Текст книги "Оборванная связь (СИ)"

Автор книги: Рина Рофи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13
Первый шаг

Свет от тусклой лампочки под потолком выхватил из темноты знакомый интерьер: потертый диван в цветочек, деревянный стол, застеленный клеёнкой, печка-буржуйка в углу. Воздух пах пылью, старой древесиной и затхлостью запертого на зиму помещения. Наша дача. Вернее, моя дача. Дима купил её на второй год наших отношений, вложив все свои сбережения, и тут же, с какой-то трогательной, абсолютной уверенностью, переписал на меня. «Чтобы ты знала, это твоё. Твой угол. Навсегда».

Дима любил меня. Да.

Я стояла на пороге, сумка валялась у ног, и это знание давило на плечи новой тяжестью. Он любил. Искренне, по-своему, всей простотой своей человеческой души. Он строил планы: вот здесь мы сделаем пристройку, здесь – мангал, а когда появятся дети, поставим качели под той сосной. Он вёл меня за собой в это будущее, такое маленькое, такое земное.

И я его… в какой-то мере…

Да. Не так, как Белета. Никогда так. Но я была ему благодарна. За теплоту. За простоту. За то, что он стал для меня опорой. Хоть и какой-то… чужой. Он ставил цели на нас. На машину, на квартиру, на повышение. Они были не мои. Мои цели остались там, в прошлом, погребённые под пеплом. Но они были его. А я… я хотела ему счастья. Потому что он любил. И в этом желании сделать счастливым того, кто тебя любит, было что-то похожее на любовь. Или её жалкая, бледная тень.

Я разложила вещи на полке в маленькой спальне, движения механические. Душа рвалась на части, разрываемая между двумя мирами, двумя жизнями, двумя правдами. Здесь, в тишине, боль от увиденных золотых глаз вскрылась с новой силой. Волот. Призрак. Живое напоминание о том, что прошлое не мёртво. Оно ходит по набережным и смотрит.

Я села на диван, уткнувшись лицом в ладони. И тут, сквозь сдавленные рыдания, я почувствовала. Не эмоцию. Не мысль. А сам воздух.

Я замерла и сделала глубокий, осознанный вдох.

Боже.

Сколько же здесь линий разломов?

Воздух не просто пах сосной. Он вибрировал. Словно тончайшая паутина невидимых трещин в самой ткани мира пронизывала это место. Слабые, почти угасшие токи силы сочились сквозь них, как подземные ключи. Вот что значит – деревня на самой границе, в месте, где когда-то давно сталкивались миры, а теперь остались только шрамы. Для обычного человека это был просто чистый воздух. Для Ходячей, даже для такой потухшей, как я, – это был гулкий зал, наполненный эхом былых катастроф и возможностей.

Именно здесь Ягиня предложила «напитать» меня силой. На разломах. Теперь я понимала. Это было не пустое обещание. Это было как предложить умирающему от жажды напиться у горного источника.

Мне стало страшно. Сила… она вернёт ощущения. Обострит память. Сделает меня снова собой. А я боялась себя. Боялась той боли, которая живёт в настоящей мне.

Но Ягиня сказала и другое: «Твой муж не хотел бы тебе такой участи».

Он бы презирал это жалкое, испуганное существо с тёмными волосами. Он, который называл меня золотым лучиком.

Я поднялась с дивана. Действовала, почти не думая, движимая отчаянной необходимостью что-то сделать, чтобы не сойти с ума прямо здесь, среди запаха пыли и тихого гула разломов.

Я накинула лёгкую кофту на плечи и вышла на улицу. Ночь была тёмной, безлунной, но звёзды над деревней сияли с нечеловеческой яркостью. Я знала, куда идти. Ягиня сказала: «Домик у старых сосен, с резными ставнями. Не пройдёшь мимо».

Я шла по грунтовой дороге, и каждый шаг отдавался не только в ушах, но и где-то глубоко внутри, в той атрофированной части, что чувствовала потоки миров. Воздух становился гуще, заряженнее. И вот, в конце тропинки, в обрамлении трёх исполинских, кривых сосен, я увидела его.

Не избушку на курьих ножках. Простой, но крепкий сруб, почерневший от времени. Но ставни на окнах и вправду были покрыты затейливой, древней резьбой, изображавшей сплетение корней, звёзд и каких-то странных существ. В одном окошке теплился тусклый, тёплый свет. От дома не исходило угрозы. Только спокойная, вековая мощь и… ожидание.

Он ждал меня.

Я сделала последний шаг к калитке из некрашеных жердей. Сердце колотилось, но теперь уже не только от страха. От чего-то другого. От предчувствия выбора, который нужно было сделать. Не между Димой и Белетом. А между жизнью в тени и рискованной попыткой снова выйти на свет. Даже если этот свет будет жечь незажившие раны.

Я толкнула калитку. Скрипнула только одна половина – та, что была привязана верёвкой к колу. Вторая стояла неподвижно, будто вросла в землю. Я вошла во двор.

Дверь дома открылась беззвучно, не скрипнула, будто её ждала давно. На пороге стояла Ягиня, но выглядела она иначе. Не старушкой из автобуса, а скорее… стражем порога. Платок сдвинут на плечи, седые волосы заплетены в тугую, сложную косу. В руке она держала деревянную ложку, но выглядело это не как кухонная утварь, а как жезл.

– Входи, Мария, – её голос звучал в ночной тишине не громко, но с такой чёткостью, будто слова возникали прямо в голове. – Ночь сегодня особенная. Разломы дышат полной грудью. Чувствуешь их вибрации?

Я замерла на месте, и правда, ощутила это яснее. Земля под ногами будто слегка дрожала, не физически, а на каком-то ином, тонком уровне. Воздух гудел низкой, едва слышной нотой, похожей на песню далёких, древних колоколов. И в этом гуле была тяга. Она тянула меня, звала, шептала что-то на забытом языке стихий.

– Они чувствуют ходячую, – сказала Ягиня, и в её глазах, острых и молодых, мелькнуло понимание. – Давно здесь никого из твоего племени не было. Соскучились. Входи же. Стоять на пороге – только мучить себя да их.

Она отступила, пропуская меня внутрь. Я переступила порог.

Внутри было не так, как снаружи. Пространство казалось больше. Низкие, массивные потолки, стены, увешанные связками сухих трав, кореньев, пучками перьев. В углу потрескивала небольшая, но жаркая печь. На столе, грубо сколоченном из толстых плах, стоял простой глиняный чайник, от которого валил густой, пряный пар. Пахло дымом, сушёными ягодами, мёдом и той самой древней, древесной силой, что висела в воздухе снаружи.

– Садись, – кивнула Ягиня к лавке у стола. – Чай поставила. Не простой. С теми самыми кореньями, что у разломов растут. Поможет услышать яснее. А услышать – первый шаг.

Я осторожно села, сняла кофту. Дрожь по телу была уже не от страха, а от этого всепроникающего гула, от близости такой мощи. Это было как стоять у края водопада – опасно, но и завораживающе.

Ягиня налила чай в две такие же глиняные чашки без ручек, пиалы. Потянулась через стол, поставила одну передо мной.

– Пей. Не спеша. Прислушивайся.

Я обхватила чашку ладонями. Она была обжигающе тёплой. Я поднесла её к лицу, вдохнула аромат. Он был сложным, горьковато-сладким, с металлическим привкусом, как будто в него натёрли лезвие старого меча. Я сделала маленький глоток.

Тепло разлилось по телу, но не остановилось на желудке. Оно пошло дальше, глубже, туда, где спала моя сила. И там что-то дрогнуло. Словно спящий зверь во сне повернулся.

– Слышишь? – прошептала Ягиня, наблюдая за мной.

Я закрыла глаза. И да, я начала слышать. Гул разделился на голоса. Один, низкий и басовитый, шёл из-под земли – это был стон самого мира, его старых шрамов. Другой, высокий и звенящий, лился сверху, с чистой, холодной выси звёздного неба. А между ними вибрировали десятки, сотни других отголосков – слабых, далёких, будто эхо других реальностей, других времён.

– Они… говорят, – выдохнула я, сама удивившись.

– Не словами, – поправила Ягиня, отхлёбывая свой чай. – Чувствами. Памятью. Болью. Радостью. Всё, что здесь когда-либо случилось, вписано в эти разломы. И сейчас они делятся этим с тобой. Потому что ты можешь это принять. Потому что ты – проводник.

Я сделала ещё один глоток. И тут в этот хор вплелась… моя собственная нота. Тусклая, еле живая, полная боли и тоски. Но она была. Моё внутреннее эхо отозвалось на зов разломов.

– Вот она, твоя сила, – сказала Ягиня, её голос стал мягче. – Не умерла. Заблудилась. Ушла вглубь, потому что на поверхности ей было слишком больно. Но она здесь.

Слёзы снова навернулись мне на глаза, но теперь они были другого рода. Не от отчаяния. От… узнавания. Как будто я встретила очень старого, очень израненного, но родного друга, которого считала погибшим.

– Что… что мне с ней делать? – прошептала я.

– Сначала – просто слушать, – ответила Ягиня. – Позволь ей говорить. Позволь разломам говорить с ней. Напитайся этим гулом, этой памятью мира. Он старше твоей боли, девочка. Он её переживёт. И научит тебя тому же.

Я сидела, держа чашку в дрожащих руках, и слушала. Слушала песню разломов. Слушала тихий, робкий голос своей собственной, забытой сути. И впервые за двести лет внутри было не просто пустота и холод. Там, в самой глубине, зажглась крошечная, дрожащая точка тепла. Не радости. Пока нет. Но присутствия.

Ягиня отставила свою чашку, её взгляд стал пристальным, но не давящим. Будто она видела не только меня, но и длинную, тонкую тень, стоящую за моим плечом.

– Расскажи, – сказала она негромко, и её голос слился с гулом разломов, став частью этой ночной симфонии. – Как звали-то мужа? Как познакомились? Помянем его память. Не для скорби одной. А чтобы свет его, что в тебе остался, не тлел в темноте, а горел.

Я сжала чашку крепче, почувствовав, как тепло проникает в самые холодные, закостеневшие уголки души. Говорить о нём… вслух. Не в тишине своих кошмаров, а здесь, в этом доме, где само пространство дышало древней правдой, казалось одновременно кощунством и… освобождением.

– Белет, – прошептала я, и имя, будто запертое в сейфе на двести лет, вырвалось на свободу, прозвучав в воздухе странно громко. – Полное имя – Белиал. Но он не любил его. Говорил, оно пахнет троном и обязательствами. А он… – голос дрогнул, – он в моём мире был просто Хранителем.

Ягиня кивнула, без удивления, будто слышала это имя и раньше.

– Князь. Из рода Древних демонов, страж. Сильный род. Упрямый. – Она помолчала. – Ну, и как же Хранитель на золотого лучика набрел?

И снова её слова били точно в цель. «Золотой лучик». Как же давно я не слышала этого. Не от кого было слышать.

– Он пришёл в наш дом, как новый Хранитель пространства, – начала я, и слова потекли сами, подхваченные током тёплого чая и гулом разломов. – Мне было восемнадцать. Я влетела в зал босиком, в летнем платье, вся в пыли от облаков, за которыми гонялась. А он… он обернулся.

Я закрыла глаза, и картина встала передо мной ярче, чем когда-либо. Не туманное воспоминание, а живая сцена.

– Он был весь в чёрном. И глаза… золотые. Не жёлтые. А именно золотые, глубокие, как расплавленный металл. Он взял мою руку и сказал: «Белет». И губы коснулись моих костяшек. А от прикосновения пошла такая волна… тёплая, будто первый луч солнца.

Ягиня тихо цокнула языком, но не перебивала.

– Потом он стал приходить чаще. Спрашивал дорогу, потом – про звёзды, потом – про наш мир. А однажды… однажды он повёл меня на танец. На Фестиваль Слияния Теней. И там, под музыку из чужих миров, он первый раз поцеловал меня. Сказал, что я напоминаю ему, за что стоит сражаться. Не за троны. А за тихие вечера.

Слёзы текли по моим щекам, но я не пыталась их сдержать. Здесь, кажется, можно было плакать.

– Он показывал мне Ад. Свои владения. Говорил, что там он князь, но здесь – Хранитель. Что здесь есть что беречь. Что-то хрупкое и настоящее. И… тех, кто в этом живёт.

Я сделала глоток чая, давая горлу возможность издать звук.

– Мы поженились тайно. Его брат, Волот, был свидетелем. Потом… потом у нас была потеря. Из-за его отца, из-за стресса… мы потеряли ребёнка. Белет… он почти сошёл с ума. А Волот тогда был нашей стеной. Нашей… семьёй.

Я замолчала, подбирая слова для самого страшного.

– А потом отец… Артамаэль… отправил его на ту границу. С архангелами. Сказал, что там критическая ситуация. Белет ушёл. А потом… мне показали его тело. Холодное. Пустое. Глаза потухшие. И внутри… внутри наша связь оборвалась. Стала пустотой.

Тишина в доме после моих слов стала особенно глубокой. Даже гул разломов будто притих, слушая.

– И ты бежала, – закончила за меня Ягиня. Не спрашивая. Зная.

– Бежала, – подтвердила я. – 180 лет. А потом… остановилась. Попыталась жить. Как человек.

Ягиня медленно покачала головой.

– Не живут, милочка, когда половину души в могиле оставили. Существуют. А он… твой Белет… он бы такого не хотел. Для него ты была лучом. А луч не должен гаснуть.

Она поднялась, подошла к печке, помешала что-то в чугунке. Потом вернулась с маленькой, тёмной лепёшкой на деревянной дощечке.

– На, – сказала она. – Испекла на углях из древесины сосны. Не ешь. Положи на подоконник. Пусть дух дерева, что видел ваше счастье, передаст ему весточку. Что лучик его помнит. И что, хоть и потускнел, но не погас.

Я взяла лепёшку. Она была тёплой и пахла хвоей и мёдом. Я подошла к маленькому окошку, отодвинула занавеску и положила её на деревянный подоконник.

– Помяни его, – тихо сказала Ягиня у меня за спиной. – Не скорбью. А светом, что он в тебе зажёг. Он жив, пока ты его помнишь не как труп, а как любовь. А любовь, – она хрипло рассмеялась, – любовь и смерти-то не боится, что уж говорить о парочке веков.

Я стояла у окна, глядя в тёмную чащу, и чувствовала, как что-то в груди сдвигается. Каменная глыба горя не исчезала. Но в ней появилась трещина. И сквозь эту трещину, слабо, робко, пробивался тот самый свет. Его свет. Наш свет.

Я не сказала «спасибо». Просто кивнула, всё ещё глядя в ночь. Этого было достаточно. В этом доме, на краю разломов, слова были не так важны. Важнее было тихое горение лепёшки на подоконнике и тихий отзвук его имени в моём сердце, который впервые за двести лет прозвучал не как похоронный звон, а как… память. Живая память.

– Знаешь, Маша, – начала она, и голос её стал другим, не таким бытовым, не таким острым. Более тихим, задумчивым, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой старой боли. – Я тоже любила в своё время. Не демона, нет. У нас, у лесных, свои страсти бывают.

Она взяла свою чашку, но не пила, просто согревала ладони.

– Лешего. Да-да, не смейся. Самого что ни на есть, с мохом за ушами и взглядом, от которого сосны старые трепетали. Звали его Селиван. Шутник был, озорной, мог целую рощу заставить плясать под свист ветра, а мог просидеть век у болота, слушая, как камыш шепчется с лягушками.

Она усмехнулась, и в усмешке было столько нежности, что мне стало немного не по себе. Трудно было представить эту грозную, древнюю сущность в роли влюблённой девушки.

– Он ко мне на огонёк забрёл как-то, замёрзший, осенний лист на плече. Попросил погреться. А остался… надолго. Мы с ним и избушку эту вдвоём ставили. Он брёвна таскал, а я чары на них наводила, чтобы стояли крепко. Он резьбу на ставнях вырезал – все эти узоры, они его рук дело. Говорил, чтобы дом от скуки не умер, пусть на стенах жизни много будет.

Она провела пальцем по столу, будто гладя давно стёршийся рисунок.

– Время тогда другое было. Лес гуще, небо ближе, а границы… границы были не шрамами, а живыми венами мира. Мы с ним вдоль них путешествовали. Он показывал мне тайные тропы, я ему – как с душами деревьев говорить. Жили. Просто жили. Без княжеств, без войн, без этих вечных игр в трон.

Она замолчала, и тишина стала тяжёлой.

– А потом… пришли Они. Не демоны, не люди. Другие. Кто – уже и не важно. Шли за мощью, за энергией разломов. Селиван встал на пути. Он был духом места, его сила была в этом лесу, в этой земле. Он мог рассыпаться туманом, мог стать ураганом… но против отточенной, чужой магии… – она махнула рукой, жест был внезапно резким, сметающим невидимую пыль с годов. – Не стало его. Рассыпался на глазах, стал утренним туманом над болотом, да так и не собрался больше.

Я не дышала, слушая. История была непохожей, но боль… боль была той же. Та же беспомощность. Та же пустота после.

– И что же вы? – прошептала я.

– А что я? – Ягиня пожала плечами, но в этом жесте не было безразличия, была принятая, выстраданная решимость. – Плакала. Выла по ночам так, что волки вторили. Потом злилась. Потом… поняла, что лес без него осиротел. И что если я дам себе сгинуть в тоске, то и его память умрёт вместе со мной. Его резьба на ставнях облупится, тропы зарастут, а дух места окончательно угаснет.

Она посмотрела на меня прямо, и её глаза горели тем самым внутренним огнём, который не могли погасить века.

– Вот я и осталась. Стала не просто Ягой, а Стражем. Этого места. Его памяти. Разломов, что он любил. И всех, кто, как ты, с потерянной душой к моему порогу прибредёт. Чтобы помогать. Чтобы напоминать, что любовь – это не только боль утраты. Это и сила. Та самая, что держит ставни от падения, а лес – от забвения.

Она допила чай и поставила чашку со стуком.

– Так что не думай, что ты одна такая, милочка. Мы все тут, на этих границах, немного похожи. Носим в себе кого-то. И от того, как мы с этой ношей обходимся – как с якорем на дне или как с парусом, – зависит, куда нас вынесет. Ты выбрала бег. Я – стражу. Что то не одна в тебе смерть смотрю, – вдруг сказала Яга

Я вздрогнула, будто от прикосновения ледяной иглы. Чашка чуть не выскользнула из пальцев. Её слова – тихие, но безжалостно точные – пронзили ту самую, самую глубокую и самую тайную рану. Ту, о которой не знал даже Дима.

Я подняла на неё глаза. Ягиня смотрела на меня не с жалостью. С тем же пронзительным, всевидящим знанием, с каким раньше смотрела сквозь мои тёмные волосы. Она видела не просто вдову. Она видела мать, потерявшую дитя.

– Как… – голос сорвался на хрип. – Как ты узнала?

Она покачала головой, словно ответ был очевиден.

– Пустота-то в тебе не простая, Мария. Не та, что после ухода взрослого любимого остаётся. Она… мельче. Глубже. Как будто вырвали не часть сердца, а самый его корень. Тот, что только-только начал пускать ростки. Такая пустота бывает только от одной потери. От той, что случилась раньше времени.

Она помолчала, дав мне перевести дух.

– Когда он от тебя уходил на ту границу… ты была уже не одна? Душу под сердцем носила?

Я не смогла ответить. Просто кивнула, сжимая веки, чтобы удержать новые, уже совсем другие слёзы. Слёзы не по мужу, а по тому, кто даже не успел стать кем-то. По крошечной, едва зажжённой искре смешанной крови – демона и ходячей. Нашей надежде. Нашей тайной радости в самые тёмные дни противостояния с Артамаэлем.

– Мы… мы только узнали, – прошептала я, и слова были похожи на стон. – Ещё даже не привыкли к этой мысли. А стресс… давление отца… его ненависть, которая витала в воздухе, как яд… – я выдохнула, чувствуя, как давно забытая, острая как в первый день боль прорезает внутреннее онемение. – Я потеряла его. Почти сразу. Белет… он узнал на границе… А потом… потом уже и его не стало.

Ягиня тихо цокнула языком – звук, полный сострадания и горькой мудрости.

– Двойной удар. Не вынести и камню. А ты… живая. И даже не каменная совсем. Выгорела, но не рассыпалась.

Она подошла к полке, взяла другую, маленькую баночку, наполненную чем-то тёмным и маслянистым.

– Это – не для силы. Для памяти. Из почек черёмухи, что у ручья растёт, и из первых, самых нежных побегов папоротника, что из земли весной вылезает. – Она протянула баночку мне. – Помажь виски, когда станет невыносимо вспоминать. Не о смерти. О той короткой радости, что была. О том, что была любовь такая сильная, что даже мимолётная искорка от неё успела возникнуть. Чтобы помнила не только горечь утраты, но и сладость самого начала. Пусть даже несостоявшегося.

Я взяла баночку. Она была тёплой в ладони.

– Ты носишь в себе не одну смерть, – повторила Ягиня, уже мягче. – А две. И каждую нужно оплакать по-своему. Одну – как воина, павшего в бою. Другую… как птичку, не успевшую вылететь из гнезда. И пока ты не дашь место в душе для обеих, ты не двинешься с места. Будешь метаться между ними, как между двумя могилами.

Она положила руку мне на плечо. Её ладонь была сухой, шершавой и невероятно тёплой.

– Позволь себе вспомнить ту, маленькую. Не вини себя. Вина – тяжёлый камень, его на детскую могилку класть нельзя. Там должно быть только светлое. Пусть даже свет от одной-единственной, неслучившейся улыбки.

Я сидела, сжимая в одной руке пустую чашку, в другой – маленькую баночку, и чувствовала, как внутри рушится ещё одна стена. Та, за которой я прятала самое незащищённое, самое безмолвное горе. Я думала, что, похоронив его вместе с Белетом, я поступила правильно. Но Ягиня была права – его нужно было оплакать отдельно. Дать ему своё, тихое место в памяти.

Я не сказала ничего. Просто кивнула, чувствуя, как по щеке скатывается тяжёлая, солёная капля. Не от отчаяния. От странного, болезненного облегчения. Как будто мне наконец разрешили вспомнить. Вспомнить всё.

Слёзы просто хлынули потоком, горячие и бесконечные, как будто открылся шлюз, сдерживавший два океана горя – один по Белету, другой по тому, кто даже не стал именем.

Я не пыталась их остановить. Руки бессильно лежали на коленях, одна всё ещё сжимала пустую чашку, другая – маленькую, тёплую баночку. Я сидела, сгорбившись, и плакала. Плакала за того гордого демона с золотыми глазами, который называл меня лучиком. Плакала за тот крошечный, мимолётный огонёк внутри, который мы не успели ни разжечь, ни назвать. Плакала за себя – ту, восемнадцатилетнюю, с золотыми кудрями и верой в вечность, и за эту – с тёмными волосами и душой, изъеденной шрамами.

Плакала за 180 лет бега, за каждый день, когда я просыпалась с камнем вместо сердца. За Диму, который любил призрак, а не меня. За Волота, который искал и пугал. За Ягиню, которая знала и всё равно пустила на порог.

Это были не истеричные рыдания. Это был тихий, глубокий потоп, смывавший слои пыли, льда и самообмана. Каждая слеза жгла лицо, но внутри становилось… легче. Не от того, что боль уходила. А от того, что её наконец-то признали. Не прятали. Не хоронили заживо. Выводили на свет этого странного, гудевшего дома и позволяли просто быть.

Я не знаю, сколько времени прошло. Минута? Час? Ягиня не подходила, не пыталась утешить словами. Она сидела напротив, тихо, присутствуя. Её молчание было крепче любых объятий. Оно говорило: «Плачь. Здесь можно. Здесь безопасно. Здесь твоё горе принадлежит тебе, и ты можешь вылить его всю, до дна».

И я выливала. Пока глаза не опухли, а горло не сжалось от солёного привкуса. Пока внутренняя дрожь не сменилась глухой, измождённой пустотой. Но это была уже не та, ледяная пустота отчаяния. Это была пустота после бури. Размытая, сырая, но чистая земля. На которой, может быть, что-то когда-нибудь сможет снова вырасти.

Я, наконец, вытерла лицо рукавом, грубо, по-детски. Вздохнула – глубоко, срывающимся всхлипом. Подняла на Ягиню опухшие, мокрые глаза.

Она смотрела на меня, и в её взгляде не было ни жалости, ни осуждения. Было понимание. И тихое одобрение.

– Ну вот, – сказала она просто. – Немного расчистилось. Теперь дышать можно.

Она встала, взяла у меня из рук пустую чашку.

– А теперь – спать. На печке постелю. Там тепло, и старые доски хранят добрые сны. Утро само разберётся, что делать дальше. А пока… просто спи. Лес будет сторожить.

Я не стала спорить. Не было сил. Я позволила ей взять себя за руку, подвести к широкой, тёплой лежанке у печи. Она стряхнула с неё невидимую пыль, положила грубую, но чистую подушку и тяжёлое, пахнущее травами одеяло.

Я легла, уткнувшись лицом в подушку. Тело было тяжёлым, как после долгой болезни. Но в груди… в груди теперь не было того сковывающего, каменного кома. Была усталость. Глубокая, всепроникающая. И тишина. Не мёртвая тишина пустоты. А тишина после долгого, долгого плача.

«Просто спи», – сказала она. И это было единственное, что я могла сделать. Я закрыла глаза, и меня сразу же, без снов, без мыслей, унесло в тёмные, тёплые воды забытья. Под мерный гул разломов и тихое потрескивание печи. Впервые за двести лет я заснула не бегством, а сдачей. Сдачей боли, которая наконец-то была выплакана.

* * *

Первый луч тусклого света едва просачивался в щели ставень, когда на меня свалилось одеяло. Не мягко и заботливо, а с отчётливым шлепком.

– Вставай, соня! Солнце на носу, а ты развалилась как боярыня после пира!

Я вздрогнула и открыла глаза. Ягиня стояла над лежанкой, подоткнув подол фартука, а в руках держала здоровенную метлу из еловых веток. Выглядела она не просто бодрой – она излучала энергию, от которой у меня заныли даже не успевшие как следует отдохнуть кости.

– Ягиня, – прохрипела я, пытаясь протиснуть мозг сквозь вату сна и вчерашних слёз. – Ты что, смерти моей хочешь? Пятый час…

– Отнюдь! – фыркнула она и сунула метлу мне в руки. – Смерти я от тебя не хочу, а вот пользы – да. Поди вон, подмети во дворе. Насыпало веток за ночь – ветрено было, не иначе как разломы что-то неспокойны, адовые особенно. Чую, там что-то грядет, шебуршится. Так что подметай да прислушивайся, землю чувствуй.

Я, всё ещё в полубреду, послушно сползла с печки. Ноги подкосились, тело ныло. Я стояла, уставившись на метлу, как на орудие пыток.

– Иди, иди, не зевай! – подстегнула она меня, сделав вид, что замахивается тряпкой. – А я пока завтрак сделаю. Потом и будем с тобой силу возвращать. Понемногу, с расстановкой.

Я поплелась к двери, но она окликнула меня снова:

– И, Мария! Бога ради, смой с себя эту краску коричневую. На голове-то. Прям как… как какашка, ей-богу. На что это похоже? На ходячую или на курицу, перепачканную в земле? Иди умойся, я тебе отвар для волос дам, свой цвет вернётся. Негоже такое на разломах носить – они обидятся.

Последние слова она произнесла уже вполоборота, занятая у печи, но они прозвучали так же серьёзно, как и приказ подметать двор. Как будто тёмные волосы были не просто маскировкой, а личным оскорблением для древних сил этого места.

Я вышла на крыльцо. Воздух был ледяным, чистым, обжигающим лёгкие. Во дворе и вправду был небольшой хаос – ветки, сухая хвоя, облетевшие листья с берёзки у забора. Ветер, и правда, гулял не на шутку – сосны за забором гнулись и шумели тревожно, неестественно громко для такого слабого ветерка. И Ягиня права была – в этом шуме, в вибрации земли под ногами, чувствовалось не просто ненастье. Чувствовалось напряжение. Будто где-то далеко, на той, «адовой» стороне разломов, что-то крупное сдвинулось с места, и эхо этого смещения докатилось сюда.

Я взяла метлу и начала мести. Сначала неуклюже, спросонья. Потом – ритмичнее, входя в простой, почти медитативный темп. Ш-ш-ш, ш-ш-ш. Веник сметал прошлогоднюю листву, а вместе с ней, казалось, сметал и какую-то шелуху с души. Каждое движение заземляло. Я чувствовала землю через тонкие подошвы тапочек, чувствовала токи, что бежали глубже. И прислушивалась. К шуму леса, к гулу в земле, к собственному дыханию.

А из открытого окошка доносился стук котла, запах жареной картошки с лучком и тихое, бормотание Ягини себе под нос: «…и краску эту дурацкую… сил нет смотреть…»

Уголки моих губ дрогнули. Не улыбка ещё. Но что-то вроде… начала. Начала нового дня. Где надо было подметать двор, завтракать, и, кажется, наконец-то смыть с себя не только краску, но и двухсотлетний налет страха и бегства. Шаг за шагом. Веником за веником.

Я только закончила сгребать последнюю кучку листьев в компостный угол, как почувствовала – не звук, не запах, а сдвиг. Как будто давление в воздухе внезапно изменилось, и все звуки леса на мгновение стихли. Даже шум сосен притих. И в этой внезапной тишине в ушах зазвенело что-то знакомо-чужое, ледяное и тяжёлое.

– Так, ну ка, быстро в дом! – Голос Ягини, резкий и властный, прорезал напряжённую тишину. Она появилась в дверях, но не для того, чтобы позвать к завтраку. Её лицо было напряжённым, глаза сузились, глядя куда-то за мою спину, вглубь леса, к тропинке. – Чую демона. Адового. И не простого гонца. Дверь закрой на крюк и не выходи, пока не позову. Я беседовать пойду.

Она уже схватила со стены у входа свой плащ из грубой ткани и накинула его на плечи. В руке у неё, откуда ни возьмись, оказался тот самый посох-ложка, но теперь он выглядел совсем не по-домашнему. От него веяло холодом старого дерева и скрытой силой.

– Ягиня, подожди, это может быть… – я начала, догадываясь.

– Волот, брат твоего покойного, знаю, – отрезала она, уже спускаясь со ступенек. – По энергетике читается. И несёт он не войну, но и не мирные вести. Не твоё сейчас это дело. Сиди. И не смотри в окно.

Она бросила на меня быстрый, пронзительный взгляд, полный не приказа, а… заботы. Как будто говорила: «Доверься. Это моя территория».

Я рванулась в дом, захлопнула за собой дверь и щёлкнула массивным деревянным крюком. Сердце бешено колотилось, но это уже была не паника бегства. Это была тревога ожидания. Я прислонилась к двери, прислушиваясь.

Снаружи сначала была тишина. Потом – мерные, тяжёлые шаги, приближающиеся по тропинке. Грубый, хрипловатый голос, который я слышала всего раз, но узнала бы из тысячи:

– Хранительница порога. Ягиня. Я ищу аудиенции.

Ответа Ягини я не расслышала, но почувствовала, как воздух вокруг дома сгустился, наполнился тихим, угрожающим гулом – это проснулся лес, встав на защиту своей хозяйки.

– Я пришёл не за ней, – голос Волота звучал твёрдо, но без агрессии. Скорее, с уважительной осторожностью. – Я пришёло́ней. И о моём брате. Вам, как Стражу здешних границ, стоит это знать.

Тишина. Долгая. Я представляла, как Ягиня стоит, скрестив руки, и изучает его своим острым взглядом.

– Говори. Но помни – на моей земле лгуны долго не стоят. Их корни быстро прорастают вниз головой.

Послышался низкий, сдержанный звук, похожий на смешок.

– Обещаю только правду. Какую знаю. Можно присесть? Дело… деликатное.

Я не слышала больше слов. Они отошли куда-то подальше от дома, вероятно, к той же груде брёвен у забора. Но само их присутствие, этот разговор обо меня, в каких-то ста метрах от того места, где я пряталась, заставлял кровь стучать в висках.

Я медленно соскользнула по двери на пол, обхватив колени. В доме пахло жареной картошкой и травяным чаем – обычный, простой завтрак. А за дверью решалась… что? Моя судьба? Суть прошлого? Я не знала. Но впервые я не хотела бежать. Я хотела знать. Что скажет Волот? Поверит ли ему Ягиня? И что… что из этого выйдет для меня?

Я сидела на холодном полу, прижавшись спиной к дереву, и ждала.