти побежала обратно к дому, к свету в окне, к ворчанию Ягини, к простой, грубой реальности деревянных стен и травяного чая. К чему-то, что можно было потрогать и понять. Кот с цветком – это уже было слишком. Видение в ручье – это перебор. Это был знак, что мой рассудок на пределе, что разломы не просто дают силу, но и забирают покой.
Я влетела в дом, захлопнув дверь, и прислонилась к ней спиной, пытаясь успокоить бешеный стук сердца. Ягиня, сидевшая у стола и чинившая что-то, подняла на меня взгляд.
– Чего припустила, как ошпаренная? – спросила она, отложив шитьё. – Кого в ручье увидела, русалку?
– Ничего… просто темно. Показалось, – выдохнула я, не в силах объяснить ту леденящую вспышку – образ в воде.
Она изучающе посмотрела на меня, но лишь хмыкнула.
– Разломы шутят. Не корми их своим страхом. Чай пей, успокоительный, на столе стоит.
Я кивнула и направилась к столу, к кружке, где светился Лунный Шёпот. Его холодный свет теперь казался зловещим.
Ягиня, допив свою чашку, вдруг отложила её со стуком.
– Так, слушай сюда, Маш. Я завтра еду в город по делам. Навестить сестру, она там обосновалась. Ты сиди и смотри – не уходи никуда далеко. А лучше вообще из дома не выходи.
Я вздрогнула, оторвавшись от созерцания цветка.
– А что? Кто-то может прийти?
– Ну, мало ли всяких, – буркнула она, избегая прямого взгляда. – Вот Волот твой шастает, золотоглазый… Да и не только он. Лес лесом, но слухи по границам ползут. Дом охраняет и никого внутрь не пустит, но ты лишний раз не искушай судьбу. Сиди, отдыхай, силы копи. Я вернусь к вечеру.
Я сглотнула. Мысль остаться одной в этом доме на краю разломов, где в ручье являются видения, а коты приносят цветы из прошлого, была не из приятных.
– Да… поняла, – тихо ответила я.
– Вот и умница, – кивнула Ягиня, вставая. – А теперь давай-ка, помоги мне травы эти разложить, что на завтра собрала. И про видения забудь. Спишь плохо – от этого всё.
