Текст книги "Оборванная связь (СИ)"

Автор книги: Рина Рофи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Его признание разбило последние остатки льда вокруг моего сердца. Мои руки, всё ещё вцепившиеся в ткань его рубашки, зашевелились. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы приблизить. Пальцы нашли шнуровку на груди, и я, не отрываясь от его поцелуев на шее, начала расстёгивать её. Движения были неуклюжими, дрожащими, но настойчивыми.

– Без тебя… – выдохнула я, и мои губы коснулись его висок, чувствуя, как под кожей бешено бьётся его пульс. – … это не жизнь, Белет. Это существование. Это тень. Я пыталась… – голос снова сорвался, но я заставила себя продолжать, пока мои руки боролись с завязками. – Я пыталась сделать её жизнью. Но это была ложь. Как и всё остальное.

Последний узел поддался. Я откинула полы его рубашки, обнажив грудь. Кожа была бледной, в шрамах – старых и, увы, новых. Я прижалась к ней щекой, зажмурившись, вдыхая полной грудью его запах – теперь без барьера из ткани. Запах родного дома. Запах безопасности. Запах мужа.

– Ты здесь, – прошептала я в его кожу, чувствуя, как он весь напрягся от этого прикосновения. – Живой. И я здесь. И всё остальное… всё остальное теперь не имеет значения.

Он издал низкий, сдавленный звук, похожий на стон, и его руки снова сомкнулись на мне, но теперь уже иначе. Одна легла на мою спину, прижимая ещё ближе, а другая запуталась в моих волосах, слегка откинув мою голову назад, чтобы его губы снова нашли мои. В этом поцелуе уже не было вопроса. Была ярость. Была тоска. Была благодарность. И была обещание – никогда больше не терять.

Мир сузился до ощущений. До его губ на моих, жарких и влажных, до его рук, сжимавших меня с такой силой, что, казалось, он пытался вдавить в себя, стереть границы между нашими телами. Его дыхание было прерывистым, моё – сбившимся настолько, что в висках стучало.

Его ладонь, лежавшая на моей спине, скользнула ниже, к талии, а затем, одним резким, уверенным движением, задрала подол моей простой хлопковой юбки. Холод воздуха коснулся кожи бёдер, и я вздрогнула – не от страха, а от щемящей, давно забытой остроты. Это было не насилие. Это было возвращение.

Затем он легко, почти без усилий, перевернул меня. Пространство поплыло, и я оказалась на спине, в мягких подушках его огромной кровати, а он – надо мной, опираясь на локти, чтобы не давить всей тяжестью. Его золотые глаза, тёмные от расширившихся зрачков, смотрели в мои с такой концентрацией, будто он читал в них всю историю наших двухсот лет разлуки.

Ничего не было сказано. Слова кончились, растворились в этом гуле крови в ушах, в тихом потрескивании огня в камине. Было только его тело, знакомое и изменившееся, его вес, его тепло, его взгляд, полный той же бури, что бушевала во мне: шок, боль, ярость и эта новая, жгучая, всепоглощающая потребность.

Он снова наклонился, и его поцелуй стал глубже, требовательнее. Рука, что задрала юбку, теперь лежала на моём бедре, большой палец рисовал медленные, жгучие круги на коже. Каждое прикосновение было как удар током, пробуждающим нерв за нервом, чувство за чувством, которые я давно похоронила.

Я обвила его шею руками, вцепилась пальцами в его волосы, коротко остриженные, но всё такие же густые. Притянула его ближе, отвечая на его голод своим собственным. В этом не было изящества, не было той неспешной нежности, что бывала между нами раньше. Это было падение в водопад после долгой засухи. Это было утверждение жизни после двухсот лет мёртвого существования.

Он оторвался от моих губ, чтобы снова опустить голову к моей шее, и я почувствовала, как его зубы слегка сжимают кожу – не больно, а властно, помечая. И в этом жесте было всё: «Ты моя. Ты вернулась. Ты никогда больше не уйдёшь».

Я закинула голову назад, позволив ему это, позволив быть всему. Слёзы снова выступили на глазах, но теперь они были сладкими от счастья, горькими от потери лет и горячими от этого нового, безумного пламени, что разгоралось между нами. Пламени, которое могло и сжечь дотла, и согреть после вечной мерзлоты.

В его взгляде, когда он снова поднялся, чтобы посмотреть на меня, я увидела ту же смесь. И страх – страх потерять снова. И решимость – никогда этого не допустить. И любовь. Ту самую, что не умерла. Ту, что проросла сквозь толщу лжи, пепла и времени, чтобы вспыхнуть с новой, опаляющей силой.

Глава 27
Верну тебе себя

Я лежал, впитывая её тепло, её дыхание, эту новую, немыслимую тишину в душе, где раньше выл только ветер пустоты. Она заснула наконец, доверчиво прижавшись ко мне, её рука лежала на моей груди, точно над сердцем. Я боялся пошевелиться, чтобы не нарушить этот хрупкий покой. Казалось, сама Вселенная затаила дыхание в этих стенах.

И тогда я почувствовал его. Не звук, не стук – настойчивую, тревожную вибрацию в охранительных чарах у дверей. Не вторжение. Знак. Волот. И он не отступит на этот раз.

Осторожно, с невероятным усилием воли, я высвободился из её объятий, накрыл её одеялом до подбородка. Она вздохнула во сне, но не проснулась. Я натянул штаны, вышел в гостиную, прикрыв за собой дверь.

Он ждал, прислонившись к каменному косяку, его массивная фигура казалась вырезанной из мрака. На его лице не было обычной дерзости или нетерпения. Была суровая, сосредоточенная решимость.

– Не спал? – хрипло спросил он, но вопрос был риторическим.

– Говори.

Волот кивнул, отталкиваясь от стены. Его золотые глаза горели холодным огнём.

– Всё собрано. Договор с Мал'кором, выписки из архивов о блокаде связи Истинной Пары, показания Банши, магические отпечатки с места «казни». Цепочка ведёт прямо к нему. К отцу. Князю Артамаэлю.

Он сделал паузу, дав мне впитать информацию. Воздух в комнате стал гуще, тяжелее.

– Это не просто предательство семьи, Белет. То, что он сделал… Продажа боли, подделка смерти, разрыв связи, данной самой Вселенной… Это вызов основам. Против мироздания. Против самого принципа Истинных Пар. Ключ к душе и сердцу – он попытался сломать его отмычкой лжи. Так нельзя было поступать. Ни по каким, даже нашим, адским законам.

Слова брата падали, как камни, в тишину покоев. Я и раньше знал это, чувствовал костями. Но слышать это вслух, как констатацию готового дела, было иным. Это означало точку невозврата.

– Совет? – спросил я, голос был ровным, металлическим.

– Созван. Экстренно. Под председательством Люцифера. Все Владыки и Князья, кто имеет вес. Они ждут доказательств. Я их предоставлю.

Волот смотрел на меня, изучая реакцию. Он не спрашивал, хочу ли я этого. Он знал ответ. Он спрашивал о чём-то другом.

– Он возвращается. Отец. Его корабль только что прошёл через Врата Скорби. Он ещё не знает, что мы… что она здесь.

Вопрос висел в воздухе. Жгучий. Неизбежный.

Я подошёл к узкому окну, вглядываясь в багровое марево вечного вечера Ада. Где-то там, в этой кровавой мгле, приближался корабль того, кто дал мне жизнь и отнял всё, что этой жизни придавало смысл. Мой отец. Архитектор нашего ада.

Я чувствовал не ярость. Не горячку мести. Глубокий, леденящий холод. Холод абсолютной решимости.

Я повернулся к Волоту.

– Нет, – сказал я тихо, но так, что слово прозвучало громче любого крика. – Я не буду с ним говорить. Не стану слушать его оправданий, его циничных расчётов, его попыток снова всё переиграть.

Я сделал шаг навстречу брату, и мои глаза, должно быть, отражали то же ледяное пламя, что горело внутри.

– Делай всё, что нужно. Предоставь Совету все улики. Пусть судят его по всей строгости законов, которые он же и написал. А когда вынесут приговор… когда наступят часы его пытки…

Я замолчал, собрав волю в кулак. Воздух вокруг меня затрепетал от сконцентрированной мощи.

– … Я приду. Я стану его палачом.

Волот замер. В его глазах промелькнуло что-то – не ужас, а скорее, мрачное удовлетворение и тень давно знакомой печали. Он кивнул, один раз, резко.

– Будет исполнено. Он получит по заслугам. От Совета. И от тебя.

– Позаботься, чтобы у Совета не возникло желания проявить «милосердие», – добавил я, и в голосе зазвучала та самая, не терпящая возражений нота Владыки.

– Не беспокойся, – усмехнулся Волот без тени веселья. – Среди Владык достаточно тех, кто содрогнётся от самой сути его преступления. Истинная Пара… это святое даже для нас. Он перешёл черту, которую не переступал никто. Он сам подписал себе приговор.

Он развернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся.

– А она? – кивнул он в сторону спальни.

Я посмотрел на закрытую дверь, за которой спала моя вселенная.

– Она ни о чём не узнает. Пока всё не будет кончено. Здесь её не найдёт никто. А когда всё утихнет… я сам всё расскажу.

– Мудро, – коротко бросил Волот и растворился в тени коридора.

Я остался один. Тишина снова обрушилась на меня, но теперь она была иной. Она была предгрозовой. Наполненной гулом приближающегося правосудия и тиканьем часов до моей личной расплаты.

Я вернулся в спальню. Она спала. Я сел на край кровати, долго смотрел на неё.

Отец хотел разлучить нас навсегда. Он посеял смерть и пустоту. Но он не учёл одного. Из пепла той пустоты может подняться нечто более страшное, чем ярость. Холодная, безжалостная, точная месть. Месть не только за украденные годы, но и за каждую её слезу, за каждый её вздох отчаяния.

И я, её Владыка, её муж, стану орудием этой мести. Не как сын, восставший на отца. Как защитник своей Истинной Половины. Как страж самой основы мироздания, которую тот попытался осквернить.

Я лег рядом, осторожно обнял её. Она прошептала что-то невнятное и прижалась ближе.

Спокойной ночи, лучик мой, – подумал я, целуя её в макушку. – Завтра начинается новая эра. Эра, где нас больше никто не разлучит.

И пока она спала, в моей душе, над тлеющими углями былой боли, уже ковался холодный, отточенный клинок возмездия.

Мои мысли, острые и беспощадные, кружились вокруг одного слова. Завтра.

Завтра мы снимем блок со связи.

Это была не надежда. Это была атака. План, который зрел в моей голове с того момента, как архивные свитки открыли мне суть плетения Мал'кора. Не просто разорвать печать отца. Это было бы слишком грубо и опасно. Нужно было сделать тоньше. Хирургически. Я уже общался с придворными магами, самыми верными и самыми испуганными. Мы изучали отпечаток блокировки. Он был гениален в своей жестокости – не разрыв, а изоляция. Бесшумная, полная. Как если бы комнату с самым дорогим существом не разрушили, а просто наглухо замуровали дверь, оставив внутри умирать от жажды.

И снова будем чувствовать друг друга…

Мысли об этом ощущении были одновременно блаженством и пыткой. Я помнил это. Как щит за спиной. Как тёплый свет в периферии сознания. Как тихую песню, которую слышишь всегда, даже во сне. Её радость отдавалась во мне лёгким эхом, её печаль – тупой болью под рёбрами. Это было… дыханием. Вторым сердцебиением.

180 лет этого не было. Была тишина. Глухая, давящая, вселенская тишина, в которой я сходил с ума. И вот теперь, когда она здесь, живая и дышащая в моих руках, эта тишина внутри стала невыносимой. Она была доказательством лжи. Рубцом от ножа, который вонзил собственный отец.

Завтра этот рубец предстояло вскрыть. Не просто заживить – вырезать, очистить от чужеродной магии Мал'кора, вплетённой в саму ткань нашей боли. Риск был чудовищным. Непредсказуемая реакция её души, и без того израненной. Возможность, что связь не восстановится уже никогда…

Но альтернатива была хуже. Жить с этой немой стеной между нами, зная, что она есть, но не чувствуя её? Видеть её боль и не разделять её? Это была бы новая, изощрённая пытка. И для неё тоже.

Я смотрел на её профиль, освещённый призрачным светом адских самоцветов в стенах. Её губы были слегка приоткрыты, ресницы отбрасывали тени на щёки. Она верила. Верила в «завтра». Верила в меня. Мой внутренний холод, моя ярость, весь мой расчёт – всё это сконцентрировалось в одну алмазную точку решимости. Завтра.

Не для мести. Не для власти. Для этого. Чтобы вновь услышать её песню в своей душе. Чтобы вновь стать для неё щитом, который чувствует каждый удар ещё до того, как он нанесён. Чтобы наше «мы» обрело не только физическую, но и метафизическую плоть.

Я осторожно положил руку на её грудь, туда, где должно было биться эхо моего сердца. Пока – только тишина.

Завтра, – поклялся я беззвучно, целуя её в макушку. Завтра я верну тебе себя. А ты – вернёшь мне меня. И тогда ни отец, ни Мал'кор, ни весь адский сонм не смогут нас разлучить. Потому что мы будем не просто вместе. Мы снова станем одним целым.

И с этой мыслью, горькой, страшной и бесконечно желанной, я наконец позволил тьме забрать себя, готовясь к рассвету, который должен был стать для нас либо новым рождением, либо окончательной гибелью.

Глава 28
Совет. Волот

Чёрный Зал Совета. Воздух здесь был не просто тяжёлым. Он был древним, пропитанным властью, кровью и решениями, ломавшими судьбы миров. Я стоял в центре пентаграммы из обсидиана, чувствуя, как взгляды Владык, острые как бритвы и древние как сам Хаос, сдирают с меня слой за слоем.

– Докладывай, Волот, сын Ярости, брат Крови, – голос Люцифера вошёл прямо в сознание.

Я сделал шаг вперёд.

– Владыки. Князья. Я принёс вам факт преступления, которое оскверняет основы мироздания.

Я поднял руку, и в воздухе вспыхнули голограммы – сиреневые идеограммы Протодревних.

– Запись о паттерне «Распада Крови и Света». Интеграция внешней сущности Мал'кора, Плетальщика, в ядро чужой скорби.

Ропот. Имя «Мал'кор» было ядовитым даже здесь. Я сменил изображение на копию договора со щита. Печать Артамаэля и узор-пустота.

– Договор о предоставлении права на паттерн скорби. Заказчик – князь Артамаэль. Исполнитель – Мал'кор. Услуга – сокрытие.

Я выдержал паузу, позволив тишине сгуститься. Потом продолжил, и каждое слово падало, как отточенный камень.

– Но что было платой, Владыки? Что можно было дать такой сущности, как Мал'кор, в обмен на услугу по сокрытию? Не золото. Не души. – Я посмотрел прямо на Люцифера. – Платой была сама скорбь. Её чистейшая, самая концентрированная форма. Боль от утраты нерождённого наследника. Будущего князя. Сына Белета и Марии.

В зале воцарилась мертвенная тишина. Даже самые циничные из архидемонов замерли. Посягнуть на потомство, на продолжение крови и власти – это было табу. Священное и неписанное. А отдать боль этой утраты на потрошение внешней сущности…

– Артамаэль, – мой голос прозвучал как приговор, – не просто обманул сына. Он продал. Продал горе собственного сына и его жены по потере их ребёнка. Он отдал на растерзание Плетальщику самое святое, что есть у демона, кроме самой Истинной Пары, – боль за несостоявшегося наследника. Он сделал эту боль валютой. И за эту валюту купил иллюзию их смерти.

Я вывел последнее изображение – обгоревший лоскут с вензелем «М».

– Смерть была инсценирована. Связь – заблокирована. Двое, потерявшие дитя, были разлучены на два века, чтобы носить в себе проданную, изуродованную чужой магией боль.

Теперь в тишине зала стоял уже не ропот, а гул нарастающего отвращения и гнева. Это выходило за все рамки. Это было осквернением всего.

– Артамаэль совершил преступление не только против семьи. Он совершил ересь. Он торговал тем, что не имел права трогать. Он впустил древнее зло в самую сокровенную рану двух душ, связанных узами Вселенной.

Я обвёл взглядом зал, встречая ледяные, но теперь уже понимающие взгляды.

– Князь Белиал требует справедливости. По нашим законам. Он требует права стать палачом тому, кто продал боль его нерождённого сына. Кто превратил его горе в товар. Кто осквернил память его крови и его будущего.

Я выпрямился, глядя прямо на Люцифера.

– Он требует у Совета утвердить это его право. Не как месть сына. Как акт очищения. Как возвращение долга тому, кто так и не родился. И как защиту – для той, чьё горе было продано вместе с его.

Люцифер медленно поднял голову. В его бездонных глазах отражались сиреневые вспышки доказательств.

– Совет признаёт доказательства, – произнёс он, и его голос был холоден и неумолим, как судьба. – Преступление князя Артамаэля есть высшая форма кощунства. Право князя Белиала на исполнение приговора… утверждается.

Я поклонился, низко и глубоко. Дело было сделано. Теперь справедливость – холодная, адская, неумолимая – должна была свершиться. И брату предстояло нести её тяжесть на своих плечах.

Слово Люцифера повисло в воздухе, кристаллизуясь в приказ. «Утверждается». Оно отозвалось ледяным эхом по каменным сводам, и в этом эхе уже слышался скрежет цепей и шипение раскалённого металла.

Люцифер не просто произнёс его. Он встал.

Это было редко. Он редко покидал свой трон из спрессованной тьмы. Его фигура, исполненная падшей грации, выпрямилась во весь рост, и крылья из живой тени расправились, на мгновение поглотив свет синих огней. Весь Зал, все Владыки, казалось, втянули головы в плечи, ощутив на себе всю тяжесть его внимания.

Он не повысил голос. Он и не нуждался в этом. Его воля, холодная и абсолютная, пронеслась по скрытым магическим каналам замка, по нервам стражей, по самой сути реальности в этих стенах.

– Карателям. К оружию. – Его голос прозвучал не в зале, а везде сразу, в сознании каждого, кто носил печать личной гвардии Падшего.

Где-то в глубинах цитадели, в казармах, высеченных в венах самого Ада, зазвенела сталь. Тяжёлый, мерный топот. Не бег, а шествие. Шествие смерти.

Двери в конце Зала Совета, высокие, в три роста демона, обитые пластинами из осколков грехов, беззвучно распахнулись. В проёме возникли они. Десять фигур. Не просто воины. Каратели. Их доспехи были не украшены – они были функциональны, как гильотина, чёрные, впитывающие свет. Лиц не было видно под глухими шлемами, только прорези, из которых лилось неяркое, тускло-красное свечение. В руках – не мечи, а тяжелые, прямые клинки-тесаки, инструменты для одной работы: захвата и убийства. От них исходил не страх, а пустота. Полное, бездушное подчинение приказу.

Они вошли и встали по стойке «смирно», обратив свои «лица» к Люциферу. Воздух запах озоном и холодным железом.

Люцифер скользнул взглядом по ним, потом перенёс его на меня. В его глазах не было вопроса. Было поручение.

– Волот, сын Ярости. Проводи их. И стань свидетелем. – Он сделал едва заметную паузу. – Чтобы никто не усомнился в законности происходящего.

Потом он повернулся к замершему в молчании Совету. Его голос, обращённый теперь ко всем, приобрёл оттенок церемониального, страшного величия.

– Князь Артамаэль, уличенный в ереси против основ мироздания, в осквернении Истинной Пары и священной боли утраты, лишается титулов, владений и покровительства Закона. По воле Совета и моей собственной, да будет он доставлен в Зал Расплат для свершения правосудия.

Он произнёс последние слова, и они прозвучали как падение каменной плиты на крышку гроба:

– Артамаэля – в Зал Расплат.

Каратели разом повернулись, их движение было абсолютно синхронным, жутким. Их командир, фигура чуть крупнее остальных, кивнул мне. Ждать было нечего.

Я развернулся и тяжело зашагал к выходу, каратели – беззвучной, мрачной тенью – двинулись за мной. Их шаги, заглушённые магией, не издавали звука, но я чувствовал их присутствие, как чувствуют приближение ледника.

Мы шли по бесконечным коридорам цитадели. Придворные, лакеи, воины – все шарахались в стороны, прижимаясь к стенам, увидев карателей. Никто не спрашивал. Все понимали. Шёпот, полный ужаса и предвкушения, катился перед нами: «Каратели… Ведут Волота… К крылу Артамаэля…»

Я не думал о предстоящем. Я думал о брате. О том, что он сейчас чувствует. Знал ли он, что приговор приведён в исполнение так быстро? Ждал ли он этого в своих покоях, держа в объятиях ту, чьё горе продали, слушая её дыхание?

Мы подошли к резным, позолоченным дверям личных апартаментов моего отца. Стража у дверей, его личные верные демоны, побледнели, увидев нас. Их руки дрогнули у эфесов мечей.

– По воле Совета и Люцифера, – бросил я, не останавливаясь. – Отойдите. Или разделите его участь.

Они отступили. Не из трусости. Из понимания. Перед лицом Карателей и высшей воли спорить было бесполезно.

Каратель-командир шагнул вперёд и просто толкнул массивную дверь. Древесина и металл с хрустом поддались магической силе. Мы вошли.

Внутри царила роскошная, выверенная тишина. Артамаэль сидел у камина, в высоком кресле, и читал какой-то древний фолиант. Он поднял глаза. На его лице не было ни страха, ни удивления. Только холодная, всепонимающая усталость и… тень чего-то вроде горького удовлетворения. Как будто он ждал этого. Как будто долгая игра наконец подошла к концу.

Он медленно закрыл книгу.

– Так быстро, – сказал он спокойно, его взгляд скользнул по карателям и остановился на мне. – Я думал, у Белиала хватит такта поговорить со мной перед… финальным актом.

– Разговора не будет, – отрезал я. – Совет вынес приговор. Люцифер утвердил. Твоё право на слова закончилось 180 лет назад, в тот миг, когда ты решил продать боль своего внука.

На его лице что-то дрогнуло. Лишь на мгновение. Затем он снова обрёл ледяное спокойствие.

– Интересно, – тихо произнёс он, поднимаясь. – Будет ли он смотреть мне в глаза, когда будет это делать.

– Он будет смотреть, – сказал я. – И ты увидишь в его глазах не только ярость. Ты увидишь ту самую боль, которую ты продал. Она вернулась к нему. И теперь она потребует плату с процентами.

Каратели сомкнулись вокруг него. Не схватили. Просто взяли в кольцо. Артамаэль не сопротивлялся. Он лишь смерил меня долгим, оценивающим взглядом.

– Приведи его в Зал, Волот. И будь добр, – в его голосе прозвучала странная, извращённая почтительность, – передай брату: игра началась. Посмотрим, выиграет ли он партию.

Он сделал шаг вперёд, и каратели разомкнулись, пропуская его, и сомкнулись снова, ведя его вперёд, к двери, к коридорам, ведущим в самое сердце цитадели – в Зал Расплат.

А я шёл следом, чувствуя на своих плечах тяжесть не только этого мрачного шествия, но и всей той боли, ярости и надежды, что сейчас клокотали в покоях моего брата. И понимая, что через несколько часов всё это выплеснется в одном месте. В месте, где свершится правосудие. Или месть. Или то, что будет страшнее и того, и другого.

Я не стал стучать. Чар на его дверях сейчас не было – только гулкая, напряжённая тишина, исходящая изнутри. Я распахнул портал прямо в его кабинет и шагнул сквозь мерцающий разлом.

Он стоял у огромного окна, глядя в багровую муть адского неба, но не видел его. Он был уже готов. Не в княжеских одеждах. В простой чёрной рубашке и чёрных кожаных штанах – одежде для дела, а не для церемоний. Но это была не вся правда.

Его вторая ипостась, обычно скрытая под маской аристократа, была явлена миру. Из влажных от недавнего душа чёрных волос вздымались массивные рога – не просто тёмные, а чёрные, как ночь без звёзд, с причудливыми, мерцающими золотыми прожилками, будто по ним струилась раскалённая лава. Из-за спины, слегка подрагивая, выходили мощные, кожистых крылья, того же угольного оттенка. И хвост, тяжёлый и гибкий, с острым, как стрела, наконечником, медленно раскачивался за ним, выбивая нервный ритм по каменному полу.

В его руках, обхваченных перчатками, он держал не церемониальный клинок, а Меч Расплат. Длинный, прямой, без украшений. Лезвие из тёмного, почти чёрного металла, вобравшего в себя свет, казалось, было холоднее самой вечной мерзлоты Бездны. От него исходила тихая вибрация – голодная, целенаправленная.

Он медленно повернул голову. Его золотые глаза, всегда полные огня, сейчас были подобны двум расплавленным и тут же застывшим солнцам. В них не было безумия, не было горячки мести. Была абсолютная, ледяная ясность.

Мы смотрели друг на друга в течение долгой секунды. Весь воздух в кабинете звенел от его собранной мощи. Я был здесь, чтобы сказать одно. И я сказал.

– Всё сделано. Совет утвердил. Каратели уже ведут его в Зал.

Он кивнул, едва заметно. Его взгляд, тяжёлый и проницательный, просканировал меня с ног до головы, будто проверяя, нет ли на мне следов борьбы, ран, лжи. Потом он спросил. Голос его был низким, чуть хриплым, но абсолютно спокойным. Всего одно слово, но в нём был весь смысл.

– Мария?

– Спит, – отрезал я. Не было нужды добавлять что-то ещё. Я видел, как он уходил из спальни, как ставил последние, самые сильные чары на дверь. Печати пламенели таким густым синим светом, что к ним было больно смотреть. Это была не просто защита. Это была крепость. – Чары двойные. Непробиваемые. Она не проснётся. И никто не войдёт.

Какое-то невидимое напряжение в его плечах ослабло. На миллиметр. Этого было достаточно. Он снова стал сосредоточенным, цельным, как тот самый меч в его руке.

Не говоря больше ни слова, он поднял свободную руку. Пальцы сжались, и он с силой, не оставляющей сомнений, рванул пространство перед собой. Воздух затрещал и разорвался, открыв не портал в обычном смысле, а короткий, прямой разлом. За ним виднелся знакомый кровавый камень пола Зала Расплат и стояла тягостная, предсмертная тишина.

Белет не колебался ни мгновения. Он шагнул вперёд и вошёл в разлом. Его крылья на миг расправились, заполнив собой проход, хвост извился за ним. Он не оглянулся.

Я, сделав глубокий вдох, шагнул следом. Мне предстояло быть свидетелем. И, если что, – последним рубежом между этой кровавой расплатой и той, что спала в своей крепости, не подозревая, что адское правосудие вершится ради неё.