Текст книги "Следы на битом стекле (СИ)"

Автор книги: Рина Нарская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

– Я тебе больше скажу, – заговаривает он. – Именно для этого я вас туда и притащил. И именно для этого попросил одного полезного кента поставить для вас Стинга…

– Но зачем, если ты знал, что я хочу быть с тобой! Ты не мог этого не знать, не мог не видеть! Почему ты не боролся, почему изначально уступил меня ему? Только не говори сейчас, что у тебя просто не было ко мне симпатии! Она была! Да, иногда мне казалось, что тебе на меня параллельно. Точнее, не иногда, а тогда действительно казалось так. Но за эти годы я сильно повзрослела, Алекс, многое переосмыслила! Я же чувствовала, что нравлюсь тебе, что тебя тянет ко мне так же, как меня к тебе тянуло! Я видела, что не безразлична тебе, и вижу это сейчас! Да, мне не стыдно в этом признаться и бороться за свои чувства мне не стыдно! За наши, Алекс, чувства! Даже в полной темноте я всегда буду чувствовать тебя!..

С этими словами я всё-таки до него добираюсь. Обвиваю, вжимаюсь крепко, до самого сердца. Утыкаюсь носом ему в плечо, вдыхаю запах кожи…

Если он сейчас не услышит меня – это всё…

Он не сопротивляется. Минуту, две…

Мы стоим, как инь и ян, союз двух противоположностей, невозможных друг без друга. Врастая друг в друга, сливаясь и образуя единое целое.

Мне кажется, я даже ощущаю несмелое приближение его тёплой ладони...

Но тут он снова выкручивается, сорвав мои руки. И, качая головой, опять отходит назад. До тех пор, пока его ступни не погружаются в отхлынувшую волну по щиколотку. Тогда он запрыгивает на волнорез, и больше я его не вижу.

Перед глазами пелена из слёз, я раздавлена, и ноги не держат. Падаю коленями в ракушечник, по крупинкам рассыпаюсь и смешиваюсь с килотоннами песка вокруг. От меня ни остаётся ничего: ни сил, ни веры, ни женской гордости…

А последние его слова, долетевшие с шумом ветра, превращают в белый дым и моё сознание.

– Прости, но я не твой «не параллельный», Женька…

Глава 7

*Она*

Не знаю, сколько так проходит времени. Последней фразой он добил меня, точно контрольным в голову. Получается, он всё знал…

Но как? Когда я могла спалиться? Своей теорией «параллельности» я делилась только с Васдушкой и немного с Артёмом перед тем, как он ушёл навсегда. Неужели он успел рассказать об этом Алексу?..

На мои лопатки ложится что-то уютное и, опознав знакомый парфюм чуть раньше едва различимого в непроглядном мраке образа, я не дёргаюсь, а покорно ожидаю, пока укрывший меня своей рубашкой Валентин приземлится рядом.

– Ты не замёрзла?

– Ты не знаешь, о чём они говорили? – глухо спрашиваю я. – Когда с Тёмой случилось… Алекс… в машине…

– В общих чертах. – Как ни странно, он меня понимает. – Алекс говорил, он был потерянный. Самого момента столкновения не помнил. Спрашивал, не пострадал ли кто-то ещё…

Я вспоминаю ту жуткую картину: смятую гармошкой «девятку» Артёма и практически неповреждённый мусоровоз.

– Больше он ничего не рассказывал?

– Ну, говорил, что подбадривать его пытался, чтоб не отключался, разговаривать. Про море начал, что поедут после выпускного. А Сева, кстати, просил тебя с собой взять.

– А Алекс что? – Я сама не понимаю, откуда во мне берутся силы плакать. – Скажи, что он ответил?

– Я не знаю, честно. Тогда, когда он мне это рассказал, я то же самое у него спросил, естественно. Но он промолчал, Жень.

– Почему, Валентин? Что ему во мне не так?

– Сказать честно? Я думаю, дело не в тебе. Ты видела его руки?

Я учащённо мотаю головой, захлёбываюсь новой порцией слёз и упираюсь лбом в колени. Валентин кладёт ладонь мне на плечо.

– Там у него двойная тату, то есть фраза становится полной, когда он соединяет в линию руки… вот так, например, кулаками. – Ради демонстрации он убирает с меня ладонь, и, даже несмотря на теплые объятия рубашки, я чувствую это так, как будто во мне дыра образовалась. – Только она написана хоть и по-русски, – продолжает он, – но там таким шрифтом, что не разберёшь… Плюс, самое главное, знаешь что? Она зеркальная. То есть, понимаешь, её можно нормально прочитать только в отражении. То есть, Жень, он набил её, походу, чисто для себя.

– Что за фраза-то? – скулю я, не выдерживая.

– А, любовь – это блажь, за которую умирают... Я думаю, это из-за Севы, Жень. Как напоминание о том, что случилось.

По сердцу словно кто-то чиркает зазубренным лезвием.

Это всё. Он никогда не будет со мной, потому что тоже считает меня виновной. Я могла предотвратить гибель Артёма, но я этого не сделала. Более того, это я его довела.

– Скажи, он винит во всём меня?

– Не думаю. Скорее себя. Вообще, мы все виноваты, и я в первую очередь.

– Ты? – Я снова отрываюсь от коленок.

Но, единственное, что мне видно – это светлое размытое пятно футболки и слегка поблёскивающие в темноте зубы.

– Я. Знаешь, почему я из Н-ска уехал и с матерью почти не общаюсь? Я узнал это уже после окончания школы. Чётки видела у Алекса? Это Севины. Я их ему отдал.

– Кстати, – я одним движением утираю слёзы. – Получается, вы что, с ним общались?

– С Севой? Да нет, не особо. Так, в основном, привет-пока. Мы ж соседи. На лестничной клетке просто пересекались. Вот он как-то эти чётки у меня увидел, они ему понравились, я говорю, забирай. Я же не знал тогда, что мать их заговорила.

– В смысле, заговорила?

– Ну не знаю, это она так сказала, типа «сработали чётки». Уже после того, как Сева разбился. Их папка на зоне вырезал, прислал мне в качестве сувенира. А мамка, вместо того, чтоб мне отдать, отнесла их какой-то бабке, как она потом призналась, а после Витьку всучила, чтобы он твоей мамке их презентовал. Он подумал, что за чушь, и передарил их мне, а я, ты уже знаешь, отдал их Севе…

– Но они же теперь у Алекса… – переварив его рассказ, бормочу я. И подрываюсь с намерением куда-то ломануться не думая. – Надо их у него забрать!

– Стой! – Валентин дёргает меня обратно в песок. – Он не отдаст. Я пробовал. Говорит, это единственное, что у него кроме фоток осталось. Севины родоки даже гараж за копейки продали, вместе, кстати, с великом его… И вообще, он в это во всё не верит. Я, если честно, тоже. Просто так совпало. Но я всё равно виноват…

– Подожди, расскажи лучше, как вообще так получилось, что вы с Алексом стали общаться? Вы же, насколько я помню, недолюбливали друг друга.

– Как стали общаться?.. – Валентин вытягивает ноги и откидывается назад, на локти. – Слышала же про скандал на поминках?.. Так вот. Я там тоже был. С матерью. Все разошлись уже, только мы втроём остались. Я, мамка моя и Алекс. Ну, и родители Севины. Сидели за столом. А организацией похорон в основном же Алекс занимался… Я немного помогал, ещё тётка Севина, она откуда-то издалека приехала, ну и Ёрш… Наташа… Кстати, что с ней, где она сейчас, ты не знаешь?

– Сейчас не знаю, – пожимаю плечами я, придерживая рубашку Валентина, чтобы не сползла. – Я последний раз её видела где-то года два назад. Случайно в городе встретились. Она пьяная была, с бутылкой и с каким-то маргинального вида чуваком под ручку. Почему-то решила, что я её в чём-то обвиняю. Стала кричать на всю улицу, что она не виновата, что жива. Если честно, это было ужасно, – вспомнив ту встречу, я сразу замолкаю, но спокойный голос Валентина возвращает меня к теме:

– Понятно. Ладно, бог с ней… – И опять, как я, облокачивается на колени. – Тогда дальше слушай по поводу скандала… В общем, ещё тогда, во время всей этой подготовки, Алекс пытался Севиных предков вразумить, что Сева хотел, чтобы кремировали его. Ну, те ни в какую… Типа, у них родовое захоронение… Пофик, что там уже несколько гробов чуть ли не стопкой друг на друге, и всё, нафик, бурьяном поросло… в общем, нет и точка. А когда сидели, поминали, батя с мамкой Севины, естественно, вдрызг… Весь вечер всякие речи слезливые толкали, типа, наш Тёмочка… сынок единственный… как же мы без тебя… Ну, Алекс в какой-то момент и не выдержал: говорит, как-как, придётся самим теперь за бухлом себе бегать. Короче, слово за слово – понеслось. Он им, типа: это была его последняя воля, а на кладбище вы вообще ходить не будете… В общем, прорвало его конкретно, он им там все Севины обиды припомнил. А Севина мамка сразу быковать давай, на маты перешла тут же, хотя до этого сидела, типа вся такая несчастная, пожалейте её… батя вообще в драку полез… Короче, это был трешак полный... А когда Алекс из квартиры с психом вылетел, я за ним. Думаю, мало ли, я, честное слово, его в таком состоянии не видел никогда. И смотрю, совсем накрыло его… Скулит, психует, кулаком по стене возит... А там, в подъезде, просто надпись была. Про Севу. Просто не очень хорошая. Ну, вот он её и стереть, походу, пытался. Только стирал не надпись, а больше костяшки себе. Я его успокаивать – он мне этим же кулаком кровавым в морду. Тут моя мама вышла, Севины тоже вывалились… Я в итоге сам не помню, как мы уже на улице оказались. Помню только, сидим на земле… бутылку помню… Откуда взялась она не знаю… Пили, на звёзды смотрели, говорили долго…

– И после этого вы стали друзьями? – спустя паузу, которая понадобилась мне, чтобы отойти от услышанного, спрашиваю я.

Валентин, подумав, отвечает:

– Не сразу. До конца школы и ещё год, пока он в армии был, или даже больше, мы вообще не общались. А потом встретились на какой-то тусе в Москве, чисто случайно.

– А как вы в итоге здесь оказались? – продолжаю допытываться я. – То есть, я имею в виду, почему именно здесь? Это же не какой-то престижный курорт. Не Ялта, не Сочи... И почему именно этом дом?

Валентин поворачивается ко мне. То ли мои глаза наконец просохли, то ли стало светлей, но теперь я различаю даже его мимику. Вертикальную складку над переносицей, взгляд, тревожный и напряжённый.

– Я хочу выкупить его, Жень. Для тебя.

– Что? – Поняв, что он серьёзно, я нервно усмехаюсь. – Что значит «выкупить для меня»?

– Думаю, года через два я смогу его купить. Потом хочу вернуть тебе, официально, на бумаге.

– Так… я что-то не поняла… День Святого Валентина вроде бы в феврале…

– Жень, не спеши отказываться, ты подумай.

– Нет, я не буду об этом думать. Это исключено. Таких подарков не делают, тем более чужим людям… – Я едва не вскакиваю на ноги, одновременно возвращая Валентину рубашку, но он придерживает меня за руку.

– Ладно, Жень, поговорим об этом потом.

Его примирительный тон и то, как он вдевает мои руки в рукава, действует на меня успокаивающе.

– Да, потом! – немного расслабляюсь я. И снова пытаюсь сосредоточиться: – Лучше скажи… лучше скажи мне… как ты думаешь, я ему когда-нибудь нравилась?

– Кому, Алексу? Я не думаю, я знаю. Ты ему сильно нравилась.

– Это он тебе сказал?

– Нет.

– Тогда откуда ты это знаешь?

– Да все догадывались. И Сева, кстати, тоже. Иначе о ком, по-твоему, были его стихи?..

– Ты думаешь, он не тебя имел в виду? – спрашиваю, прокрутив в голове впечатанные в самое сердце строки.

«Есть мы, но нас больше, чем двое…»

– Может, и меня тоже. Но Алекс уверен, что его.

Мы ещё долго молчим, погрузившись каждый куда-то на дно своего личного, такого же бескрайнего глубокого моря, и потом я решаю дать нам с Алексом ещё один шанс:

– Валентин, помоги мне. Мне нужно с ним поговорить. Всего один раз, последний. Пожалуйста.

– Пойдём, – он нащупывает мою руку, и мы вместе встаём на ноги. – Они немного дальше отсюда, на песчаном пляже.

Глава 8

*Она*

Волны лижут ступни, вымывая из-под них мелкий ракушечник, образуя под ними провалы и словно пытаясь нас обокрасть. С каждым новым шагом и с каждой волной я обнаруживаю в себе всё меньше решимости.

Первоначальный запал почти иссяк, и теперь я не уверена, хочу ли я этого разговора. Зачем? Для чего унижаться перед чуваком, который если когда-то и испытывал ко мне что-то, то так и осмелился в этом признаться? Видимо, не настолько сильны были его чувства. Видимо, он не любил меня так, как Артём, не любил так, как я его любила, и вся наша история просто глупое, ничего не стоящее, недоразумение.

Ну и что, что мы стали друзьями по переписке задолго до того, как познакомились. Разве это что-то меняет? Возможно, у него таких «подруг» прорва. Это я, наивная, размечталась, что между нами есть какая-то высшая связь. Пора спуститься с небес на землю: никаких «родственных душ» нет. Ни «родственных душ», ни «единственных не параллельных». Бред это всё. Блажь, действительно. Мы с Алексом очень разные. Я живу эмоциями, он любые эмоции подавляет разумом, волей. Я бы не смогла его бросить одного ночью в незнакомом районе, да ещё и в таком состоянии…

– Как вы нас нашли? То есть, ты меня, – с нескрываемой досадой и злостью спрашиваю Валентина.

Он идёт рядом, примагнитившись взглядом к розовеющей полоске на горизонте и зажимая в ладони плетёную ручку перекинутой через плечо огромной пляжной сумки с нашей обувью. Его безупречную причёску растрепал ветер, и это сделало его каким-то тёплым и земным.

– Ну, вас долго не было. Мы пошли вас искать. Алекс ещё телефон, как на зло, оставил… Мы его на «нашем» месте нашли, где обычно купаемся, он сказал, что ты здесь, попросил забрать вещи.

– То есть, он не за мной тебя послал, а за вещами? – Я резко останавливаюсь, словно наткнувшись на невидимую преграду и машу длиннющими рукавами. – Всё, Валентин, иди один.

– Да перестань ты, Жень!

– Нет, иди, я… я сама как-нибудь…

– Что сама, Жень? Идём, ты одна здесь заблудишься!

Он, закинув руку мне на плечи, подталкивает меня вперёд, а я, от накатившей с удвоенной силой обиды, снова впадаю в истерику:

– Да ну и пусть заблужусь! Пусть я вообще здесь утону, в этом чёртовом море! Как будто кому-то есть дело! Как будто ему есть до меня дело! Он меня бросил, Валентин, снова бросил одну! Здесь, в темноте… просто взял и упёрся!

Валентин, успокаивая, прибивает меня к себе и, уткнувшись в его грудь, я окончательно сдаюсь во власть чувству вселенской несправедливости и саможалению:

– Ему пофик! Абсолютно на меня пофик! Он и тогда не хотел быть со мной, и сейчас… Ему вообще на меня параллельно!..

– Не упёрся, – дождавшись паузы, поправляет Валентин.

– Что? – гнусавлю я, оторвавшись от мокрого пятная на его футболке.

– Не упёрся, а уплыл. Жень, давай ты с ним поговоришь? Я не знаю, что он думает насчёт тебя, он не говорит, но я вижу, как ему плохо. И тебе плохо без него. У него за эти годы не было ни одних нормальных отношений…

– Так у него их и до этого не было! – тут же зверею я. – Ему просто нравится так жить: сегодня одна, завтра другая! Никакой ответственности, обязательств, никакого выноса мозга…

– И чувств! – обрубает Валентин. – Только вечная тоска и одиночество… Жень, я знаю, что это такое. До встречи с Никой я тоже так жил. Одна, другая, третья… Вроде прикольно. Вроде ты такой весь классный, востребованный, все тебя хотят, кто-то даже больше, чем на вечер... Только со временем начинаешь понимать, что ты себя растрачиваешь впустую. Что ты не создаёшь ничего, а только разрушаешь и разрушаешься сам, как замок из вот этого ракушечника… – Он сгруживает ногой мокрый песок, и мы вместе наблюдаем, как его неумолимо размывает отступающей морской пеной. – И, поверь мне, Жень, это тоже боль. Она другая. Не острая. Не та, от которой прыгают с крыш или разбиваются на машине. Она привычная, с ней сживаешься, но это всё равно боль.

– Ты так говоришь, будто тебе лет семьдесят. Или Алексу… Он наверняка даже не думает о подобных вещах!

– Одиночество души, Жень, – не среагировав на мой ядовитый тон, Валентин продолжает философствовать, – это хроническая болезнь, и случится она может в любом возрасте. Хотя… как хочешь! – Внезапно переключившись, встряхнув и поправив на плече сумку, он вдруг шагает дальше. – Можешь оставаться здесь. Сидеть, жалеть себя, винить кого угодно, того же Алекса… Только чем ты его тогда лучше? Вы друг друга стоите, оба бараны…

Немного обалдев от такой внезапной грубости, я сама не замечаю, как выдвигаюсь за Валентином.

– Я вообще-то не баран!

– Прости, овца!

– И не овца! – возмущаюсь, пытаясь остановить его и тем самым ускоряя. – Я лев, то есть, львица, царица, между прочим! А вот Алекс – козер! Тут ты прав! Упёртый, упрямый баран, который не может перешагнуть через свои дурацкие принципы!

– Значит, баран победил львицу. Очень смешно, Женя, ты сдалась!

– Ничего я не сдалась! Просто у львицы обязана быть гордость! У меня должна быть гордость, а с ним я теряю её!

– Гордость – не такая уж большая плата за то счастье, которого вы лишаетесь!

Я вновь останавливаюсь, как вкопанная. С минуту наблюдаю за его удаляющейся фигурой, чтобы удостовериться, что он больше не собирается меня уговаривать или ждать, и постепенно осознаю, что он прав, в принципе.

Насчёт того, что я заблужусь, уж наверняка.

Даже точно зная адрес, я действительно скорее всего заплутаю в незнакомом посёлке, тем более ночью. К тому же, оказаться в предрассветный час где-нибудь в эпицентре веселья не связанных нормами морали курортных отдыхающих… ну, так скажем, не слишком заманчивая перспектива.

Словом, мне становится по-настоящему страшно, и, отбросив гордыню и все прочие заморочки, я снова устремляюсь за темнеющим на фоне предрассветного неба силуэтом, который в разы удлиняется тенью…

В конце концов, мы с Алексом можем и не общаться.

А утром я соберу свои вещи и уеду! И пусть он дальше сколько влезет «болеет» своим одиночеством! А я найду себе нормального чувака, заставлю его на себе жениться и нарочно нарожаю ему троих… нет, лучше пятерых детей!..

Примерно такие мысли вертятся в моей голове к моменту, когда мы с Валентином выходим на бескрайний, полностью песчаный пляж, залитый сочащимся со стороны горизонта жидким розовым золотом.

Сгустившиеся тени отчётливо прорисовывают чьи-то идущие далеко вперёд нас следы и осторожно проступающие из глубин сумерек очертания.

Предрассветное затишье, заставившее нас надолго замолчать, постепенно рассеивается: уже слышны отдалённые крики чаек, чириканье каких-то других птиц, и даже море, словно тоже просыпаясь, плавно наращивает звук подкатывающих к берегу волн.

Вот-вот начнётся новый день. День, когда родился Артём и ушёл в иной мир мой папа. И я чувствую, что и на этот раз он станет для меня особенным…

Два тёмных силуэта на почти багровом фоне. Это Ника и Алекс. Сидя у самой кромки воды, они устремили взгляды вдаль.

Мы с Валентином подходим ближе, но, не успеваем и ртов раскрыть, как подскочившая на ноги Ника шикает на нас:

– Тихо! Только молчите! Ты садись сюда… – Ухватив за руку, она подтягивает меня к Алексу. – А ты иди ко мне! Только тихо, говорю, пока что ни слова!..

Ситуация очень странная, но это же и заставляет меня послушно опуститься в мокрый песок и оказаться плечом к плечу с навалившимся на собственные колени Алексом.

Коротко взглянув на меня, он снова переводит взор на восток, туда, где в нестерпимо-яркой полоске света, словно спичечная головка, жарко вспыхивает солнечный диск и лениво поднимается над горизонтом, прогоняя остатки мглы из этого мира и из наших душ всесильными лучами.

– Урааааа!!! – вдруг восторженно восклицает Ника, и одиночные шлепки её же аплодисментов прогоняют на многие километры этот протяжный крик. – А теперь давайте, давайте, встаём, встаём! Берёмся за руки!.. Побежали!..

И, пока я ошеломлена не только её простотой, но и самим приказом (откуда она знает?!), с моей безвольной ладонью внезапно решительно состыковывается крепкая ладонь Алекса…

Наши тёплые пальцы сплетаются, а ноги переходят на шаг… с каждой секундой он ускоряется и становится всё увереннее…

Однажды мне станет известно, что Артём оставил голосовое послание, которое за пять минут до аварии записал видеорегистратор в его машине. Что в этом послании он рассказал Алексу, что я и есть «та самая» виртуальная подруга Васдушки, толкающая теорию о «не параллельных» (как оказалось, они когда-то это обсуждали) А ещё признался, что будет рад за нас… И просил пробежаться по берегу моря, взявшись за руки… и «чтобы песок тёплый, и ветер в лицо», как я когда-то мечтала…

А пока мы все вчетвером исполняем его последнюю волю и одно из самых сокровенных моих желаний. Мчим по мокрому морскому песку, будто по битому стеклу босыми ногами. Каждым движением причиняем себе боль и с каждым от неё же избавляемся.

И оставляем за собой всё новые и новые следы…

Это будут не только наши следы. Это будут следы и всех тех, кто уже не может бежать с нами.

И мы не остановимся ровно до того момента, пока самые дальние звёзды не вберут их в свою долгую-долгую память...

Конец