Текст книги "Оборванная связь (СИ)"
Автор книги: Рина Рофи
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)
Глава 11
Ягиня
Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Я влетела в квартиру, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, как будто могла удержать целый мир снаружи. Дыхание срывалось на короткие, болезненные всхлипы.
Зачем? Зачем он ищет? Зачем⁈
Вопросы бились в голове, как пойманные птицы. Волот. Его золотые глаза, такие живые, такие знакомые в своей чужеродности, преследовали меня. Он не просто случайно оказался там. Он ждал. Он искал.
Это больно. Неужели он не понимает?
Каждая секунда в его поле зрения была пыткой. Это был кусок того мира, того ада, который я похоронила. Он был частью самых светлых воспоминаний – и самых тёмных. Он был там, когда мы смеялись. И он был там, когда всё рухнуло. Видеть его – значит заново переживать и то, и другое. А я не могу. Я не вынесу.
Димы не было. Тишина в квартине была гулкой, зловещей. Она давила. Нужно было двигаться. Действовать.
Я рванула в спальню, выдернула с верхней полки старую спортивную сумку. Надо скрыться. Уехать. Подальше от этого города, от набережной, от его взгляда. На дачу. Мысль возникла сама собой, чистая и ясная. Да, дача. За городом, в лесу, среди старых сосен и тишины. Как раз лето. Отличная причина для всех. Для Димы. Для самой себя.
Я начала сгребать в сумку вещи на автомате: джинсы, футболки, свитер, бельё. Руки дрожали, я роняла вещи, поднимала, запихивала снова. Потом – аптечка, зарядки, ноутбук (работать же можно откуда угодно, да, Дим?). Мысли скакали, не задерживаясь. Главное – уехать. Сейчас.
– Маш?
Я вздрогнула так, что чуть не уронила сумку. В дверном проёме стоял Дим. Он смотрел на меня, на хаос в комнате, на моё, должно быть, дикое лицо. В его глазах было недоумение и тревога.
– Что случилось?
Слова застряли в горле комом. Я попыталась их протолкнуть, и они вырвались хрипло, сдавленно:
– Прошлое… в дверь стучится.
Он поморщился, не понимая.
– В смысле? Кто? Твои… родители? – Он всё ещё думал о них, о тех далёких, несуществующих людях из моих легенд.
– Брат мужа, – выпалила я, и само звучание этих слов в наших с ним стенах, пахнущих свежим ремонтом, казалось кощунством.
Лицо Димы стало напряжённым. Он знал, что «муж» – это не просто бывший парень. Это была та самая, огромная, страшная часть моего прошлого, которую он принял на веру, но никогда по-настоящему не касался.
– Он… что, нашёл тебя? – спросил он тихо.
– Да. Нашёл, – я кивнула, и голос снова начал срываться. – Дим, давай уедем? Ну или… я уеду. На нашу дачу. Ненадолго. Просто… чтобы переждать.
Он вошёл в комнату, осторожно, как к раненому зверю.
– Да, конечно, – сказал он сразу, без колебаний. Потом его лицо омрачилось. – Только я… я же не могу взять отпуск сейчас. Только что повышение, проекты… ты же понимаешь.
– Я понимаю! – поспешно согласилась я, хватая его слова, как спасательный круг. – Я понимаю. По выходным будешь приезжать. Или я… если всё утихнет. Просто… – я отвернулась, сминая в руках свитер. – Просто я не хочу, чтобы прошлое ворвалось сюда. В наш дом. В нашу жизнь. Я не хочу, чтобы оно всё испачкало.
Я сказала это, глядя в пол, и чувствовала жгучую ложь своих слов. Оно уже здесь. Оно уже ворвалось. Оно стояло на набережной и смотрело на меня золотыми глазами. Но я могла попытаться защитить хоть это – наш с ним коврик у двери, наши совместные фотографии на холодильнике, эту иллюзию нормальности.
Дим подошёл, обнял меня. Его объятия были тёплыми, крепкими, такими земными.
– Хорошо, – прошептал он мне в волосы. – Уезжай. Отдохни. Я буду звонить. А если что… если этот… брат… появится снова, ты сразу мне. Мы как-нибудь разберёмся.
Он говорил «разберёмся» с такой наивной уверенностью человека, который разбирается с трудными клиентами или поломкой в машине. Он не представлял, с чем предлагает «разобраться». Но в его уверенности была сила. Сила этого мира. Сила, которую я выбрала для себя.
Я кивнула, прижавшись к его груди.
– Спасибо.
Он помог мне дособрать вещи, налил чаю в дорогу, пока я в панике проверяла, выключен ли утюг и газ. Через час я уже сидела в его машине, и он вёз меня на автовокзал. Я смотрела в окно на мелькающие улицы, и каждый тёмный силуэт мужского роста заставлял сердце замирать.
Я бежала. Снова. Но теперь у меня было куда бежать. Была дача. Было лето. Был Дима, который верил, что это просто «переждать».
А в кармане, на дне сумки, рядом с зарядкой, лежал бархатный мешочек с холодным металлом внутри. Я не могла оставить его. Даже убегая от прошлого, я тащила его с собой. Потому что, похоже, прошлое – это не место. Это то, что ты носишь в себе. И от этого не сбежать даже на самый дальний, самый тихий хутор.
Слёзы текли беззвучно, горячими, солёными дорожками по щекам. Я прислонила лоб к холодному стеклу автобуса, пытаясь раствориться в его непроглядной темноте снаружи. Ритмичный гул двигателя и покачивание укачивали, но не приносили покоя. Только усиливали чувство бегства, бесконечного, бессмысленного движения прочь.
– О, ходячая, что ль?
Голос был тихим, хрипловатым, и прозвучал прямо у моего уха. Я вздрогнула так, что голова стукнулась о стекло. Быстро, почти истерично, вытерла лицо рукавом и резко повернулась.
На соседнем месте сидела… бабушка. Ну, или так казалось на первый взгляд. В тёплом, пёстром платке, в поношенном, но чистом ватнике, с холщовой сумкой на коленях. Но глаза. Глаза были молодые, острые, как буравчики, и смотрели на меня без старческой мути, а с живым, пронзительным интересом. И в них мерцало что-то… знакомо-чуждое. Знакомое по древним свиткам, по рассказам у камина. Чужое – для этого автобуса, следующего в Добрянку.
– Давно я вас, ходячих, не видела, – продолжила она, причмокивая беззубым, как я сначала подумала, ртом. Но при пристальном взгляде зубы там были, и очень даже острые. – Только ты… тусклая какая-то. Совсем искорки нет.
Ледяная волна страха сменилась другим, более странным чувством – осторожным, щемящим узнаванием. Это был не демон. Не человек. Это было… иное.
– А вы… кто? – прошептала я, сжимая в кармане пальцы в кулак.
Старуха (или то, что выглядело как старуха) усмехнулась, и в усмешке было что-то лесное, костяное.
– Хех. Яга я, милочка. Просто Яга.
Я вжалась в сиденье. Баба Яга. Не сказочная, не из детских книжек. А настоящая. Хранительница границ, ведающая тайными тропами между мирами. Та самая, к которой Ходячие иногда обращались за советом или помощью в особо запутанных переходах. Они были редки, скрытны, и встреча с одной из них в обычном междугороднем автобусе была… немыслима.
– Ты в Добрянку? – спросила она, как будто мы обсуждали погоду.
– Да… – выдавила я.
Её лицо осветилось чем-то вроде деловой заинтересованности.
– Ой, супер! У меня там домик рядом, на самой окраине, у старых сосен. Заходи как обустроишься. Помогу, что ль. Силу вернуть. – Она махнула рукой, будто отмахиваясь от моих широких глаз. – На границе разломов там, сила сочится. Напитаю. А то ты так совсем на себя не похожа уже. Прямо жалко смотреть.
Она говорила это так просто, как будто предлагала подправить причёску или сварить целебный отвар от простуды. «Напитаю силой». Для Ходячей, чьи внутренние резервы истощены до дна, чья связь с истоками почти мертва, эти слова звучали как обещание воскрешения. Или как страшная, непонятная ловушка.
– Зачем? – спросила я, и голос прозвучал грубо от недоверия.
Яга фыркнула.
– А чё, помочь нельзя? Скучно стало. Давно никого из вашего племени не видела. Да и вид у тебя… – она прищурилась, – вид у тебя такой, будто тебя по всем границам мира таскали, да в щепки об колоду били. Не по нраву мне это. Непорядок.
Она отвернулась, устроилась поудобнее, будто разговор был исчерпан.
– Думай. Домик у старых сосен, с резными ставнями. Не пройдёшь мимо. – И через секунду добавила, уже не глядя на меня: – А от того, демона-то брата, у меня чащоба защитит. Он туда не сунется, дух леса не любит.
От этой последней фразы у меня перехватило дыхание. Она знала. Знала про Волота. Знала, от кого я бегу.
Я снова уставилась в тёмное окно, но теперь уже не видела своего отражения. Я видела призрачный образ: избушку на курьих ножках? Нет, просто старый, но крепкий дом у сосен. И старуху с глазами молодой девицы, которая предлагала мне то, в чём я отчаянно нуждалась и чего панически боялась – вернуть связь с тем, от чего я бежала. С самой своей сутью.
Автобус нырнул в очередную придорожную выбоину, вздрогнув всем корпусом. А у меня в голове, поверх страха и боли, затеплилась крошечная, опасная искра – не надежды. Любопытства. Что, если… Что, если она и правда может?
Тишина в автобусе казалась теперь густой, наполненной скрипом старых сидений, гулом двигателя и тихим дыханием странной соседки. Её слова висели в воздухе между нами, как горячий пар от только что открытой двери в баню – обжигающий и обнажающий.
– Баба Яга… – начала я, не зная, что сказать дальше. Просить помощи? Отказываться? Бежать прямо сейчас?
– Ой, брось, – махнула она рукой, и в жесте было что-то молодое, энергичное, совсем не старческое. – Просто Ягиней зови. Или тётя Яга, если неловко. «Баба» – это уж больно официально, для паспортов из Лесной Канцелярии.
Уголки её губ задрожали от скрытой усмешки. Я сглотнула, пытаясь совладать с кашей в голове.
– Ягиня… – попробовала я, и имя странно легло на язык. – А может… может, мне не нужны силы?
Она повернула ко мне своё морщинистое, но удивительно живое лицо. Её острый взгляд будто просвечивал меня насквозь, видя не тёмные волосы и испуганные глаза, а то, что было под ними. Ту самую, потухшую сердцевину.
– Ой, не выдумывай, – отрезала она мягко, но твёрдо. – Это часть тебя, милочка. Как рука или нога. Можно её отрезать, да, но ходить будешь криво и всё время болеть. Ты и так, я смотрю, совсем на донышко села. Светишься еле-еле, как гнилушка ночью.
Её слова, такие простые и грубоватые, били прямо в цель. Я чувствовала это «дно». Ощущала эту «гнилушку» внутри себя каждый день.
– Да и что-то у тебя пусто внутри как-то совсем, – продолжила она, прищурившись. – Кто умер, что ль?
Вопрос был задан так прямо, так без обиняков, что у меня не осталось сил на защитные покровы, на привычное «всё нормально». Горло сжалось. Я просто кивнула, не в силах выдать ни звука. Глаза снова предательски наполнились влагой.
– Да, – прошептала я наконец, глядя на свои сцепленные на коленях пальцы. – Почти… почти двести лет назад. Муж.
Ягиня не ахнула, не начала утешать шаблонными фразами. Она тихо, по-старушечьи, цокнула языком.
– Ох, милочка… Демон, поди? Князь какой-нибудь?
Я снова кивнула, удивляясь, как легко это признание сошло с губ здесь, в захудалом автобусе, с этим мифическим существом.
– Да. Его отец Артамаэль… отправил его на границу. И он не вернулся.
Ягиня фыркнула, и в звуке было что-то вроде презрения.
– Артамаэль, – произнесла она имя, будто выплёвывая косточку. – Старая гнилая шишка. Всю жизнь только и делает, что ломает то, что само по себе расти не хочет.
Она помолчала, разглядывая меня.
– Ну, и ты, глупышка, всю свою светлую силу вместе с ним в могилу положила? Так нельзя.
Она потянулась к своей холщовой сумке, начала в ней что-то шуршать.
– Силу – это потом. На разломах. Сначала тебе отвар для сердца надо. Не для того, что стучит в груди, а для того, что ноет. Чтобы хоть немного отпустило. А то совсем иссохнешь, в прах превратишься, и никакие порталы тебе не помогут.
Она вытащила небольшую, потемневшую от времени деревянную фляжку и протянула её мне.
– На, выпей глоток сейчас. Не бойся, не отравлю. От тоски, от тяжких дум. Чтобы спать могла, не просыпаясь.
Я взяла фляжку. Она была тёплой на ощупь. От неё пахло не спиртом, а лесом после дождя, тёплой землёй, горьковатыми травами и чем-то ещё – слабым, древним сиянием.
Я посмотрела на Ягиню. На её спокойные, всё понимающие глаза. И впервые за долгие-долгие годы почувствовала не панику от того, что меня «раскрыли», а странное, щемящее облегчение. Кто-то видел. Не Дима с его заботой, но непониманием. А кто-то видел самую суть боли. И не боялся её.
Я открутила крышку и сделала маленький глоток. Напиток обжёг горло не алкоголем, а какой-то внутренней теплотой, которая тут же разлилась по всему телу, смягчая острые грани боли в груди. Это не было исцелением. Это было… перевязкой. Остановкой кровотечения.
– Спасибо, – хрипло сказала я, возвращая фляжку.
– Не за что, – она убрала её обратно в сумку. – Доедем, увидишь мой домик. Поговорим ещё. И насчёт силы… сама решишь. Но помни: мёртвого не вернёшь, а себя погубить – грех пострашнее. Он бы не одобрил, твой-то демон.
Она снова отвернулась, будто сказала всё, что хотела. А я сидела, чувствуя, как по жилам разливается странный, лесной покой, и смотрела в темноту уже не со страхом, а с тихим, осторожным ожиданием. Возможно, Добрянка – это не просто глушь. Возможно, это именно то место, куда меня привела не просто случайность, а сама уставшая от бега душа.
Автобус, фыркнув, оставил нас на обочине пыльной дороги у таблички «Добрянка». Воздух пах хвоей, сырой землей и далёким дымком печи. Тишина после грохота двигателя была оглушительной.
Ягиня ловко спрыгнула на землю, её движения были удивительно ловкими для «старушки». Я потянулась к её неказистой холщовой сумке.
– Давайте, я помогу донести.
Она обернулась и ткнула пальцем мне в грудь, точнее, в то место, где под курткой было пусто и холодно.
– Ты себе сначала помоги, – сказала она не без суровости, но глаза её светились чем-то вроде заботливой досады. – Вечером жду к себе. Как стемнеет. Домик у старых сосен, с резными ставнями – не пройдёшь мимо. Побеседуем.
Она повернулась, чтобы уходить, но на полпути обернулась ещё раз. Её взгляд стал пронзительным, серьёзным.
– И помни, милочка: твой муж не хотел бы тебе такой участи. Высушиться, потухнуть, бегать как затравленный зверёк. Я его не знала, но про таких, как он, слышала. Гордые. Сильные. Любили сильно. Таким не по нраву, когда их любовь в прах превращают.
Её слова ударили прямо в солнечное сплетение, заставив согнуться от внутренней боли. Она права. Белет… он бы ненавидел это. Ненавидел бы меня в этом жалком, испуганном, тёмноволосом обличье.
Ягиня смягчила голос.
– Делай, если не ради себя – то ради него. Силу вернём. И точку… – она снова ткнула пальцем в воздух у моего виска, а потом в область сердца, – вот здесь, и здесь, залечим. В голове все и душе. Чтобы помнила, но не болело каждым вздохом.
Она кивнула, словно поставив точку в разговоре, и зашагала по просёлочной дороге, быстро растворяясь в вечерних сумерках. Её фигура будто слилась с тенью от сосен.
Я осталась стоять у остановки с одной сумкой в руке, но с неожиданной тяжестью в душе. Тяжестью не страха, а… ответственности. Перед собой? Перед его памятью?
«Делай, если не ради себя – то ради него».
Это было неожиданным ключом. Саму себя я давно перестала считать кем-то, достойным усилий. Но его… его память. Ту, что я носила как тяжёлый, ледяной камень, можно было попробовать нести иначе. Не как гроб, а как… знамя. Как то, что должно быть защищено от полного забвения, от превращения в пыль.
Я вздохнула и пошла по указателю к дачному посёлку. Лёгкий, горьковато-травяной привкус её отвара ещё оставался на языке, приглушая остроту паники. В голове, вместо хаотичного вихря «беги-спрячься», зазвучали другие слова: «Вечером жду. Побеседуем».
И впервые за долгое время в этой мысли не было только страха. Было пугающее, но жгучее любопытство. И слабая, едва теплящаяся искра чего-то, что могло бы быть началом пути не от, а к.
Глава 12
Белет. Ад. Наши дни
Отчёт тенебров лежал передо мной открытым, но я уже не видел строк. В ушах стоял ровный, тихий гул – отзвук того самого молчания, что длилось почти два века.
Волот сказал: «Она жива». И в этот миг вселенная перевернулась. Смерть оказалась ложью. Но за ней открылась новая, более глубокая бездна понимания.
Почему?
Этот вопрос вонзился в мозг острее любого клинка. Если она жива – почему не искала? Почему не пыталась выйти на связь? Почему, чёрт возьми, она бежала, увидев Волота, будто привидение из прошлого, которое должно было навеки остаться в прошлом?
Ответ пришёл сам, холодный и безжалостный, как истина, которая всегда была у меня перед глазами, но на которую я не смел смотреть.
Только если… только если она верила, что я мёртв.
Дьявол. Так оно и было. Отец показал ей тело. Моё тело. Идеальную подделку. И для неё, чья связь со мной была… была живой, дышащей вещью, что должно было стать доказательством… что она почувствовала в тот момент?
Я закрыл глаза, пытаясь представить. Её вызывают в тронный зал или в какие-то покои. Отец стоит с ледяным лицом. На полу или на погребальных дрогах лежит… я. Вернее, то, что выглядело как я. И она… она подходит. Она протягивает руку. Ищет ту самую нить внутри себя, тот тёплый уголёк в груди, что всегда горел, пока я был жив. И находит…
Пустоту.
Потому что отец, Артамаэль, Повелитель Бездны, мог создать не только фальшивое тело, но и иллюзию разрыва. Наложить проклятие, блокировку, симуляцию смерти на саму нашу связь. Для неё, в тот ужасный момент, доказательства были железными: глаза (ложь), осязание (ложь) и самое главное – её собственная душа (величайшая ложь).
И она поверила.
О, Боги всех миров… она поверила.
Не несколько дней. Не несколько лет. Почти двести лет.
Я откинулся на спинку кресла, и по телу прокатилась волна такого физического страдания, что я схватился за ручки кресла, чтобы не рухнуть. Это была не моя боль. Это была её боль. Проецируемая через годы и пространство, но от этого не менее реальная.
Двести лет она прожила с этой верой. С этим знанием, что я мертв. Что наш ребёнок умер. Что всё, ради чего она дышала, превратилось в пепел. И она не просто горевала. Она бежала. От всего, что могло напомнить. От запаха Ада, от вида демонов, от своего собственного отражения, если оно напоминало ей о той, кем она была со мной. Она выжгла себя. Изменила. Спряталась в мире, где нет магии, где нет нас.
И всё это время… я был здесь. Живой. Дышащий. Терзающийся своей пустотой, но живой. Я отбивался от назойливых невест, строил холодные планы, существовал как автомат. А она… она каждый день просыпалась с этой дырой внутри. Каждый день боролась с болью, которая не утихала, а лишь каменела.
«Почему она не искала?» – спрашивал я себя. Да потому что для неё нечего было искать! Могилу? Она и так носила её в себе. Правду? Она уже получила самую убедительную правду из возможных – от своего собственного сердца.
Волнение от новости «она жива» сменилось леденящим ужасом и всепоглощающей, жгучей виной. Виной выжившего. Виной того, кто не смог защитить, не смог предвидеть, не смог… не смог даже умереть по-настоящему, чтобы избавить её от этой пытки.
Я поднялся и подошёл к окну. Багровое небо Ада казалось теперь не вечным пейзажем, а гигантским, насмешливым саваном. За ним, в холодном, синем мире людей, моя жена – нет, вдова, по её убеждению – пыталась жить. С тёмными волосами. Со страхом в глазах.
И теперь, когда правда начала просачиваться ко мне, к ней явился Волот. Не вестник спасения, а призрак из кошмара. Ещё одно доказательство того ада, который отнял у неё всё. Конечно, она побежала, куда глаза глядят.
Моя ярость на отца достигла новой, немой стадии. Это было уже не пламя. Это была чёрная звезда, коллапсирующая в самой глубине моего существа, готовая поглотить всё вокруг, но вместе с яростью пришла и ясность. Теперь я понимал правила этой игры. Понимал глубину её ран. Подходить к ней с криками «Я жив!» было бы жестокостью. Это могло разрушить её окончательно. Сначала нужно было… исцелить почву. Дать ей опору. Дать ей выбор.
Я повернулся от окна. Отчёты тенебров, зацепки, расследование – всё это было важно. Но теперь у этого была ещё и эмоциональная составляющая. Мне нужно было не только найти технические доказательства отцовской лжи. Мне нужно было понять, как снять ту блокировку с нашей связи, если она всё ещё действует. И как сделать это так, чтобы не убить её шоком.
И первым шагом было позволить Волоту быть её тенью. Не пугать. Но и не дать отцу или кому-либо ещё до неё добраться. А самому… самому нужно было найти способ связаться. Не через портал страха. А как-то иначе. Мягко. Так, чтобы дать ей контроль.
Я посмотрел на гребень в нише. Он был немым свидетелем нашего прошлого счастья и начала её долгой, одинокой агонии.
«Прости, – подумал я, обращаясь к той, что, не зная, ждала. – Прости за эти 180 лет боли. Но теперь… теперь я знаю. И я приду. Не как призрак, требующий свою собственность. А как… как тот, кто хочет вернуть тебе право выбора. Даже если выбор будет не в мою пользу».
Это была новая клятва. Куда более сложная, чем все битвы, что я когда-либо вёл. Битва не за обладание, а за освобождение. Даже от боли, которую я ей невольно причинил.
Я опустился в кресло за массивным столом из чёрного дерева, отодвинув в сторону текущие свитки с отчётами о сборах дани и перемещениях легионов. Мои пальцы, привыкшие к точным, сдержанным движениям, теперь слегка дрожали, когда я потянулся к дальнему, запылённому ящику.
В нём лежали не просто архивы. Здесь хранилась мумия того дня. Того часа. Момента, когда мир раскололся.
Я вынул тяжёлый, обшитый кожей фолиант без надписи на корешке. Летопись личной охраны наследника. Не официальные реляции для Совета, а сырые, час за часом, донесения моих стражей-тенебров. Тех, кто был предан лично мне, а не моему отцу. Их последние сообщения перед тем, как Артамаэль «реорганизовал» мой личный состав после трагедии.
Я открыл книгу. Пергамент пах старым страхом и пеплом. Я нашёл дату. Помнил её лучше, чем день своего сотворения.
«Час Теней. Князь в покоях с супругой. Настроение… спокойное. Супруга жаловалась на лёгкое недомогание, вероятно, последствия стресса от предыдущего визита Повелителя. Князь приказал доставить чай из успокаивающих корней с пограничья».
Я провёл пальцем по строчкам. Всё было так. Она плохо спала после того, как отец устроил очередную сцену, обвиняя её в моей «слабости». Я приказал принести тот чай… Чай. Моё сердце ёкнуло. Я никогда не задумывался…
Я быстро перелистнул несколько страниц.
«Час Зловещего Молчания. Поступил срочный вызов от Повелителя Артамаэля. Требуется немедленная явка Князя на Кровавый Бастион для экстренного совета по поводу прорыва границы в секторе Азкарон. Угроза признана критической. Князь приказал готовить переход».
Совет. Экстренный. Прорыв в Азкароне. Я помнил этот вызов. Отец явился лично, что было редкостью. Его лицо было маской холодной озабоченности. Он сказал, что архангелы пробили оборону в самом слабом месте, и только мое присутствие, моя сила как наследника и Хранителя (какая ирония) могут стабилизировать фронт. Он настаивал на немедленном выезде. Без свиты. «Скорость – всё».
Я посмотрел на Марию. Она была бледной, но кивнула. «Иди. Ты нужен». Я поцеловал её в лоб, пообещав вернуться к утру. Это была последняя…
Я заставил себя читать дальше.
«Час Отъезда. Князь проследовал с Повелителем через личный портал в тронном зале. Портал закрыт с обратной стороны. Охране приказано усилить дозор вокруг покоев супруги».
Личный портал отца. Не общий транспортный узел. Закрыт с обратной стороны. Значит, только он мог контролировать возвращение. Уже тогда.
Далее шёл разрыв. Несколько страниц были… не вырваны. Аккуратно вырезаны магическим резцом, не оставившим и клочка пергамента. Пропуск примерно в шесть часов.
Потом записи возобновлялись другим почерком. Более угловатым, официальным.
«Час Падения. Получено экстренное сообщение с Кровавого Бастиона. Катастрофа. Силы архангелов провели точечную карательную операцию. Супруга, находившаяся, по невыясненным причинам, на прилегающей смотровой площадке, попала под удар. Повелитель Артамаэль глубоко потрясён. Объявлен траур».
«По невыясненным причинам». И сразу – «Повелитель глубоко потрясён». Театр. Чистой воды театр.
Но самое главное – эти вырезанные страницы. Что было в те шесть часов? Какие приказы отдавались? Какие перемещения фиксировали тенебры? Их устранили, а записи – уничтожили. Но не полностью. Оставили этот намёк – аккуратную дыру.
Я откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Картина вырисовывалась чудовищная. Отец выманил меня на Бастион под предлогом критической ситуации. Изолировал. А затем… что? Инсценировал атаку? Или действительно устроил столкновение, чтобы избавиться от меня, но что-то пошло не так? Нет, тогда зачем было сохранять мне жизнь и потом две сотни лет держать в этом полумёртвом состоянии?
Значит, цель была не убить. А убрать. Убрать нас. Разлучить. Представить мёртвыми друг для друга. Зачем?
Ответ лежал на поверхности. Пока я считал её мёртвой, я был сломанным, управляемым инструментом. Удобным наследником без собственной воли. Пока она считала меня мёртвым… она не искала. Не пыталась докопаться до правды. Она бежала. Исчезала. Как и было нужно отцу.
Зацепки были.
Вырезанные страницы донесений тенебров. Кто-то из старых слуг может помнить, что было в те часы. Нужно искать выживших, разбросанных по дальним гарнизонам.
«Чай из успокаивающих корней с пограничья». Кто его готовил? Кто доставлял? Где брали ингредиенты? Можно ли было подмешать что-то, чтобы вызвать иллюзию смерти или блокировать связь?
Личный портал отца. Куда он вёл на самом деле? Не на Бастион, а в какое-то промежуточное место? Архивариусы Дворца ведут журналы всех портальных активностей. Нужно достать тот журнал.
Само «тело». Кто из некромантов или иллюзионистов высшего круга работал на отца в то время? Кто мог создать такой совершенный фальсификат?
Это была титаническая работа. Работа в тылу врага, где каждый шаг мог быть замечен. Но теперь у меня была цель, ярче и жгучее любой мести. Она жива. И чтобы найти путь к ней, мне нужно было разобрать по камушку лживую гробницу, в которую нас заточили.
