Текст книги "Оборванная связь (СИ)"
Автор книги: Рина Рофи
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)
Глава 14
Яга в деле. Волот
Я устало опустился на соседний обрубок, спиной к дому, чтобы не видеть окон. Земля здесь была живой, она слегка вибрировала подо мной, словно недовольная моим присутствием. Ягиня сидела напротив, её пальцы постукивали по коленке.
– Я пришёл не за ней, – начал я, глядя куда-то мимо неё, в чащу. – Я пришёло́ней. И о моём брате. Белете.
Ягиня кивнула один раз, коротко. «Продолжай».
Я вздохнул. Сказать это вслух, здесь, в этом мире папоротников и тишины, казалось ещё большим безумием, чем в аду.
– Отец соврал. И ей о нем, и мне о ней, и, ему о ней. Белет жив.
Она не ахнула. Не выдала ни единой эмоции. Её острые глаза сузились ещё больше.
– Объясняй. Быстро и чётко. Я терпеть не могу загадки до обеда.
– Артамаэль показал мне тело. Обезображенное, но в её одеждах. Сказал, что она погибла. И главное – он как-то обрубил их связь. Ту самую, связь истинной пары. Белет сказал тогда: «Она… пустота. Её нет». И он поверил. Я поверил. Все поверили.
Ягиня молчала, но в её молчании нарастало что-то тёмное и опасное, как громовая туча.
– А что на самом деле? – её голос был тихим, но в нём звенела сталь.
– На самом деле, отец выманил Белета на какой-то «экстренный совет», изолировал, а потом инсценировал гибель обоих. Зачем – пока не ясно. Чтобы контролировать Белета? Чтобы избавиться от неё, не навлекая гнева сына? Но он не убил её. Он… спрятал правду. На 180 лет.
Ягиня медленно поднялась с обрубка. Её лицо исказила гримаса такой первобытной ярости, что даже я, видавший виды, отпрянул.
– Вы что, там, в своём аду, все сбрендили⁈ – её голос прорезал воздух, как топор. – Вы ей сердце разорвали на части, а я тут теперь лечу! Лечу оболочку, в которую она превратилась!
– Лечи, Ягиня, – сказал я, не в силах спорить. – Лечи так, чтобы… чтобы она была готова встретить правду. Не сейчас. Потом. Я видел её… её огонь почти погас. Смотреть больно.
– «Почти погас»⁈ – она фыркнула с таким презрением, что стало жарко. – Слабо сказано, демон. Он не погас. Она его сама выжгла. Дотла. Чтобы не болело. Осталась одна оболочка, тень, которая научилась улыбаться и варить кофе! Ух, ваш отец… – она тряхнула головой, и в её глазах вспыхнули зелёные молнии, – ваш отец у меня поплатится. Это ж надо… извести и сына, и невестку, и ещё и внука потеряли… Это не демон. Это исчадье какое-то. Раньше хоть честь в вашем племени была, а теперь…
Она замолчала, переводя дух, будто борясь с желанием тут же вырвать с корнем пол-леса и швырнуть его в преисподнюю.
– Волот, – сказала она уже спокойнее, но с непреклонной твёрдостью. – Не дам я тебе встречи с ней. Не сейчас. Ты для неё – кусок того кошмара. Твои глаза, твой голос… это напоминание. Обо всём. Она сбежит опять. Или сломается окончательно.
– Я и не собирался, – честно признался я. – Я пришёл к тебе. Чтобы ты знала. Чтобы ты… приготовила почву. А я буду в тени. Смотреть, чтобы отец или его прихвостни не нашли её здесь. Брат… Белет тоже просил беречь её.
Ягиня изучающе посмотрела на меня, оценивая.
– Брат твой… что он теперь? Как он это пережил?
Я усмехнулся беззвучно.
– Как думаешь? Двести лет он был тенью. Выполнял обязанности, отбивался от невест. Существовал. А теперь… теперь в нём снова есть огонь. Тот самый. Только теперь он холодный и острый, как лезвие. Он копает архивы, ищет зацепки. Он будет рваться сюда, Ягиня. Как только найдёт способ. Или как только решит, что она готова. Он не отпустит её во второй раз.
– Готова она или нет – решу не он, и не ты, – отрезала Ягиня. – Решу я. И она сама. Понял? Пока я вижу в ней только испуганного зверька, ни о какой встрече и речи не будет. А теперь иди. У меня завтрак стынет, да и тебе здесь делать нечего. Дай лесу дышать спокойно. А о ней… не тревожься. Пока она под моей крышей, ей ни демон, ни человек, ни сам чёрт с рогами не страшен.
Я уже развернулся, чтобы уходить, но её слова заставили меня замереть.
– Ягиня… – обернулся я. – Он её любит. По-настоящему. Не как трофей. Не как часть династии. А… как воздух. Как ту самую, единственную точку покоя во всём своём адском существовании.
Ягиня стояла, скрестив руки, и смотрела на меня. Её ярость поутихла, сменившись чем-то вроде усталой, горькой мудрости.
– Знаю, что любит, – сказала она тихо. – По-другому она бы так не сгорела. Любовь без взаимности выдыхается, злится, находит другое. А такая пустота, как у неё… она бывает только когда любовь была настоящей. С двух сторон. Она его тоже любила. Безумно. До последней клеточки своей ходячей души. И потеряла всё разом: его, ребёнка, веру… даже саму себя.
Она покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на сострадание. Но не ко мне. К ним обоим.
– А я теперь лечи эти раны, – продолжила она, и голос снова зазвенел гневом, но уже более сдержанным. – Изверги. Даже для вас, демонов, что сотворил ваш отец – это кощунство. Разрушать такое… это против законов всех миров, и ваших, и наших. Это хуже, чем убийство. Это пытка длиною в вечность для двоих.
Она вздохнула, плюнув в сторону, будто сплёвывая вкус этой несправедливости.
– Ладно. Ступай. Делай свою работу в тени. А я буду делать свою – на свету. Но помни, Волот. Когда (и если) придёт время… это должна решить она. Не Белет в своём порыве, не ты со своим чувством долга. Она. Понял? Иначе всё это было зря. И я её просто спрячу так, что ни ты, ни твой брат, ни сам Артамаэль не найдёте. Есть у меня такие места.
В её голосе не было угрозы. Была констатация факта. И я поверил. Эта старая, лесная Яга могла многое.
– Понял, – кивнул я. – Передам брату… что ты на посту. И что… что она в надёжных руках.
Ягиня фыркнула.
– Вот уж удружил. А теперь – марш. Ты здесь своим адским духом всю живность распугиваешь. И запах… запах у тебя, как у горелой пропасти. Не нравится он мне.
Я усмехнулся в последний раз – по-настоящему, беззлобно. Она была права. Я повернулся и зашагал прочь по тропинке, растворяясь в утреннем тумане, который уже начал стелиться между деревьями. Сзади до меня донёсся её ворчливый голос, обращённый уже к лесу или к самой себе:
– Даже для демонов… тьфу. И раны лечи, и душу собирай по кусочкам, да ещё и от назойливой родни оберегай. На пенсии-то покоя не видать. Ишь ты, любовь у них… до гроба, видать. Только гроб-то этот отец ихний из лжи да подлости сколотил. Ну, погоди у меня, Артамаэль… погоди…
Глава 15
Решение
Дверь открылась, впустив вместе с потоком холодного воздуха и саму Ягиню. Она вошла, отряхивая подол платья от невидимой пыли, и щёлкнула крюком.
Я сидела на полу у печи, обняв колени, и смотрела на неё широкими глазами. Вопрос висел в воздухе, но выговорить его не хватало духу.
Ягиня взглянула на меня, хмыкнула и пошла к столу, наливая себе остывший чай.
– Так, не пугайся. Просто спросить хотел, видела ли я тебя. Думал, раз ходячая, да на границе – ко мне бы пришла. Многие у меня в своё время ошивались.
Она отхлебнула из чашки, прищурилась.
– Я сказала – не видывала. Иди, мол, своей дорогой, нечего тут шуметь. Всё. Можешь успокоиться.
Она поставила чашку и полезла в карман своего фартука, доставая небольшую глиняную плошку с какой-то пастообразной, серо-зелёной массой, от которой тут же поплыл резкий, травяной запах.
– А вот, на, держи. Это для волос. Иди в сени, там таз и вода теплая. Смывай свою «какашку», – она брезгливо сморщила нос. – Пока готовить буду. Да смотри, хорошо промой, а то она, зараза, въедливая.
Я автоматически взяла плошку. Руки дрожали, но уже не так сильно.
– И… он ушёл? – выдавила я наконец.
Ягиня повернулась ко мне, поставив руки в боки.
– А что ему тут делать-то? Со мной чаи гонять? Лес слушать? Нет уж, у него свои, адские дела есть, поди. Ушёл. Не переживай, не вернётся скоро. Да и если вернётся – ко мне. Не к тебе.
В её тоне была такая непоколебимая уверенность, что часть напряжения внутри меня ослабла. Она была Стражем. Это была её земля. И если она говорит, что он ушёл и не будет меня тревожить – значит, так и есть.
Я кивнула и, прижимая к груди тёплую плошку с «противо-какашечным» снадобьем, побрела в сени. Там, в полумраке, действительно стоял деревянный таз и кувшин с водой. Вода была не ледяная, а чуть тёплая, словно её только что принесли из дома.
Я посмотрела на своё отражение в тёмной поверхности воды. Усталое лицо, опухшие глаза, и эти… эти тёмные, безжизненные пряди. «Какашка». Грубо, но точно.
Я зачерпнула воду, намочила голову, потом открыла плошку. Запах усилился – пахло крапивой, какой-то глиной, можжевельником и ещё чем-то неуловимым, магическим. Я нанесла массу на волосы. Она была холодной и густой. Я втирала её в корни, в длину, и с каждым движением чувствовала… лёгкое покалывание. Не боль. Скорее, оживание.
Потом я стала смывать. Вода в тазу быстро становилась грязно-коричневой. Я сливала её, набирала чистую. Снова и снова. И вот, после, наверное, пятого полоскания, я увидела на мокрых прядях, стекающих с моих пальцев, не коричневый, а… тусклый, но золотистый оттенок.
Я замерла. Смотрела на эту слабую позолоту на фоне тёмного дерева таза. Это был не яркий луч Сердца Мира. Это был бледный, почти выцветший отблеск. Но это был мой цвет. Тот самый.
Из главной комнаты донёсся голос Ягини:
– Не задерживайся там! Иди выжми волосы да к печке садись, суши. Скоро есть будем. И силу настраивать начнём. Медлить нечего.
Я быстро вытерла голову грубым, но мягким полотенцем, что висело на гвозде, и вернулась в дом. Волосы, тяжёлые и влажные, уже не казались такими безжизненными. Они лежали на плечах холодным, но уже своим, знакомым весом.
Я села на табурет у печки, повернувшись спиной к теплу. Ягиня, возившаяся у стола, кивнула одобрительно.
– Вот. Уже лучше. Похожа на себя становишься. А то прямо жуть была.
Я не ответила. Просто сидела, чувствуя, как тепло от печки проникает в кожу головы, в плечи, и слушала, как в доме снова воцаряются обычные, бытовые звуки – стук ножа, шипение масла на сковороде. И за окном, сквозь стёкла, был виден тот же лес. Только теперь он не казался просто укрытием. Он казался… союзником. А старая женщина у печи – не просто приютом, а тем, кто взялся за самую сложную работу на свете: возвращать к жизни то, что считалось мёртвым.
Чай был выпит, миски пусты. Я сидела, ощущая непривычную сытость и странную лёгкость в голове после травяного отвара. Но Ягиня на покой не собиралась. Она отставила свою чашку, встала и сделала круг по комнате, будто прислушиваясь к чему-то. Потом остановилась передо мной.
– Ну, что, Мария, – сказала она негромко, но так, что по спине пробежали мурашки. – Давай посмотрим, что там у тебя внутри осталось. А главное – что ты с этим остатком сделала.
Она не стала просить разрешения. Просто протянула руки ко мне, ладонями вверх, но не касаясь. Я почувствовала, как от её пальцев исходит лёгкое, тёплое давление. Не физическое. Энергетическое. Она «сканировала» меня.
Сначала её лицо было сосредоточенным. Потом брови поползли вверх. Потом на нём появилось выражение такого изумлённого ужаса, что мне стало не по себе.
– У-у-ух… – протянула она на выдохе, отдернув руки, будто обожглась. – Да ты… да ты что ж с собой-то сделала, девка? Это ж… это ж кощунство!
Я съёжилась, не понимая.
– Что? Что я сделала?
– Потоки! – воскликнула Ягиня, размахивая руками, словно показывая невидимые нити вокруг меня. – Ты их… ты их все перекрыла! Закупорила! Будто плотину внутри себя возвела! Да не просто так, а с запасом, с такой силой отчаяния, что я аж вздрогнула!
Она подошла ближе, её глаза горели.
– Смотри. У Ходячей есть каналы. Они как… как корни у дерева. Идут от тебя в миры, и из миров – в тебя. По ним сила течёт, связь с истоками, чувствительность к границам. Ты же… ты их не просто пережала. Ты их выжгла изнутри! Наглухо! Это же как… как человеку самому себе все вены запаять цементом! Да ты мазохистка, что ли⁈
Её слова были как удары. Я знала, что слаба. Знала, что не чувствую мир как раньше. Но чтобы такое…
– Я… я не знала, что так получится, – прошептала я. – Я просто хотела, чтобы не болело. Чтобы не чувствовать… ничего. Ни связи с ним, ни зова других миров… ничего.
– Чтобы не чувствовать⁈ – Ягиня аж подпрыгнула. – Да это всё равно что, чтобы нога не болела, её отрубить! Ты свою суть, свою природу искалечила! Теперь понятно, почему ты как пустая скорлупа! Ты не просто силу потеряла – ты отрезала себя от источника! От самой себя!
Она снова замерла, прикрыв глаза, будто пытаясь осмыслить масштаб катастрофы.
– И ведь сделано это не врагом. Не отцом твоего демона. Ты сама. Сама себя в такую могилу замуровала. Из страха. Из боли.
Она открыла глаза, и в них уже не было гнева. Была безмерная, леденящая жалость.
– Ну, ладно. Что сделано, то сделано. Плакать поздно. Теперь будем ломать. Твою же плотину. По кирпичику. Это будет… больно. Не физически. А так, как ты сама боялась – всё чувствовать. Всю боль, которую ты два века давила. Она выйдет наружу. Готова?
Я смотрела на её серьёзное лицо. На её руки, готовые снова коснуться моей ауры, но теперь уже не для диагностики, а для сноса. Я боялась. Боже, как я боялась этой боли. Но Ягиня была права. Я замуровала себя заживо. И если я хочу когда-нибудь снова увидеть свет, а не просто существовать в темноте, эту стену нужно было разрушить. Даже если за ней окажется ад.
Я сделала глубокий, дрожащий вдох и кивнула.
– Готова.
– Ну, и молодец, – Ягиня кивнула одобрительно, и в её глазах мелькнула решимость. – Сейчас начнём. Медленно. С самого краешка. Дыши. И… крепись.
Её ладони снова оказались передо мной, но теперь они не просто ощущались – они горели. Не жаром огня, а леденящим, пронизывающим жаром древней, дикой мощи. Она не черпала силу из себя – она открыла шлюзы.
На меня обрушилось не просто давление. Это был разлом. Весь тот гул, все те вибрации, что я слышала снаружи, вдруг сконцентрировались в одну точку – прямо в центре моей груди, там, где была выжженная пустота. И пошло.
Это было похоже на то, как если бы в зацементированные, мёртвые трубы под чудовищным напором хлынула ледяная, неистовая река. Только трубы эти были частью меня. Моими собственными, атрофированными каналами.
Я ахнула. Не крикнула. Из горла вырвался короткий, беззвучный выдох, будто меня ударили под дых. Сила Ягини не лечила. Она сносила. Сносила те самые, скреплённые отчаянием, внутренние плотины. Она вгрызалась в выжженные участки, разрывала спайки боли, пробивала путь туда, куда я сама запретила доступ.
Казалось, это длилось вечность. Мир сузился до этого невыносимого давления изнутри, до воя в ушах, который был отголоском моих же собственных, заглушённых когда-то криков. Я видела перед глазами вспышки – не образы, а чистую, нефильтрованную боль. Боль потери Белета. Боль потери ребёнка. Боль 180 лет одиночества. Всё, что я так тщательно хоронила, поднималось наверх единым, чудовищным валом.
И вдруг… всё прекратилось.
Давление исчезло так же резко, как и появилось. Ягиня убрала руки.
– Так, – сказала она спокойно, будто только что полила цветок, а не пыталась разломать изнутри душу демонической вдовы. – Пока только десять секунд. Больше давить не буду – разорвёт. И так с ума сойти можно.
Я не могла ответить. Я просто лежала на лавке, на которую рухнула, не помня, как оказалась там. Всё тело пронзала мелкая, неконтролируемая дрожь, как после удара током. Пот – холодный, липкий – тек по вискам, по шее, под одеждой. Дышала я короткими, прерывистыми всхлипами, будто только что разгрузила не метафорические, а самые что ни на есть реальные вагоны. Всё ныло. Каждая клетка. Но особенно… особенно то место внутри. Там, где раньше была глухая стена, теперь зияла свежая, невероятно болезненная рана. Но через эту рану… через неё наконец-то начал просачиваться воздух. Не чистый и свежий. Застоявшийся, полный пыли и праха. Но воздух.
Ягиня подошла с мокрым, прохладным полотенцем и без церемоний вытерла мне лицо.
– Ну вот. Первый пролом сделали. Теперь оно хоть дышит немного, а не гниёт заживо. Отдохни. Через час ещё на десять секунд. Медленно, но верно. Пока все эти твои самострельные завалы не разгребём.
Она отошла к печи, что-то там начала возиться. А я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как по щекам текут слёзы, смешиваясь с потом. Это были слёзы не от боли. Хотя боль была адская. Это были слёзы от… освобождения. От ужасающего, мучительного, но освобождения.
Впервые за 180 лет я почувствовала не просто пустоту. Я почувствовала разрушение. Разрушение своей собственной тюрьмы. И это было страшнее всего, что я знала. Но и… единственным путём вперёд. Тело всё ещё отдавалось глухой, ритмичной болью, будто после изнурительной тренировки несуществующих мышц. Я лежала, пытаясь уловить новые, странные ощущения в груди – не пустоту, а некое болезненное, свежее пространство. И в этот момент в кармане куртки, брошенной на лавку, завибрировал телефон.
Звук был таким неожиданным, таким чуждым этой избушке с гулом разломов и запахом трав, что я вздрогнула. Ягиня, стоявшая у стола, лишь бросила на телефон короткий, оценивающий взгляд и отвернулась, будто давая мне пространство.
Я с трудом дотянулась до куртки, вытащила телефон. Экран светился уведомлением.
Дмитрий: Любимая, как ты? Скучаю.
Простые слова. Обычные. Такие, какие он писал всегда, когда мы были в разлуке. Они врезались в мой воспалённый, растрёпанный внутренний мир, как крик из другого измерения. Мира, где есть «скучаю», «любимая», «работа», «дачка». Мира Димы. Моего… пристанища.
Я уставилась на экран, пальцы замерли над клавиатурой. Что ответить? Правду? «Дим, меня только что изнутри вывернули древней магией, я лежу, истекая потом, и пытаюсь собрать в кучу обломки собственной души»? Нет. Этого он не поймёт. Не должен понимать.
Я сглотнула, чувствуя, как горло пересыхает. Сделала вдох, пытаясь вернуть контроль над дрожащими пальцами. И набрала:
Я: Всё хорошо. Бабушке по соседству помогаю, домик ей поправляем.
Ложь. Ложь, которая звучала так естественно в нашем с ним мире. «Бабушка». Почти правда. «Помогаю». Если считать «помощью» лежание на лавке после энергетического штурма. «Домик поправляем». Ну, я здесь, в её доме. В каком-то смысле.
Я отправила. Почти сразу пришёл ответ – он, видимо, ждал.
Дмитрий: Молодец) Только не перетрудись. Завтра постараюсь вырваться на пару часов. Привезу гостинцев.
Я почувствовала острый, колющий укол вины. Он заботился. Он скучал. Он верил в эту простую, немудрёную историю. А я… а я была здесь, в месте, где пахло серой из разломов, а старуха-стражница только что обвинила меня в «кощунстве над самой собой». И вместо того, чтобы с тоской думать о Диме, я с тоской думала о золотых глазах и о той части себя, которую только что пытались воскресить силой.
Я: Хорошо) Буду ждать. Не торопись, дела важные.
Ещё одна ложь. Я не хотела, чтобы он приезжал. Не сейчас. Не пока я такая – разбитая, с мокрыми от слёз и пота волосами, с открытыми ранами на душе, которые он даже не способен увидеть.
Я положила телефон экраном вниз на лавку. Звук уведомления был отключён. Я снова закрыла глаза, но теперь уже не могла отключиться от внутренних ощущений. Где-то там, под слоем новой, острой боли от «разлома», теплилась тихая, знакомая боль вины. Вины перед Димой. Перед тем простым, тёплым миром, который он олицетворял и который я снова предавала, шаг за шагом возвращаясь к той, кем была раньше. Кем бы я ни была.
Ягиня, не оборачиваясь, бросила:
– Человек твой?
– Да, – прошептала я.
– Переживает?
– Да.
– Завязывала бы ты с человеком, Мария…
Слова Ягини повисли в воздухе, тяжёлые и неумолимые, как камень, брошенный в тихий пруд. Я открыла глаза, уставившись в потолок, но видела не тёмные балки, а лицо Димы – открытое, заботливое, счастливое от простой мысли, что привезёт мне «гостинцев».
– Что? – прошептала я, не веря, что ослышалась.
Она не повторила. Подошла к лавке, села на краешек, её острый взгляд буравил меня.
– Говорю, завязывала бы ты с этим человеком, Мария. Пока не поздно. Для него. И для тебя.
– Я… я не могу, – выдохнула я, и голос прозвучал слабо, по-детски. – Он… он хороший. Он любит меня. Он стал моей опорой…
– Опора из соломы, – отрезала Ягиня безжалостно. – Красивая, тёплая, но гниёт быстро, когда на неё настоящую тяжесть положишь. А твоя тяжесть – не шутка. Это не «прошлое», о котором можно иногда всплакнуть. Это – твоя суть. Ходячая. Та, чьё сердце разорвано пополам утратой, которую не залечить обычной человеческой жизнью. Та, у которой внутри шрамы от самой себя.
Она ткнула пальцем в воздух в мою сторону.
– Ты ему врешь. Каждый день. Каждой улыбкой. Каждым «всё хорошо». Он живёт с призраком, Мария. С тобой-то, настоящей, он даже не знаком. А когда (не «если», а именно когда) твоя натура прорвётся наружу – когда сила вернётся, когда воспоминания хлынут полноводной рекой – что будет с твоим Димой? С его миром из ипотек, машин и суши? Он сломается. Или возненавидит тебя. Или сбежит. И будет прав.
Я чувствовала, как каждое её слово вбивает гвоздь в крышку того будущего, которое я пыталась для себя построить. И знала, что она права. Глубже, чем кто-либо.
– Но я… я не хочу причинять ему боль, – сказала я, и голос снова задрожал. – Он не заслужил. Он просто любил.
– Вот именно! – воскликнула Ягиня. – Он не заслужил. Не заслужил быть твоим пластырем, твоим убежищем от самой себя. Ты используешь его, милочка. Используешь его любовь как анестезию. А это неправедно.
Она помолчала, дав мне впитать эту горькую пилюлю.
– Отпусти его. Пока есть шанс сделать это… по-человечески. Не тогда, когда твои глаза начнут светиться от вернувшейся силы или когда тебе придётся выбирать между его миром и твоим. Скажи ему правду. Какую можешь. Что ты не та, за кого себя выдавала. Что тебе нужно время. Много времени. И что его место – не в той жизни, к которой ты возвращаешься. Это будет больно. Ему. Но это будет честно. И это даст ему шанс найти свою, настоящую любовь, а не нянчиться с чужим призраком.
Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы снова подступают. Она говорила о разрыве. О том, чтобы оставить единственный островок спокойствия, который у меня был. Но она же и предлагала не разрушать этот островок катастрофой позже. Сохранить ему память о «Маше», которая просто «не сошлась характером», а не о чудовище, в которое его мир мог меня превратить.
– Я не знаю, смогу ли, – прошептала я.
– Сможешь, – сказала Ягиня твёрдо. – Потому что иначе будешь жить в ещё большей лжи. А ложь, Мария, она как ржавчина. Съедает душу. Твою – уже почти съела. Его – начнёт, как только он почует подвох. Лучше чистая боль, чем гнилой покой.
Она встала, пошла к печке.
– Подумай. А пока… отдохни. Через час снова будем долбить твои внутренние завалы. С ними разберёмся – с людьми разберёшься. Но помни: лечиться надо честно. Во всём.
Я осталась лежать, глядя в потолок, а в голове, поверх гула разломов и ноющей боли, зазвучал тихий, настойчивый голос Ягини. Голос правды, которую я так долго боялась признать.
– Ягиня… я тогда останусь одна…
Я прошептала эти слова, и они прозвучали так же жалко и по-детски беспомощно, как и все мои последние признания. Я смотрела на потолок, видя не тёмные балки, а безбрежное, пугающее одиночество, которое накроет меня, если я отпущу Диму. Останется только эта боль, эта хрупкая, разрушенная сущность, и никого, кто бы принёс суши и сказал «люблю».
Ягиня обернулась от печки. Её лицо смягчилось, но в глазах не было ни капли снисхождения.
– Дурочка, – сказала она, но не грубо. Скорее, с досадой на мою слепоту. – Не останешься ты одна. Никогда. Ты же – Ходячая. Мир для тебя не одна квартира в бетонной коробке и не один человек.
Она подошла и села рядом, её шершавая ладонь легла мне на лоб, как тогда в автобусе.
– Вот вылечим тебя, силу вернём – и что? Сидеть будешь тут, на моей лавке, до скончания веков? Нет. Вернёшься в свой мир. Туда, где трава другая и небо иное. Где тебя поймут без слов. Где твоя боль – не странность, а часть общего пейзажа. Или… – она махнула рукой, – пойдёшь в другой. Их много. Ты же можешь. Это твой дар. Или твой крест. Как посмотреть.
Она наклонилась ближе, и её голос стал тише, убедительнее.
– А на худой конец… у меня останешься. В этой избушке. Будешь мне помогать, травы сушить, странников на пороге принимать. Сила разломов тебя уже признала, лес не боится. Место для тебя здесь есть. Настоящее место. Не убежище, а дом.
Она отняла руку и встала, выпрямив спину.
– Так что не бойся одиночества, Мария. Ты боишься не его. Ты боишься остаться наедине с собой. С той, кем стала. А это мы как раз и лечим. И когда вылечим, одиночество тебе будет не страшно. Потому что ты с собой поладишь. А уж компанию тогда всегда найдёшь. Или она сама тебя найдёт. Жизнь – она, знаешь ли, не заканчивается на одном человеке. Даже если этот человек был целым миром.
Она снова повернулась к печи, закончив разговор. А я лежала, и её слова, грубые и мудрые, медленно просачивались в сознание, растворяя ледяной ком страха. Она была права. Я боялась не быть без Димы. Я боялась быть с собой. С этой опустошённой, напуганной, неузнаваемой версией себя.
Но Ягиня предлагала не просто «остаться у неё». Она предлагала путь. Возвращение к своим истокам. Или поиск новых. Или просто – место, где можно быть собой, не притворяясь. Дом, а не укрытие.
Это было страшно по-другому. Не панически, а… ответственно. Как стоять на краю пропасти, зная, что за ней – не пустота, а бесконечность неизведанных дорог. И чтобы шагнуть, нужно отпустить хлипкий мостик, по которому я перебиралась все эти годы.
Я закрыла глаза, чувствуя, как новая, тихая решимость начинает прорастать сквозь трещины в душе. Ещё не сила. Ещё не уверенность. Но семя. Семя выбора. Не между Димой и прошлым. А между жизнью в чужой сказке и своей, пусть и страшной, но настоящей правде.
Язык казался ватным, слова выходили тихо, но искренне, из самой глубины той свежей, болезненной пустоты, что образовалась после «разлома».
– Спасибо.
Ягиня, возившаяся у печи, обернулась, бровь поползла вверх в немом вопросе.
– Ой, за что спасибо-то? За то, что тебя с лавки не слезать заставила и силой изнутри вывернула?
Я слабо улыбнулась, чувствуя, как губы дрожат.
– За всё. За настоящее. И… за будущее.
Она фыркнула, отвернулась, но я успела заметить, как уголок её рта дёрнулся.
– Ой, милочка, не пустословь раньше времени, – пробурчала она, с особым усердием начиная что-то мешать в чугунке. – Вот поправим тебя как следует, силы вернём, душу на место соберём – тогда и скажешь «спасибо». И не словами, а делом. Травы мне по осени соберёшь, да дров наколешь, да может, кого ещё на пороге уму-разуму научишь. А пока… пока ты ещё недолеченный полуфабрикат. Так что не распускай слюни, а копай силы. Через полчаса второй заход. Готовься.
Она говорила грубо, по-хозяйски, но в её ворчании сквозила та самая, твёрдая забота, которая не давала развалиться окончательно. Она не хотела благодарностей. Она хотела результата. Чтобы я встала на ноги. Не ради неё. Ради себя самой.
Полчаса пролетели в странном, полудремотном состоянии, где боль постепенно отступала, оставляя после себя глубокую усталость и странную, пустую лёгкость в тех местах, где раньше была глухая стена. Но отдых закончился быстро.
– Ну что, красавица, – раздался голос Ягини над самым ухом. – Просыпайся. Второй заход.
Она уже стояла рядом, её ладони снова излучали то самое, леденяще-горячее свечение. На сей раз я не вздрагивала, только сглотнула, чувствуя, как по спине пробегает холодок предчувствия. Первый раз был шоком. Теперь я знала, что ждёт.
– Дыши, – коротко бросила она, и её руки снова оказались у моей груди, не касаясь, но создавая невыносимое давление.
И снова на меня обрушилась сила. Тот же неистовый напор, тот же ледяной жар, вгрызающийся в мою внутреннюю крепость. Но на этот раз… на этот раз я не просто пассивно принимала удар. Я чувствовала. Чувствовала, как её сила бьётся о конкретные участки – те самые «завалы», которые она видела. Ощущала их структуру – не физическую, а сотканную из застывшей боли, страха, отчаяния. Они были невероятно плотными, упрямыми.
Прошло, наверное, всего несколько секунд, но мне они показались вечностью борьбы. И вдруг давление исчезло. Ягиня отдернула руки с коротким, неудовлетворённым выдохом.
– Мда… – протянула она, разглядывая свои ладони, будто на них можно было увидеть отпечатки моих внутренних баррикад. – Пятнадцать секунд. И то – чуть шевельнулись, как дохлые камни. Не густо.
Она посмотрела на меня, и в её глазах вспыхнула та самая, знакомая уже ярость, смешанная с профессиональной досадой.
– Тяжко поддаются, зараза. Такое чувство, что не просто перекрыла ты их, а зацементировала собственной тоской навеки. – Она сжала кулаки, и в воздухе затрещало от сконцентрированной энергии. – Так бы и пришибла тебя на месте, дуру! Силы свои, светлые, данные от миров, так изгадить да иссушить! Да я бы за такие шутки с молоду в лягушку на год превратила, чтобы прочувствовала!
Она плюнула в сторону, явно борясь с искушением действительно дать мне по голове. Но ярость так же быстро схлынула, сменившись усталым пониманием.
– Ладно. Что сделано, то сделано. Криком делу не поможешь. – Она вздохнула и села на табурет рядом. – Зато теперь ясно. Быстро не получится. Месяц, а то и больше, каждодневной работы. По чуть-чуть. Разбивать, дробить, вымывать. Готова к такому?
Я лежала, переводя дух, чувствуя, как внутри снова всё ноет, но уже с оттенком… надежды? Пятнадцать секунд. Они «шевельнулись». Значит, не навеки. Значит, есть слабые места.
– Готова, – прошептала я, и в голосе прозвучала твёрдость, которой не было раньше.
Ягиня кивнула, одобрительно хмыкнув.
– Вот и ладно. Тогда не ной потом, что тяжело. Сама накликала. А теперь отдохни как следует. Вечером, перед сном, ещё на десять секунд. Маленькими шажками. Но без остановки.
Она встала и пошла прочь, что-то бормоча себе под нос про «упрямых ходячих» и «свои же силы боятся». А я осталась лежать, глядя в потолок, и впервые за двести лет думала не о том, как убежать от боли, а о том, как её победить. Пусть по пятнадцать секунд за раз.
Мысль о Диме висела в голове тяжёлым, холодным камнем, пробиваясь сквозь боль и усталость после «захода». Пять лет. Не два века, конечно. Но пять лет настоящей, человеческой жизни. Утреннего кофе, совместных поездок в магазин, ссор из-за немытой посуды, смеха над глупыми шутками по телевизору. Он знал про меня. Значит ли это, что он знал меня?
Он видел портал. Один раз. Маленькую щель, которую я показала ему в порыве отчаяния и желания быть хоть немного понятой. Он побледнел, замолчал на три дня, а потом пришёл и сказал: «Я не понимаю, но я принимаю. Потому что люблю тебя». Он принял сказку. Страшную, непонятную, но сказку из моего прошлого. Как принимают факт, что у любимого человека в детстве была тяжёлая болезнь или он пережил катастрофу. Он отделил это от нашей с ним реальности. В его голове я была Машей, которая иногда грустит о «погибшем муже-демоне». Не Ходячей. Не вдовой князя Преисподней. Не той, чья душа была перемолота между мирами.
