Текст книги "Оборванная связь (СИ)"

Автор книги: Рина Рофи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 29
Меч Расплат. Белет

Зал Расплат встретил меня знакомым гулом – не звуковым, а давлением. Давлением вековой боли, страха и неотвратимости. Воздух был густым, пахнущим озоном, железом и чем-то сладковато-гнилым – запахом разлагающейся магии и сломленных душ. Бра по стенам пылали не огнём, а сгустками багровой тьмы, отбрасывая искажённые, прыгающие тени.

В центре зала, на круглой плите из чёрного адамантита, испещрённой рунами умерщвления, стоял он. Отец. Артамаэль. Каратели отступили к стенам, слившись с тенями, оставив его одного в кольце пустоты. Его руки были скованы за спиной невидимыми оковами воли, но он стоял прямо, в своих парадных чёрно-золотых одеждах, будто явился на совет, а не на казнь. Его лицо было маской спокойствия. Только в глубине холодных, как ледяные озёра, глаз плавала та самая, знакомая мне с детства, ядовитая усмешка. Усмешка того, кто всегда на два шага впереди.

Я шагнул в круг света, падающего с потолка – единственного источника, холодного и безжалостного, как сам приговор. Мои крылья непроизвольно расправились, хвост с лёгким стуком ударил по камню. В руке Меч Расплат отозвался низкой вибрацией, узнав свою цель.

– Сын, – произнёс Артамаэль первым. Его голос был ровным, почти ласковым. – Какой внушительный вид. Вторая ипостась… Прямо как в день твоего совершеннолетия. Только тогда в твоих глазах был трепет. А сейчас… что это? Ярость? Или всё-таки страх?

Я не ответил. Я дал ему говорить. Пусть изольёт свою желчь. Пусть попробует отравить воздух, как отравлял мою жизнь.

– Жаль, – продолжал он, делая маленький, изящный шаг вперёд, будто не связанный. – Жаль, что ты пришёл с мечом, а не с вопросами. Я мог бы рассказать тебе столько интересного. О причинах. О весах, на чашах которых лежало будущее нашего рода. О той хрупкой девочке, что оказалась… неподходящим сосудом для нашей крови.

Слово «девочка», брошенное о Марии, вонзилось мне в грудь острее любого клинка. По жилам пробежала волна жара и золотые прожилки на рогах вспыхнули ярче. Но я сдержался. Только пальцы крепче сжали рукоять меча.

– Молчишь? – он притворно-огорчённо вздохнул. – Всегда был эмоциональным. Прямо как твоя мать. Она тоже… слишком много чувствовала. Это слабость, Белиал. Слабость, которую нельзя допускать у того, кто будет править.

– Ты лишился права называть её имя, – вырвалось у меня наконец. Голос прозвучал низко, рычаще. – Ты лишился права говорить обо мне. О нас. Ты торговал нашей болью. Болью твоего же внука, который так и не увидел свет.

На его лице мелькнула тень раздражения, будто я прервал хорошо отрепетированную речь.

– «Торговал»? – он усмехнулся. – Я инвестировал. Боль такой чистоты, такого накала… это редкий ресурс, сынок. Мал'кор оценил. А что получил я? Стабильность. Ты, ослеплённый горем, не рвался в политические игры. Ты был… управляем. А та девочка, с её светлой, нежной душой… она была слабым звеном. Она сделала бы тебя уязвимым. Я просто… устранил угрозу. Ради тебя. Ради нашего дома.

«Ради меня». Эти слова взорвались во мне чёрным, ядовитым пламенем. Вся ярость, всё отчаяние 180 лет, вся боль Марии, всё горе по нерождённому сыну – всё это сконцентрировалось в один белый, свистящий в ушах гнев.

– ТЫ ЛЖЕШЬ! – мой рёв потряс своды зала. Бра на стенах задрожали. – Ты сделал это ради СЕБЯ! Ради власти, которой ты боялся потерять! Ты увидел в нашей любви силу, которую не мог контролировать! И ты её УНИЧТОЖИЛ! Не угрозу – СЧАСТЬЕ! Ты не устранил слабость – ты убил самую сильную часть меня! И ты ПРОДАЛ нашу боль, как торговец на базаре!

Я сделал шаг вперёд, и земля под ногой слегка треснула. Моя вторая ипостась бушевала, требуя крови.

– Ты говоришь о будущем рода? Какого рода, отец? Рода лжецов и предателей? Рода, где отец продаёт агонию сына? У такого рода не должно быть будущего! Его не будет! Я ВИДЕЛ её! Видел, как она умирала по кускам все эти годы! Я ЧУВСТВОВАЛ пустоту, которую ты оставил! И ты смеешь говорить о «весах»⁈

Артамаэль отступил на шаг. Впервые на его маске спокойствия появилась трещина. Не страх, а холодная злоба.

– Сентиментальный дурак, – прошипел он. – Ты всегда был таким. Мягким. Она тебя испортила окончательно. И что ты добился? Привёл её сюда? В самое пекло? Чтобы она снова увидела, как ты становишься монстром? Ты думаешь, она сможет смотреть на тебя после того, как ты сделаешь это?

Он указал взглядом на меч в моей руке. Это был последний, отчаянный укол. Попытка поселить сомнение.

И она не сработала.

Потому что я не видел перед собой отца. Я видел архитектора нашего ада. Источник всех наших слёз. И ярость моя, кипевшая столько лет, внезапно улеглась, сменившись леденящей, абсолютной ясностью.

– Она не увидит, – сказал я тихо, и тишина после моего рёва была страшнее любого крика. – Она спит. Под защитой, которую не сломить. Она увидит меня потом. Когда всё кончится. И она увидит не монстра. Она увидит мужчину, который защитил её память, её боль и её будущее. Который очистил наш мир от яда, отравлявшего его с самого начала.

Я поднял Меч Расплат. Лезвие замерло в воздухе, направленное на него.

– Ты не умрёшь как мученик или стратег, отец. Ты умрёшь как вор. Как торговец чужим горем. Как осквернитель самой святой связи, данную Вселенной. И твоя смерть будет платой. Не по счёту Мал'кора. По счёту твоего нерождённого внука. По счёту Марии. За каждую украденную секунду счастья.

В его глазах, наконец, промелькнул настоящий ужас. Не перед смертью. Перед тем, что его последняя попытка манипуляции провалилась. Что его логика, его расчёты, его холодная философия власти – разбились о простую, неистовую правду нашей любви и нашей боли.

– Белиал, подожди… – начал он, но было уже поздно.

Я не ждал. Вся моя ярость, вся моя боль, вся моя любовь – всё это вложилось в один, сокрушительный удар.

Меч Расплат вспорол воздух с тихим, жутким свистом, и в этом звуке был весь гнев ангелов и ненависть демонов, слитые воедино.

Я не бил его, как воина. Я не наносил удар чести. Это было возмездие. Очищение.

Лезвие, холодное и неумолимое, вошло в него чуть ниже пояса и пошло вверх. Не быстро. Не изящно. С мерзким, влажным звуком рвущейся плоти, ломающихся рёбер, разрываемых органов. Я смотрел в его глаза, в эти холодные озёра, которые теперь вдруг наполнились не просто ужасом, а абсолютным, животным непониманием. Он не мог осознать, что его расчёты, его тысячелетние интриги, его власть – всё это ничего не значит перед лицом простой, сыновней ярости, выросшей из преданной любви.

Он не закричал. Из его горла вырвался лишь хриплый, клокочущий выдох. Его тело, всегда такое прямое и надменное, изогнулось, пытаясь увернуться от неотвратимого, но невидимые оковы воли Люцифера держали его на месте.

Лезвие шло вверх, к горлу, рассекая грудную клетку, и на его губах выступила пена, смешанная с тёмной, почти чёрной кровью.

– За… неё… – прошипел я, вкладывая в последний дюйм подъёма всю силу своего существа. – За… нашего… сына…

Меч вышел у самого основания его шеи. Он стоял, рассечённый почти пополам, его глаза остекленели, но в них ещё теплилась искра осознания – осознания полного, окончательного провала.

Но это было ещё не всё. Плата не была выплачена до конца.

Я выдернул меч назад с тем же медленным, ужасающим усилием. Его тело, лишённое опоры, дёрнулось, но не упало – его всё ещё держала магия.

И тогда я, не отводя взгляда от его лица, перехватил меч двумя руками и с коротким, мощным рывком вонзил его прямо туда, где должно было биться сердце. Если, конечно, оно у него когда-либо было.

Клинок вошёл с глухим стуком, пронзив то, что осталось от грудины, и вышел где-то со спины. Я вогнал его по самую рукоять, чувствуя, как последние искры жизни в нём гаснут под холодной сталью правосудия.

Всё. Тишина.

Тяжёлое, предсмертное хрипение прекратилось. Его тело наконец обмякло, но не упало – его пронзал меч, торчащий из груди, как чёрный столб, воздвигнутый на алтаре расплаты.

Я отпустил рукоять, отступив на шаг. Моё дыхание было ровным. Внутри не было ни ликования, ни опустошения. Был холод. Чистый, безразличный холод выполненного долга. Яркая, режущая ярость испарилась, выполнив свою работу, оставив после себя лишь пустоту, но не ту, старую – новую. Очищенную.

Я поднял глаза и встретился взглядом с Волотом, стоявшим у стены. В его глазах не было одобрения или осуждения. Было понимание. И что-то вроде… траурной тяжести.

Потом мой взгляд скользнул по карателям, по стенам, по багровым бра. Всё было кончено.

Я повернулся и, не оглядываясь на то, что осталось от отца, направился к тому месту, где открылся мой портал. Мои крылья мягко сложились за спиной, хвост перестал биться в нервном ритме.

Дело было сделано. Палач выполнил свою работу. Теперь пришло время для мужа. Для того, кому предстояло вернуться в комнату, где под крепкими чарами спала его жена, и начать долгий и трудный путь к тому «завтра». К завтра, где мы снова сможем чувствовать друг друга.

Я шагнул в портал, и кровавый зал исчез, уступив место тишине моего кабинета. От меча, от ярости, от расплаты на моей коже не осталось и следа. Осталась только усталость. И тихая, ещё неоформленная надежда.

Я вошёл в спальню, и сияющие синим пламенем печати на дверях мгновенно угасли, почувствовав мое присутствие. Магия, которую я вложил в них, была связана со мной – пока я был в Зале, они стояли неколебимо. Теперь, когда я вернулся, их работа была окончена.

Тишина комнаты была нарушена лёгким всхлипом, а затем шорохом простыней. Она проснулась. Не от шума, а от смены энергии в комнате, от исчезновения давящей защиты. Я видел, как её силуэт приподнимается на кровати в полумраке.

– Белет?

Её голос был сонным, хрипловатым, но в нём уже звучала тревога. Она чуяла. Чуяла остаточную энергию с Зала, холод стали, запах озонованного воздуха, который я принёс с собой.

Я не стал подходить к кровати. Я не мог. Не сейчас.

– Всё хорошо, – сказал я, и мой голос прозвучал глухо, из другой комнаты. Я уже шёл в сторону ванной, в тёмный проход, ведущий к душевой. Мне нужно было смыть. Смыть кровь, смыть холод Зала, запах смерти и ту ледяную пустоту, что сковала мою душу после удара.

Я скинул футболку, уже занося руку к застёжке штанов, когда услышал лёгкие, босые шаги. Она стояла в дверном проёме ванной, её фигура тонкой тенью на фоне слабого света из спальни. Её глаза, широко раскрытые, уже привыкшие к темноте, смотрели на меня. А потом – на пол, куда я бросил футболку.

На тёмной ткани, почти незаметной, но для её взгляда, обострённого страхом и пробудившейся силой, было несколько мелких, тёмных, почти чёрных брызг. Не моя кровь. Его.

– Белет… – её шёпот стал тоньше, полным ужаса. – Это… это кровь?

Я замер, стоя к ней полубоком. Внутри всё сжалось. Я не хотел, чтобы она это видела. Не сейчас. Не так. Я повернул к ней голову. В полутьме она, наверное, видела только силуэт моих рогов, блеск глаз.

– Мария, – сказал я, и в голосе моём не было ни ласки, ни успокоения. Был усталый, железный итог. – Это кровь врага.

Я не сказал «отца». Не сказал «Артамаэля». Для неё, для той части её памяти, что связана с этим человеком, он был монстром, источником её боли. И сейчас он перестал быть даже им. Он стал просто «врагом». Уничтоженной угрозой.

Я увидел, как она вздрогнула, обхватив себя руками. Её глаза не отрывались от пятен на футболке. Я ждал. Ждал крика, отвращения, вопросов.

Но она лишь сглотнула, и её взгляд медленно поднялся, чтобы встретиться с моим.

– Ты… ты вернулся, – прошептала она, и в её голосе была не брезгливость, а что-то другое. Облегчение? Признание?

– Я вернулся, – подтвердил я. – И он больше никогда не причинит тебе боли.

Она кивнула, один раз, коротко, будто отсекая этим жестом всё прошлое, связанное с этим человеком и этой кровью. Потом она сделала шаг вперёд, не к футболке, а ко мне. Её рука дрогнула, но поднялась, и пальцы осторожно коснулись моей щеки, скользнули к линии челюсти, будто проверяя, цел ли я, настоящий ли.

– Душ… – сказала она просто. – Иди. Смой.

В её глазах я увидел не страх. Я увидел понимание. Глубокое, бездонное, женское понимание того, что иногда, чтобы защитить очаг, нужно выйти в ночь и запачкать руки. И что после этого нужно вернуться и отмыться. Чтобы снова быть тем, кто нужен у очага.

Я наклонился, целуя её ладонь, чувствуя на губах привкус её кожи.

– Подожди меня, – попросил я. – Я скоро.

Она кивнула, и её тень отступила назад, в спальню.

Я вошёл под ледяные струи адского душа, которые обжигали кожу, но не могли смыть память. Я стоял, чувствуя, как вода уносит с меня невидимую грязь, запах расплаты, остатки чужой жизни. Я смывал палача. Чтобы выйти к ней просто Белетом. Мужем. Тем, кто только что расчистил путь к нашему общему «завтра».

Глава 30
Месяц в Аду – три на Земле

Стоять на этом пороге было странно. Как будто вернулась домой из другого измерения, где время текло иначе. Месяц в Аду – это почти три земных. Воздух здесь пах знакомо: дымком, травами и зимней сыростью. Я не звонила – Волот всё передал. Но объясниться нужно было лично.

Я постучала, и дверь тут же распахнулась.

– О, Машка, вернулась, – Ягиня стояла на пороге, вытирая руки. Её взгляд, острый как шило, прошелся по мне. – Ну что, как там у тебя?

Слова вырвались легко, сами собой:

– Мы… мы планируем свадьбу.

Бровь Ягини поползла вверх.

– Так она ж была уже.

– Та была тайной, – улыбнулась я, чувствуя, как радость от этой мысли переливается через край. – Белет устраивает пир. На весь свет. Пришла пригласить.

– Ой, куда уж мне, старухе, на ваши пиры, – отмахнулась она, но в уголках глаз заплясали хитрющие огоньки.

Я хихикнула:

– Там будет вкусное адовое вино. И еда… такая, что язык проглотишь.

Она причмокнула, делая вид, что раздумывает.

– Ой, ну ладно, ладно, приду, – сдалась она, бурча. – Только чтоб без этих ваших церемоний!

Не сдержавшись, я порывисто обняла её, прижавшись к грубому фартуку.

– Ягиня, спасибо… – прошептала я, и комок встал в горле. – За всё.

– Да полно тебе, – она потрепала меня по спине, но обняла крепко. Потом отстранилась, держа за плечи, и её нос – этот знаменитый Ягинин нос, способный учуять сломанную травинку за версту, – вдруг дрогнул. Она принюхалась. Не как к запаху, а как к… энергетике. Её брови поползли ещё выше. – Ой, Машка… беременна что ль?

Мир накренился. Сердце провалилось куда-то в пятки, а потом ударило с такой силой, что в ушах зазвенело. Я почувствовала, как лицо стало холодным, без кровинки.

– Я… я… – голос отказался служить, язык стал ватным. Мысль была одна: Не может быть. Это невозможно. После всего… после той потери… – Нет… Наверно… – пробормотала я, сама не веря своим словам. Я ничего не знала. Никаких признаков. Только усталость последних дней, которую списывала на стресс, на адаптацию к адской магии, на всё что угодно.

Ягиня смотрела на меня не спускающим взглядом. Не спрашивая. Констатируя.

– «Наверно», – фыркнула она, и в её голосе не было ни капли сомнения. Потом её суровое лицо смягчилось, растянулось в улыбке, от которой морщины у глаз стали лучиками. Она потянулась и ласково, по-бабушкины, потрепала меня по щеке. – Ну, поздравляю тогда. Беременна. Судя по всему, уже хорошо так, недельки с три. Силушка-то в тебе играет, светишься изнутри. Это ж не просто сила Ходячей. Это… новое.

Я стояла, не двигаясь, словно меня парализовало. Беременна. Слово ударило в самое нутро, в ту зияющую рану, которая не заживала 180 лет. Но боль не пришла. Пришёл шок. Ошеломляющий, оглушающий. А за ним – первые, робкие, ледяные струйки невероятного, пугающего счастья.

Слёзы хлынули сами, тихие и горячие. Я не рыдала. Я просто плакала, глядя на Ягиню широко раскрытыми, ничего не понимающими глазами.

– Но… как… – выдохнула я. – После всего… после того раза…

– Жизнь, внучка, – сказала Ягиня просто, обнимая меня снова, уже по-другому, бережно. – Она всегда находит путь. Особенно когда её так яростно ждут. Иди. Иди к нему. Скажи. – Она отстранилась, смотря мне прямо в глаза. – И береги себя. Теперь за вас всех. А то я ему, твоему демону, рога посшибаю, если что.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Потом развернулась и почти побежала прочь от избушки, к тому месту в лесу, где я могла открыть портал. Беременна. Слово звенело в такт бешеному стуку сердца. Я не знала, бояться или ликовать. Но знала одно: мне нужно было к нему. Сейчас же. Чтобы вместе пережить этот новый, ошеломляющий шок. И чтобы наше «завтра», которое мы только начали выстраивать, вдруг обрело новый, невероятный смысл.

Я вырвалась из леса, словно за мной гнались тени прошлого и будущего одновременно. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. В ушах гудел голос Ягини: «Беременна. Беременна. Беременна». Это слово было и набатом, и колыбельной.

Я нашла тихую поляну, где сила разломов была слабой, и рванула пространство. Не изящно, не аккуратно – портал разверзся с хрустом, как будто я раздирала саму ткань мира, чтобы быстрее добраться до него.

Я выпала прямо в его кабинет. Он стоял у стола, склонившись над какими-то картами или свитками, но при звуке портала мгновенно выпрямился. Его золотые глаза, всегда такие настороженные, когда дело касалось меня, уловили что-то в моём дыхании, в моём взгляде.

– Маша? – он сделал шаг навстречу, голос низкий, напряжённый. – Всё хорошо? Ягиня?..

Нет, – кричало всё во мне. Нет, не хорошо. Всё перевернулось. Оглушительно, страшно, невероятно. Слова – объяснения, признания, вопросы – подступили к горлу горячим, нестройным комом. Я открыла рот, чтобы выпалить всё: «Ягиня сказала… я, кажется… мы… ребёнок…».

Но я посмотрела в его глаза. В эти золотые глубины, в которых ещё не до конца растаяли тени недавней расплаты, в которых жила усталость, ответственность и та самая, тихая, едва зародившаяся надежда на спокойное «после». На свадьбу, которую он планировал с такой тщательностью. На мир, который мы только начали отстраивать.

Нет. Не сейчас.

Сейчас ему нужно было это. Нужна была уверенность, что с его миром всё в порядке. Что его жена вернулась целой и невредимой. Что страшное позади, а впереди – только свет. Свадьба. Пир. Наше будущее.

Пусть это «будущее» стало в три раза страшнее и в тысячу раз прекраснее, чем мы могли представить. Но это знание… оно должно прийти в свой час. Не на пепелище старой боли, а на крепком фундаменте новой радости.

Слова застряли у меня в горле. Я сглотнула их, вместе со слезами, которые снова навернулись на глаза, но теперь – от переизбытка чувств, от любви, от этого безумного желания защитить его хоть на немного от нового витка бури.

Я не сказала ничего. Я просто шагнула вперёд и обняла его. Вцепилась в его чёрную футболку, прижалась лицом к его груди, вдохнула его запах – кожи, стали, тёплой силы, дома. И это было единственной правдой, которая имела значение в эту секунду.

– Я люблю тебя, – прошептала я ему в грудь, и в этих трёх словах было всё: благодарность, безумие, страх, надежда и обещание. Обещание, что когда-нибудь, когда настанет правильный момент, я расскажу ему другую историю. Историю о новом начале.

Я чувствовала, как его руки обняли меня, как его тело, на мгновение напряжённое, расслабилось, приняв мой вес, мой немой покой.

– И я тебя, – он ответил тихо, целуя меня в макушку. – Больше всего на свете.

Мы стояли так, и в тишине кабинета звенело невысказанное. Но в моём сердце, под ладонью, которую я инстинктивно прижала к животу, уже бился новый, крошечный ритм. Тайный. Мой. Наш. Пока что.

Глава 31
Тайна, ставшая явью. Двойная радость

Два месяца пролетели как один странный, яркий, сумасшедший сон. Подготовка к свадьбе, которая должна была затмить даже самые пышные адские торжества прошлого, поглощала всё время. Белет был погружён в это с головой – выбирал вина, утверждал списки гостей (отсекая ядовитые взгляды недоброжелателей), проверял безопасность. Это был его способ строить наше «после». Способ быть уверенным, что всё будет идеально.

Сегодня был день первой примерки платья. Белет проводил меня до дверей мастерской главного портного Ада, Мал'Зиара, существа, чьи пальцы могли выткать паутину из лунного света и выковать кружево из теней. Он хотел зайти, но я остановила его рукой на груди.

– Нет-нет, – сказала я, притворно-строго поднимая палец. – По традиции. Жених не должен видеть платье до самого дня. И тем более видеть, как его перешивают сто раз.

Он усмехнулся, этот редкий, лёгкий изгиб губ, который заставлял всё внутри меня таять.

– Как скажешь, моя госпожа. Но если этот Мал'Зиар хоть одним булавочным уколом…

– Он не посмеет, – перебила я, целуя его в щёку. – Иди, занимайся своими княжескими делами. Я сама справлюсь.

Он ушёл, оставив после себя шлейф тёплой уверенности. Я вздохнула и вошла в мастерскую.

Платье висело на манекене, и я замерла. Оно было… не от мира сего. Тёмно-серебристая ткань, похожая на жидкую ртуть, переливалась всеми оттенками ночи, от сизого до чернильного. Вышивка из микроскопических чёрных жемчужин и серебряных нитей складывалась в узоры, напоминающие созвездия нашей первой встречи. Оно было одновременно строгим и невероятно соблазнительным.

Но когда я надела его, стоя перед огромным зеркалом из отполированного обсидиана, стало ясно – что-то не так. Мал'Зиар, маленький, сухонький демон с огромными, как у совы, глазами за толстыми линзами, забегал вокруг меня, похлопывая по ткани и бормоча проклятия на забытом языке.

– Хм… леди Мария… мы, наверное, мерки не так сняли… э-э-э… – он теребил свою острую бородку, его взгляд беспокойно скользил по моей фигуре, задерживаясь на талии и ниже. – Так, ну-ка сюда, заново измеряем! Будем перешивать! У нас две недели до свадьбы!

Я позволила служанкам-бесёнкам осторожно снять платье и осталась в тонком нижнем белье перед зеркалом. И тогда, в отражении, я наконец позволила себе увидеть.

Я уже знала. Знание жило во мне тёплым, тихим комочком тайны. Но я избегала смотреть, отвлекалась на суету, носила свободные туники. Сейчас же, в холодном свете магических кристаллов мастерской, это было невозможно игнорировать.

Мой живот. Низ живота, который раньше был плоским, теперь имел лёгкую, но несомненную округлость. Едва уловимый, но для меня – очевидный изгиб. Если верить Ягине (а она никогда не ошибалась в таких вещах), то почти три месяца. Я невольно положила на него ладонь, чувствуя под кожей не просто себя, а его. Или её.

Я улыбнулась своему отражению. Тайно, по-детски счастливо. Это была моя тайна. Наша с ребёнком. Пока.

– Леди? – тихий, почтительный голос портного вывел меня из задумчивости. Мал'Зиар подошёл совсем близко, его огромные глаза за стёклами были полны не профессиональной досады, а… понимания? Он наклонился, чтобы поправить сантиметровую ленту у моих бёдер, и прошептал так тихо, что слова были похожи на шелест шёлка: – Леди, вы…?

Я встретилась с ним взглядом в зеркале. В его взгляде не было праздного любопытства. Была осторожность мастера, который должен знать, чтобы выполнить работу безупречно. И что-то вроде… древней, демонической почтительности к тайне продолжения рода.

Я медленно кивнула, не отводя взгляда.

– Да, – прошептала я в ответ. – Но никому ни слова. Ни единого намёка. Это пока… самая большая тайна. Платье должно это скрывать. Идеально скрывать. Понял?

Мал'Зиар выпрямился, и на его обычно озабоченном лице появилось выражение почти благоговейной серьёзности. Он поклонился, низко и глубоко.

– Будет исполнено, ваша светлость. Мои иглы и нити станут вашей лучшей охраной. Никто не увидит. До того дня, когда вы сами пожелаете открыть миру это чудо.

Он взял сантиметровую ленту и с новой, сосредоточенной тщательностью принялся снимать мерки, уже зная, что шьёт не просто свадебное платье. Он шил тайну. Колыбель для новой жизни и щит для неё же. А я стояла перед зеркалом, гладя ладонью едва заметный изгиб, и улыбка не сходила с моих губ. Скоро, очень скоро, мне придётся сказать Белету. Но не сегодня. Сегодня эта тайна была только моей. И в ней было тихое, безудержное счастье.

Я вышла из мастерской, и волна усталости накрыла меня с головой. Не просто физической – это было глубинное, гормональное изнеможение, смешанное с нервным напряжением от необходимости хранить тайну. Я накинула поверх своего обычного платья большую, мягкую, просторную кофту из шерсти – она скрывала очертания фигуры и давала ложное чувство защищённости.

Я шла по длинному, прохладному коридору цитадели, уже мечтая о кровати, как вдруг из тени арки вышел он.

– Любовь моя.

Его голос, низкий и тёплый, разлился по камням, заставив меня вздрогнуть. Я обернулась и улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка была естественной.

– Да, любимый.

Он подошёл и прижал меня к себе, обняв поверх кофты. Его объятия были твёрдыми, надёжными, но в них всегда была какая-то опасливая нежность, будто он боялся сломать хрустальную вазу. Он отстранился, чтобы посмотреть на моё лицо, и его золотые глаза тут же сузились, поймав что-то не то.

– Маш… ты бледная. – Его пальцы коснулись моей щеки. – Что случилось? Портной? Он тебя расстроил?

– Нет, нет, – поспешно заверила я, делая шаг назад, но он не отпускал. – Просто устала. Бесконечные примерки, булавки… Всё хорошо, правда.

Но он не слушал. В его взгляде читалось то самое, знакомое мне упрямство князя, который уже принял решение. Прежде чем я успела что-то возразить, он резко, но аккуратно подхватил меня на руки. Я вскрикнула от неожиданности, обвив его шею.

– Белет!

– Ты голодная, – заявил он без тени сомнения, неся меня по коридору в сторону личных покоев, а точнее – в небольшую уютную столовую, которую мы использовали, когда не было официальных приёмов. – Наверняка весь день возилась с платьем и ничего не ела. Нельзя. Сейчас подадут. Мясо, суп, что-нибудь сытное.

Он вошёл в столовую, где в камине уже потрескивали поленья, и усадил меня в мягкое кресло во главе стола, как какую-то драгоценность, которую нужно беречь. Я не могла не хихикнуть, несмотря на усталость и подступающую тошноту. В этом – в его мгновенной, властной заботе, не терпящей возражений – был весь он. И Белет, и Белиал. Его глаза сияли удовлетворением от того, что он «исправляет ситуацию», что он может меня накормить и защитить.

И почти сразу, словно они ждали этого момента, слуги внесли подносы. И не просто тарелки. Целый пир. Тяжёлое, пряное жаркое из мяса адского быка с дымным ароматом, густой крем-суп с чем-то, отдававшим серой, тушёные грибы с резким, терпким запахом, острые закуски… Запахи, обычно возбуждавшие аппетит, ударили мне в нос единой, чудовищно густой волной.

Мой желудок, и без того неспокойный, сжался в тугой, болезненный комок. Слюна обильно наполнила рот, но не от голода, а от стремительно накатывающей дурноты. Я побледнела ещё сильнее, чувствуя, как холодный пот выступает на спине.

– Маш? – его голос прозвучал прямо рядом. Он сел рядом, его бровь была поднята в вопросе. Он отодвинул тарелку с дымящимся жарким ко мне. – Попробуй. Это тебе понравится.

Я посмотрела на сочный, розоватый кусок мяса, от которого шёл пар, и ком в горле стал реальным, физическим, перекрывая дыхание.

– Эм… – я откашлялась, отодвигаясь от стола. – Не… не хочу есть. Я пойду… эм… спать! Да. Очень устала. Вот, – я схватила со стола кубок с простой водой и сделала маленький, жалкий глоток, – водички глотнула. Больше не хочу. Спасибо.

И, не дожидаясь его реакции, я поднялась и быстрыми, семенящими шагами засеменила к двери, ведущей в коридор к нашим покоям. Ком в горле подкатывал с новой силой, мир начал слегка плыть.

– Мария! – его голос прозвучал сзади, не грозно, а с беспокойством и лёгким укором.

Я не обернулась, только махнула рукой, уже почти выскальзывая в коридор.

– Не-не, я просто правда спать! Обещаю!

И я почти побежала по знакомому пути к спальне, одной рукой прижимая кофту к животу, другой – к губам, боясь, что вот-вот не сдержусь. Мысли неслись вихрем: «Слишком поздно скрывать… Он заметил… Он обязательно всё поймёт… или заставит врача… О, Боги…».

Но сильнее страха было другое чувство – непреодолимое, животное желание добраться до безопасного уединения, где можно наконец расслабиться и отдать должное этому маленькому, капризному существу внутри, которое так ясно давало о себе знать.

Мысль о долгом коридоре до спальни показалась невыносимой. Тело, предательски слабеющее и сотрясаемое спазмами, отказывалось слушаться. В глазах потемнело. Оставался только один выход – короткий, отчаянный, на последних крохах магии рванула рукой в сторону, не думая о точности, о силе, только о направлении – ванная, рядом, безопасно. Воздух с хрустом разорвался прямо передо мной, обнажив знакомые плитки и блеск никелированных кранов.

Бежать не было сил. Я просто шагнула в этот разлом и рухнула на колени перед унитазом, едва успев откинуть крышку. Портал захлопнулся за мной, изолируя от всего мира.

И тут всё, что копилось весь день – напряжение, тайна, резкие запахи еды, эта всепоглощающая усталость – вырвалось наружу. Спазмы сдавили желудок, и я отдалась им, беззвучно, мучительно, чувствуя, как слёзы сами катятся из глаз от физической слабости и морального истощения.

Я не слышала, как дверь в ванную открылась. Не сразу. Я услышала лишь наступившую тишину после очередного приступа и почувствовала на своей спине, сквозь ткань платья и кофты, тепло огромной ладони. Она легла тяжело, но нежно. Потом я услышала его голос. Не громкий. Не требовательный. Глухой, полный такого шока и осознания, что от него повеяло ледяным холодом.

– Мария…

Я не могла обернуться. Не могла говорить. Я просто сидела на холодном кафеле, обхватив себя руками, дрожа всем телом. Он не спрашивал. Он уже понял.

Он опустился рядом со мной на колени, не обращая внимания на лужу на полу, на моё жалкое состояние. Его руки, осторожные, как будто я была из хрусталя, обняли меня, прижали к своей груди. Я почувствовала, как он дрожит. Сильный, могущественный князь Ада дрожал, как тростник на ветру.

– Почему… – его голос сорвался на шёпот прямо у моего уха. – Почему ты не сказала?

В этом не было упрёка. Была боль. Боль от того, что его отстранили от самого главного. Боль от понимания, через что я прошла в одиночку.

Я наконец смогла повернуть голову, уткнуться лицом в его шею. Его кожа пахла им, домом, и это был единственный якорь в этом море тошноты и страха.

– Боялась, – прошептала я, и голос мой был хриплым, разбитым. – Боялась сглазить. Боялась, что это… мираж. После того раза… Боялась, что ты… что ты будешь слишком опекать, что отменишь свадьбу, что… – Я замолчала, снова сглотнув подкативший ком.