Текст книги "Следы на битом стекле (СИ)"
Автор книги: Рина Нарская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)
– Я… ну, нет… – тянет он. – Стихи, это не ко мне, это, если что, к Алексу. Я на гитаре только… могу, короче, полабать немного, и то, в общем, три блатных аккорда. А насчёт стихов, то есть текстов… это, в общем, к нему.
– К Алексу? – нарочно повторяю я.
Ещё одно подтверждение, что Алекс и есть Васдушка, мне уже не нужно, но я не могу не поддаться искушению узнать о нём больше, даже несмотря на тут же колыхнувшуюся где-то глубоко внутри обиду.
– Да, он раньше часто что-то выдумывал, прямо на ходу, – рассказывает Артём. – У нас с ним даже союз такой творческий был, типа группа. На компе аранжировки простенькие клепали, мечтали трек записать в настоящей студии.
– Почему, мечта-ли? Забросили почему?
– А, это всё Мирон, – морщится Артём.
– Чего? То есть, кто?
– Да это… так, рэп-исполнитель один, короче. Алекс, когда на него подсел, сказал, что то, что делаем мы, всё фигня. А фигню делать – лучше вообще не делать. Иии... в общем, забросили мы музыку, так и начав... Хотя… перспективы у нас были, мне кажется, по крайней мере, на районе...
– Ого! – не дождавшись его взгляда, восклицаю я. – А мне казалось, Алекс никогда не сдаётся! Он же такой… инициативный весь, всегда везде первый.
Тут я переживаю, что мне не удалось скрыть сарказм и злость, что так и прут из меня, но Артём, как ни странно, поддерживает.
– Это правда, – усмехается он. – Он сам как-то ляпнул, что на соревнованиях, где куда-нибудь нужно влезть без мыла, он бы занял первое место… А по поводу музыки… Так он и не сдаётся. Это гибкость. Он говорит, зачем расшибать лоб о закрытую дверь, когда где-то есть точно такая же открытая… В общем, сейчас он вроде как ищет ту самую дверь. Пробует. Недавно вот видеоблогингом решил заняться. И вроде как неплохо там получается у него…
– Да уж, – задумчиво вздыхаю я, мгновенно вспомнив сразу все пересмотренные за ночь ролики. – И всё-таки ты хороший друг! – восклицаю громко и останавливаюсь, чтобы лучше видеть «тёплые» глаза Артёма.
В эту минуту меня снова распирает от чувств: от безграничной любви, тоски, нежности, ревности, злости… Какие из них к кому – я не знаю, но, поймав растерянный взгляд этих, сто пудов, ещё и самых трогательных в мире глаз, уже не способна держаться. Тянусь к нему и буквально повисаю на нём, прижавшись щекой к сырой дутой куртке и вдыхая какой-то родной, смутно знакомый мне аромат безмятежного детского счастья...
Возможно, это запах табака.
Мой папа тоже курил.
Артём несмело, одной рукой, но всё-таки тоже меня обнимает, и мы долго так стоим, прижавшись друг к другу и просто забыв обо всём, пока в какой-то миг холодная липкая материя под моей щекой не вибрирует от его хриплого голоса.
– А ты когда-нибудь качалась на качелях под дождём?
– Не помню, – пожимаю плечами я. – Вряд ли. У моей мамы была, похоже, какая-то фобия. Она, как только дождь начинался, всегда загоняла меня домой.
– Тогда сейчас у нас, кажется, есть шанс исправить эту чудовищную несправедливость! – улыбаясь, Артём указывает в сторону мокнущей, как и мы, под усиливающейся моросью детской площадки…
*строчки из стихотворения Бориса Заходера
Глава 29
*Она*
Так как одни из качелей оказываются сломанными, а вторые подозрительными, мы решаем не рисковать и впасть в детство на другом аттракционе: большой облезлой карусели, которая, к счастью, хоть и такая же старая, но вполне рабочая.
Артём раскручивает меня, потом запрыгивает на противоположное сидение сам, и мы кружимся, смеясь и визжа от восторга.
– Слушай, будет не очень, – кричу я, – если как в «Трудном ребёнке» получится! Это фильм такой древний, смотрел?
– Это когда всех стошнило, что ли?! – Артём смеётся.
А потом ненадолго залипает в телефон и, убрав его, резко соскакивает на землю.
– Ладно! Пойдём тогда в другое место, я тебе кое-что покажу. Там новую площадку поставили, на ней такие качели прикольные есть, тебе понравятся! Надеюсь, в такую погоду там не людно.
– И часто ты на качелях качаешься? – повинуясь, спрашиваю я.
Мы выходим со двора на какую-то очередную дорожку, в которых я не разбираюсь, и мокрые, ещё уцелевшие на кустах, листья, словно хватаясь и не пуская нас, шелестят по нашей одежде...
На «новой» площадке, куда меня приводит Артём, обнаруживается много всяких штук: лазалки, лабиринты, машинки, паровозы для малышей. А ещё трёхэтажная горка и… абсолютно никого народу!
В размытом свете фонарей я различаю лишь рябь усилившегося до того, что его уже не назовёшь моросью, дождя.
Прикольное чувство рождается внутри – как будто мы захватили этот мир и теперь можем позволить себе всё, что до этого не решались.
Первым делом подхожу к качелям-гнёздам, думая, что ради них мы здесь, и оказываюсь неправа: Артём зовёт меня к другой конструкции, которая движется не только вверх-вниз, но ещё и по кругу.
Взявшись за специальные поручни, мы садимся с двух сторон и, отталкиваясь ногами, взмываем ввысь и тут же ухаем обратно, в бездну, а кружащая вокруг мокрая пыль, дождь и листья создают ощущение полной принадлежности разгулявшейся стихии.
– Класс! – кричу я из-под бьющих по лицу волос. – Ты был прав, это очень круто!
– Да, серьёзно? – искренне радуется Артём. – Тебе правда нравится?!
– Чувствую себя ветром!
– А слабо скатиться с горки? – внезапно доносится с какой-то из сторон.
Я тут же верчусь в поисках источника пронзившего меня до мурашек знакомого голоса: за оградкой, отделяющей площадку от расположенного следом парка, в просвете между деревьями ярким пятном в глаза мне бросается куртка Алекса. Судя по расслабленной стойке с убранными по карманам руками, он не первую минуту там находится.
– Алекс! Ты чего так пугаешь? – Артём останавливает кружение и, спешившись сам, аккуратно придерживает свою сторону, чтобы я смогла тоже спокойно спуститься. – Ты давно здесь?
Алекс перескакивает на «нашу территорию», подходит, и они, как ни в чём не бывало, обнимаются, а мне начинает казаться, что меня одну здесь раздирает вопрос – это что опять за… Почему Алекс ведёт себя так… так непредсказуемо, как минимум! То он исчезает без объяснений, то снова объявляется, словно ниоткуда. А Артём почему-то даже не думает ему за это предъявить!
Словом, я опять в бешенстве. И сама готова Алекса с горки спустить.
И не только с горки…
Однако моя помощь оказалась бы лишней. Несмотря на опасения Артёма, что аттракцион под ними развалится, что им пришлют трёхсоттысячный штраф за него, и всё такое прочее, через минуту они оба уже взбираются по защищённому прозрачным пластиком лабиринту, переходящему в высокую лестницу и закрытый спуск.
– Женьк, ты с нами?! – неожиданно зазывает Алекс.
И тут я понимаю, что теперь подпишусь на что угодно, лишь бы он опять не исчез. И что стоит ему только назвать меня по имени, как я буквально душу готова отдать и пойти за ним, как на привязи, хоть на самый край света.
Чёрт. Я умираю без него! Как бы я на него ни злилась, как бы ни был прекрасен Артём… пока есть он, Алекс, пока он где-то рядом, я не смогу испытывать таких же сильных чувств ни к кому другому.
От осознания этого факта хочется «убиться об стену», как выражался один мой виртуальный знакомый…
Я забираюсь наверх, бубня что-то про клаустрофобию и про то, как же я ненавижу их обоих. Отчасти это правда...
Накатавшись с горки, к счастью, под нами так и не сломавшейся, мы решаем пойти в расположенный за парком торговый центр, что так призывно сияет огнями разноцветных вывесок с «вкусными» названиями.
Подходя к «крутилке», Алекс нарочно опережает нас, оказывается за стеклом и, двигаясь спиной вперёд, строит нам рожи. Вернее, его странные жесты означают сначала «я слежу за вами», затем что-то, понятное, судя по всему, только Артёму, а в конце он успевает выдохнуть на разделяющую нас преграду, но не успевает дорисовать что хотел, и вместо этого «стреляется» из пальцев.
Где-то глубоко внутри меня всё ещё бесит, что он явно пытается свести нас с Артёмом, но в то же время я чувствую какой-то душевный подъём. Пусть даже так, но он рядом, и я хотя бы могу просто любоваться им…
Прозябшие и промокшие насквозь, мы решаем, что неплохо было бы согреться чашечкой кофе, находим кафе и занимаем свободный столик.
Алекс идёт заказывать, а мы с Артёмом, вяло переговариваясь, наблюдаем, как у кассы его узнают и окружают какие-то особы, и с одной из них, уступив свою очередь, он отходит пообщаться.
– Ну всё, похоже, останемся мы без кофе, – барабаня по столу пальцами и закусывая губу, бормочу я.
Наблюдать за тем, как на того, кем я дышу, вешаются всякие непонятные девки, ещё сложнее, чем терпеть его отчуждённость и безразличие.
– И часто такое бывает? – с трудом сдерживаясь, спрашиваю у Тёмы.
– Да нет, – он неопределённо качает головой. – Знаешь, у нас же как, даже если узнал какую-то фигуру из местных, стараешься этого не показать. Типа, он же местный, такой же, как я, нечего его самолюбию льстить, ещё возгордится…
– А ты так говоришь… Ты так не считаешь?
– Насчёт Алекса?
– Нет, ну в принципе. Если бы я, например, стала какой-то знаменитостью, пусть даже на уровне нашего городка, ты бы ко мне подошёл или тоже сделал вид, что не знаешь?
– К тебе бы подошёл, – тепло отвечает он и, засмотревшись в его глаза, я пропускаю момент, когда Алекс возвращается.
– Пардон за задержку. Надеюсь, никто не против, если мадам присоединится к нам?
И он знакомит нас, вернее меня, – как оказалось, Тёма её знает, – с модельного вида блондинкой, старше нас на вид, но очень, надо признать, симпатичной и ухоженной. На ней молочного цвета стёганное пальто, а повязанный на талии пояс выгодно подчёркивает чёртову безупречность её фигуры.
А у меня от такого изящества буквально меркнет в глазах. И, если честно, будто булыжник застревает в горле. Я понимаю, что предстоящего общения я просто не вывезу, что либо вцеплюсь этой блондинке в её идеальные космы, либо наору на Алекса и наконец выскажу ему всё, либо и то и другое, вместе взятое…
И, пока мы посасываем принесённый им кофе, я стараюсь затаиться и быть тише воды, перебарывая внутри эти первые эмоции… но в конечном итоге происходит кое-что, пожалуй, похуже выдранных косм...
В торговых центрах же всегда играет музыка?.. Ненавязчивая какая-нибудь, которую нигде никто больше не слышал. Но почему-то именно в этот день, именно в этот момент над нами зазвучало не что-нибудь, а Тёмин «Shape of my heart», на что мы просто не могли не обратить внимание.
– Ого! – первой замечаю я. – Тём, ты слышишь? Не эту, здесь… Общую… Слышишь?.. Представляешь, твоя песня!
– Это не его, – зачем-то спорит Алекс. – У него другая любимая. Стинг – это так, чтобы не гонять, чисто фон для тачки.
– Я не знаю, какая у него любимая, – с нажимом проговариваю я, наконец открыто ответив на его настырный, если честно, замеченный мною ещё раньше, взгляд. – Но эта ему наверняка нравится.
– Интересно, – перебивает сам Артём, которого, видимо, всё происходящее как-то напрягло. – Как Стинг влияет на процент продаж?
– Повышает, есесено! – резко прервав гляделку и откинувшись на спинку стула, твёрдо заявляет Алекс. – Давным-давно доказано, что медленная расслабляющая мелодия заставляет людей хапать больше.
– А вот и не правда! – вклинивается Настя (так зовут блондинку, которой я уже минут десять мечтаю выцарапать её голубые, с идеально подкрученными ресницами глаза). – Наоборот, бодрые ритмы подстёгивают покупателей быстрее перемещаться по залу.
Во же чёрт, она ещё и умничает…
Алекс возражает:
– Так перемещаться же, а не покупать.
И, не успеваю я тайно порадоваться их разногласию, как он вдруг снимает и оставляет бейсболку на столе и приглашает свою безупречную кралю на танец.
– Разрешите?
– Что, прямо здесь?! – возмущается она.
Однако же, до тошноты восторженно улыбаясь, выходит вслед за ним на импровизированный танцпол.
Они топчутся на границе между отгороженной территорией кафе, в котором, хоть и тихо, но звучит совершенно другая мелодия, и галереей торгового центра, убивая меня взаимными взглядами, переплетением пальцев, улыбками и интимным разговором, даже обрывков которого я теперь не улавливаю.
От отчаяния меня кроет и, наверное, отчасти из-за этого, ощутив прикосновение тёплой руки к руке, я не пугаюсь, а внутренне бессовестно радуюсь этому.
Артём всё-таки решился...
Пусть это выглядит странно, и, наверное, в любой другой момент я бы ни за что не согласилась, но сейчас я хочу и буду танцевать с ним.
В торговом центре. На глазах у хихикающих покупателей.
Я буду танцевать с Артёмом. Буду любить его сейчас. Так, как могла бы любить Алекса. Всё будет так, как он хочет. Как они оба того хотят…
Наш новый поцелуй ещё солоней: он пропитан не только его кровью, но также моими слезами и разрывающими мне сердце на части невыносимой обидой и ревностью.
Глава 30
*Она*
Мама была права: прогулки под дождём не лучшее занятие для маленькой глупой девочки. Наутро я понимаю, что меня продуло. Проснувшись, я не смогла нормально сглотнуть: горло царапали кошки, нос заложило, и я едва смогла продрать опухшие от слёз глаза.
Полночи я проплакала. Опять и снова. Полночи я не могла поверить, что всё потеряно, что я сама сделала шаг, после которого уже нельзя вернуться в исходную точку, туда, на перепутье судьбы, где у меня ещё был шанс поспорить с ней за Алекса. Хотя бы попытаться поговорить с ним.
Но теперь никакие разговоры не имеют смысла – он видел, как мы целовались. И Артём… Отказать ему в первый раз было жестоко, но тогда я ещё ничего ему не обещала. Вчера же, своим поцелуем, я дала ему не просто надежду, я, как говорится, приняла в руки его хрустальное сердце, и теперь мне придётся либо держать его, либо разбить.
Звучит, наверное, пафосно, или даже слишком самонадеянно… Возможно, я просто ему нравлюсь… Просто как какая-нибудь другая девушка, но почему… чёрт возьми, почему же мне так не кажется?..
Я вижу, как он смотрит на меня, как теряется, смущается при моём появлении, как трепетно и бережно относится ко мне…
И пытается всё для меня сделать…
Вчерашний вечер окончательно добил меня. После того, как мы потанцевали, Краля потащила Алекса за «новой порцией капучино» куда-то в туалет, а Артём, сильно извиняясь, на несколько минут оставил меня одну.
А вернулся с единорогом! С почти таким же плюшевым единорогом в пайетках, о котором я когда-то мечтала и которого потом так проклинала, – только маленьким! Он выиграл его в автомате. Ради меня. И, наверное, уж никак не ожидал такой моей реакции: разревевшись навзрыд, я просто выбежала из этого проклятого кафе! И собиралась вырваться на свободу из самого торгового центра, но Артём нагнал меня ещё на эскалаторе.
Мы ехали вниз. Он прижимал меня к груди. И, вытирая моё лицо губами и пальцами, ни о чём не спрашивал.
А потом я сама ему всё рассказала. Пока шли домой. Про единорожку и про папу. И даже про то, что считаю себя причастной к его гибели...
Стало легче. Один камень с души он помог мне снять. И ещё сказал, что мёртвым плохо, когда о них плачут. Они также чувствуют за это вину. И я пообещала больше не плакать о папе, а потом, придя домой, чуть не порезала себе руки лезвием.
Возможно, из-за того, что окончательно потеряла Алекса; возможно оттого, что, освободившись от одного, тут же взяла на себя другой груз: я не смогу теперь предать Артёма, после всего, что он для меня сделал, я его действительно люблю.
И если ему будет больно – мне будет больно. Точнее, когда ему будет больно.
Я давно осознала, что мои чувства к Артёму не соответствуют тому, чего ждёт от меня он; что я люблю его больше как друга, как классного, по всем статьям чудесного чувака: красивого, и внутренне, и внешне, милого, чуткого, безгранично доброго… но, чёрт бы меня побрал, не схожу по нему с ума!
Это не влюблённость, как в парня, это какая-то другая, больше духовная, чем физическая связь. Привязанность и теперь уже ответственность.
Возможно, если б не было в моей жизни Алекса… Да что теперь говорить! Его нет, уже нет, и теперь точно не будет. Но он есть и будет, блин, есть в моём сердце! Вот действительно, выжирать меня изнутри…
Чёрт, как же мне плохо…
Тёма сказал, он ищет другую дверь… Ну и пускай, а я останусь за этой…
**
Я просыпаюсь от прикосновения. По крайней мере, оно мерещится мне в темноте. Тем загадочнее выглядит странная тишина вокруг. В комнате никого. Лишь с кухни слышен тихий свист закипающего чайника. Вскоре стихает и он. Успокоившись, я переворачиваю промокшую от пота подушку, зарываюсь в неё ещё до того, как в разгорячённую голову снова ворвутся мысли, и опять проваливаюсь в больной и тяжёлый сон.
*Он*
Зря я надеялся, что этот адов четверг когда-нибудь кончится…
Обнаружив, что у родственничков гости, делаю попытку улизнуть в свою комнату, но не прокатывает: батя замечает и окликает меня. Вхожу на кухню, тупо таращусь на сидящую за чашкой чая матушку.
Батя шаркает стулом.
– Садись.
– Если что, я всё ещё несовершеннолетний, – предупреждаю я.
Судя по лицам инквизиторов, смерть моя будет долгой и мучительной.
– Можно я с ним сама поговорю?
По просьбе родственницы намбер ван остальные номера спешно выпроваживают друг друга из кухни. И, дождавшись скрипа их двери, я перевожу взгляд на матушку. Она выглядит усталой, но вполне уравновешенной.
– Может, сахару? – дебильничаю я.
Над её чашкой зависает кусочек рафинада.
– Алекс…
Приходится отправить себе в рот.
– Алекс… – она пытается собраться.
– Или ещё чаю?
– Алекс! – качнув стол, она вскакивает. Сгребает пустые чашки, отправляет их в мойку. Затем падает обратно и начинает ровным, непроницаемым тоном: – Николина не ночевала дома вчера. Она должна была остаться у бабушки, сказала, что останется, а выяснилось, что она была здесь. Как ты это объяснишь?
Будто через силу, она поднимает на меня глаза, полные, мать их, недоверия! Я ей никто, она меня не знает. Она боится меня, как чужого. Я и есть ей чужой.
– А почему я должен что-то объяснять? – так же холодно бросаю я. Зачерпываю из сахарницы сразу горстку кусочков и принимаюсь ставить их друг на друга, стараясь не шатать стол. – Она же твоя дочь, не моя. Ты за неё отвечаешь.
– Она твоя сестра, Алекс! И ты тоже отвечаешь за неё! Тем более, что была она здесь, с тобой, о чём ты почему-то сам нам сообщить не удосужился!
– А-а, так я должен был сообщить? Извините, не знал… Можно уточнить, с какого момента я обязан был отчитываться перед вами за события, происходящие в моей жизни? – Кидаю на неё короткий взгляд и возвращаюсь к сахарнице, столу и башне, с каждой новой фразой всё выше возводя её. – С первой двойки?.. Может быть, с подхваченной в детском садике ветрянки?.. Или со сломанной в третьем классе ноги? Когда я должен был позвонить, мам? – Кладу последний, как мне кажется, устойчивый кирпичик.
Башня шатается, но стоит. А прямо за ней влажные глаза матушки.
– Я не прошу тебя отчитываться за себя, Алекс, – почти умоляет она, – но Николина…
– Но Николина же твой ребёнок, – договариваю за неё.
– Ты тоже мой… – Голос её срывается, она на время замолкает. – Господи, я думала, ты простил давно, – наконец шепчет разочарованно. – Ты говорил, что простил.
– Я простил, – тоже шепчу я.
И выгребаю из сахарницы последний кусочек.
Будет чудо, если эта башня устоит…
–…Просто... если вы так ждёте от меня ответственности за Ляльку, вы должны доверять мне. По-другому никак.
Чуда не случается.
Сахар разлетается по столу и полу.
Глава 31
*Она*
Я хотела отлежаться на выходных, но не вышло. Началась новая учебная неделя, а меня всё ещё изнуряют температура и кашель. Обеспокоенный моим пятничным прогулом Артём где-то нарыл мой номер телефона и за то время, что я валялась в бреду, успел накатать мне шестнадцать сообщений. Причём, не по ватсап.
Мы стали переписываться. В основном, о моём здоровье и школьных делах. А вчера он признался, что очень скучает. Я едва не ответила, что тоже, но, подумав, удалила сообщение.
В груди притаилось отвратительное чувство, названия которому я не знаю. Будто я делаю что-то неправильное. Оно топит меня, всё глубже и глубже утягивая в болото очередной депрессии, из которой самостоятельно, боюсь, мне уже не выбраться.
Сегодня, кажется, вторник, и до Наташиного дня рождения, куда пойти я теперь не имею морального права, осталось всего четыре дня. О том, какие сейчас между ней и Тёмой отношения, я даже не догадываюсь. У него спросить, понятное дело, не могу. Я вообще ничего не могу пока и просто плыву по течению…
**
Болезнь размыла границы между сном и явью. Я не замечаю, как просыпаюсь и снова куда-то проваливаюсь, не понимаю, который сейчас час и плохо помню свои мысли.
Но одну из них я запомнила хорошо.
Она пробралась ко мне в субботу. Словно долгожданное прозрение или откровение всевышнего.
В очередной раз открыв глаза, я наткнулась взглядом на единорожку, которую выиграл для меня Артём. Она сидела на окне, в ряд с другими подобными игрушками, подаренными маме дядей Витей.
И тут я подумала, что зря я раньше так пренебрежительно к ним относилась. Ведь наверняка дядя Витя точно так же хотел порадовать маму, как меня – Артём. Ведь наверняка эти игрушки для неё что-то значат, а она, возможно, много значит для дяди Вити.
Если бы я только догадывалась, насколько была не права...
**
– У тебя такая нежная кожа…
Снова очнувшись от прикосновения, я не сразу различаю чей-то шёпот у себя над ухом. Но спустя мгновение меня парализует дикий, утробный страх.
Чувства обостряются, и в тёмном силуэте над собой я распознаю очертания дяди Вити. От запаха его кожи и близкого дыхания тошнит, я хочу вскрикнуть, но потная шершавая ладонь зажимает мне рот, а губы снова касаются мочки уха.
– Не ори, дура, не пугай мать. Будешь лежать тихо – ничего плохого с тобой не случится.
Но тут щёлкает выключатель, загорается свет, и Витя подскакивает с дивана, как ошпаренный.
Он в одних трусах! Во чёрт, он в одних трусах!..
– Что случилось? – спрашивает застывшая в дверях, хмурая, сонная мама.
– Она стонала во сне, – спешит объясниться застуканный на месте извращенец. – Я подошёл проверить температуру…
– Он трогал меня, мам! – судорожно перебиваю я, ещё сильнее ужасаясь от его вранья, такого наглого и такого подготовленного. Поспешно сажусь в постели, натягиваю одеяло повыше и пытаюсь справиться с овладевшим мною до кончиков ногтей тремором. – Он меня трогал!!!
– Ну конечно, я тебя трогал, я проверял температуру.
– Нет, это неправда! Он говорил, что у меня нежная кожа, мам!
Я с мольбой смотрю на маму, у меня сердце трепыхается где-то в горле, пересохшие и потрескавшиеся от жара губы дрожат, а мама… моя мама мне не верит!
– Не выдумывай, Женя! – обрубает она. – Ты наверняка что-то перепутала!
– Ничего я не путала! Он трогал мою ногу!
– Ооо, ну это уже перебор! – возмущается Витя. – Я понимаю, в бреду может всякое привидеться…
– Ничего мне не привиделось, ты врёшь! – нападаю на него, едва не соскочив с постели, но вовремя вспоминаю, что почти раздета.
Мама с дядей Витей продолжают выяснять отношения.
– Зачем ты вообще пошёл в комнату?!
– Я же сказал, проверить, как она там!
– Надо было меня разбудить!
– Я не хотел тебя будить, тебе же вставать рано! И вообще, с хрена ли ты орёшь на меня, ты что, хочешь сказать, ты ей веришь?! Может, ты думаешь, я правда к ней...
– Да, мам! – снова подключаюсь я. – Он приставал ко мне! Он лапал меня под одеялом!
– Замолчи, Женя! Дай нам разобраться!
– Нет, ты слышишь?! Она серьёзно свои фантазии за действительность выдаёт?!
– Зачем ты заходил к ней?!
– Сказал же, температуру проверить!!! Я ещё чё, оправдываться за это должен?! Вы совсем, что ли, Васюковы, попутали? ! Перекрытые, что ли, совсем?! У одной паранойя, что я на её дочь слюни пускаю, у второй, что домогаюсь её! Да вам в лечебницу обеим пора, пригрел, сск, ненормальных на свою голову!..
Взбешённый дядя Витя всё порывается выйти, но мама его не пускает.
– Ну прости, Вить!.. Ну, извини… – совершенно неожиданно переключается она.
А я сижу с распахнутыми глазами и никак не могу в это поверить! Что? Она ещё и прощение у него просит?.. Да как так?! Мама, как так?!
Я ору внутри, но меня никто не слышит. Мама продолжает цепляться за Витю, как за единственную соломинку, он продолжает играть роль обиженного.
– Не уходи, пожалуйста, нам просто нужно во всём разобраться! Давай поговорим по-хорошему, Вить!
– Да не буду я в вашем дерьме разбираться! Вам нужно – вы и разбирайтесь! А ещё лучше катитесь отсюда обе! Собирай давай чемодан!..
– Ну Витя, ну, Витенька!..
Видеть, как мама унижается перед тем, кто только что лапал её дочь, едва ли не хуже, чем терпеть сами его домогательства. Воспользовавшись моментом, пока до меня никому нет дела, я быстро хватаю с постели единорожку, потом ещё джинсы, кофту и носки, и выскальзываю из комнаты, чтобы больше никогда туда не вернуться.
Мама замечает мой побег, когда я уже почти обулась.
– Женя, куда ты собралась?!
Но остановить не успевает, дверь захлопывается так, что осыпается подъездная штукатурка.
Да пошли вы!.. Без вас справлюсь!.. Лучше пусть меня автобус переедет, чем оставаться с вами под одной крышей!..
Уже на улице меня окончательно захлёстывает истерикой: я начинаю всё громче и громче всхлипывать и, в конце концов, реву навзрыд. Перенесённый стресс выходит из меня так бурно, что я даже идти не в состоянии – опускаюсь на корточки и, съёжившись в комок, поливаю бедную затисканную единорожку слезами.
До тех пор, пока до моих ушей вдруг не доносится знакомый голос:
– Жень, ты?
Глава 32
*Она*
Я никак не ожидала попасться кому-нибудь на глаза. Тем более знакомому. Тем более Валентину.
Что он вообще здесь делает?
– Ты чего ревёшь? – Он подходит ближе.
– Тебя забыла спросить, – огрызаюсь я, но от слёз получается невнятно и жалко.
– Что? – не разобрав, переспрашивает он.
Я выпрямляюсь, молча утираю лицо и шагаю куда-то вперёд, пытаясь понять, какое сейчас хотя бы время суток. На улице темно, горят фонари, я думала, что ночь, потому что мама с Витей явно спали, но теперь не уверена – что делать Валентину ночью у нашего дома?..
– Ты что, плакала? – докапывается он. – Ты куда идёшь? Алё, Женя!
– Отстань от меня! – отбриваю я. – Я просто иду… гуляю.
– Странно ты гуляешь. Так поздно. Одна. Тебе не страшно?
– Отвяжись.
Валентин, как глухой, упрямо игнорируя мою недружелюбность, продолжает сопровождать меня в сторону платформ.
А у меня наконец родилась гениальная мысль – я поеду в Архангельский! У меня же есть ключи от квартиры! Я поеду и буду жить там. Раз маме я не нужна, раз она променяла меня на своего извращенца-Витеньку…
– Что ты делаешь в нашем районе? – грубо спрашиваю ещё одного представителя гнусного семейства.
– Ну, вообще-то я со съёмок, – устало отзывается Валентин. – На электричке приехал.
– С каких ещё съёмок? Ты что, режиссёр?
– Нет. Я вообще-то модель. Но планирую поступать в театральный. На актёрский, правда. Я пока в массовке подрабатываю...
– Мм…
Я даже не пытаюсь сделать заинтересованный вид. Теперь понятно, откуда у Валентина «корона», а остальная информация о нём будет для меня лишней.
– А куда ты идёшь? – снова пристаёт он.
Я отвечаю, что как раз на электричку, чтобы уехать подальше из этого проклятого города.
– Так я же на последней приехал. И в сторону Москвы уже ушла. Ты до пяти утра на платформе будешь мёрзнуть?
– Во ччёрт! – взвываю я с отчаянием, осознавав, что пойти мне решительно некуда. – Чёрт!!!
Разбрызгав от бессилия лужу, снова падаю на корточки и запускаю в спутанные волосы ледяные пальцы. Расплавленная жаром голова отказывается соображать, ноги не держат, но возвращаться обратно сродни самоубийству.
Что же мне делать?! Куда идти?..
– Тебя в гости пригласить? – неожиданно предлагает Валентин, протягивая мне ладонь, и я наконец поднимаю глаза на тёмный силуэт в капюшоне.
**
Выбора у меня не было. Либо оставаться на улице до утра, – с ознобом, температурой и вообще, в предобморочном состоянии, – либо согласиться ночевать у Валентина.
Если честно, мне было уже параллельно. Я настолько ослабла, что боялась, что вообще никуда не дойду – дорога показалась мне бесконечным заколдованным кругом.
Валентин что-то рассказывал, как всегда абсолютно неинтересно и безэмоционально, я молила всех барабашек на свете, лишь бы мне не рухнуть.
Наконец мы пришли.
Я почти не помню, как оказалась в постели. Помню только, что там была женщина. Она дала мне что-то выпить и уложила на кровать, заботливо укрыв одеялом.
*Он*
Середина недели. Конец рабочего дня. Шиномонтажка.
Уже третью смену мы с Севой, как и обещали, пашем у моего отца. Пока не сезон – деньги небольшие, но Севе даже они сейчас позарез нужны. А ещё больше ему нужно место, куда можно пойти после Пыточной. Обычно это гараж. Но у гаража есть существенный минус: там не платят.
– Надо Кота покормить, – вспоминает Сева, попрощавшись с пацанами. – А ещё завтра ж день учителя, – морщится он. – Ты готов?
– Всегда готов, – отвечаю я, яростно отдраивая руки полуметаллической щёткой.
В отличие от Севы, я не могу себе позволить идти через весь город грязным и в рабочей робе. Севе всё равно.
– А я вот совсем не готов. Как представлю, что на меня все смотрят, меня аж мутить начинает… А ещё завтра Наткин дэрэ...
На этом я понимаю, что время душеспасительных бесед настало.
Почти неделю Сева носил панцирь. И я не лез. Я видел, как он тайком переписывается с Зеленовлаской; видел Петровну, что раз пять, с задранным носом, даже не поздоровавшись, прошуршала мимо нас; и в общих чертах понимал, что происходит.
Но теперь сам С е в а дозрел до откровений.
Внимание, вопрос: а дозрел ли до них я?..
– Ты пойдёшь? – осторожно спрашивает он.
– А ты?
– Я не знаю… мы так и не поговорили. Тогда, в столовке… помнишь?.. она что-то надулась. Потом написала, что я холодный, и, типа, устала за мной бегать. Ну, я сказал, типа, устала, и пока. Но завтра же у неё день рождения…
– И чё? – фыркаю я, натягивая водолазку. – Не терпится попить коктейльчиков?
– Каких коктейльчиков? А, да нет, ну просто, мы же вроде как не расставались, и она, наверное, ждёт, что я её поздравлю. И вообще, я подарок приготовил… ещё давно.
– Чё за подарок?
– Цепочку. Ну, на шею, там, она давно хотела… Так ты как думаешь, не ходить?
Я накидываю куртку, кепарь, переобуваюсь, и, только когда мы вываливаемся из подсобки, обмениваемся любезностями с продавщицей, прощаемся с нею же и оказываемся наконец-то на бьющем под дых напитанном влагой свежем воздухе, отвечаю:
– Я думаю, Сев, конечно же, сходи! Обязательно сходи… С Женькой! И засоси её на входе там хорошенько, чтобы Натаха обалдела от такого подарочка!
