Текст книги "Искушающий яд (ЛП)"
Автор книги: Рина Кент
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 31 страниц)
Глава 36
Престон
Fais dodo, mon petit trésor,
Maman veille, même quand il fait noir.
Ferme les yeux, garde bien ton ciel,
Si je pars, je serai dans tes ailes.
DORS, mon cœur, oublie les voix,
Quand tu trembles, pense seulement à moi.
Si demain je ne suis plus là,
Dans tes rêves, je te prendrai dans mes bras.
Мама?
Я моргаю, и ее мягкое лицо становится четче. Она похожа на доктора Дюре с ее нежными чертами лица и высокими скулами, каштановыми волосами и тонкими губами.
Ее руки крепко обнимают меня, пока она покачивается взад и вперед, поглаживая меня по спине. Ее хрупкий голос продолжает петь мне колыбельную.
Это та самая ночь, когда она меня бросила.
Она и тогда так сильно дрожала? И ее голос тоже?
Возможно ли, что я был настолько поглощен чувством безопасности, что вычеркнул из памяти воспоминание, насколько сильно она боролась, чтобы остаться на плаву?
А колыбельная все звучит и звучит. Но слова теперь другие, отличаются от тех, что она часто пела мне перед сном.
Почему я тогда этого не заметил?
Французские слова просачиваются в мою голову, словно струйки дыма, и их смысл медленно разрывает меня на части.
Спи, мой ангел, засыпай,
Мама рядом, так и знай.
Закрывай скорее глазки,
Даже вдали – я рядом в сказке.
Спи, мое сердце, забудь шум чужой,
Если дрожишь – в мыслях будь лишь со мной.
Если завтра не приду,
В снах тебя я обниму.
Мое горло сжимается, когда до меня доходит смысл двух последних строчек. Она прощалась?
– Мама… – хриплю я, протягивая руку к ее изможденному лицу. – Не бросай меня.
– Mon chou21, любовь моя… – она гладит меня по волосам, ее глаза блестят в тусклом свете. – Мамочка была такой плохой мамой. Мне так жаль.
– Нет… нет… я люблю тебя, мама.
– Я тоже тебя люблю, trésor. Ты вырос таким красивым молодым человеком, – она целует меня в лоб, ее губы дрожат на моей коже. – Я так горжусь тем, какой путь ты прошел. Что ты не последовал за мной. Все эти годы ты выживал лучше, чем я, Пресси. Ты намного сильнее меня. Надеюсь, ты знаешь это, мой милый мальчик.
– Нет, я такой слабый, мам.
– Неправда. Слабая только я. Мне было так больно, что я решила уйти, а ты решил остаться, несмотря на боль. Ты настоящий боец, mon petit22.
Мое горло сжимается, в носу щиплет, а на глаза наворачиваются слезы.
– Но ты не можешь остаться ради меня?
– Тебе станет только хуже, если я останусь, Прес.
– Тогда возьми меня с собой.
– Нет. Так много людей тебя ждет, mon amour23, – она крепко обнимает меня, продолжая петь на французском.
Спи, мое сердце, забудь шум чужой,
Если дрожишь – в мыслях будь лишь со мной.
Если завтра не приду,
В снах тебя я обниму…
В снах тебя я обниму…
Я открываю глаза, и первое, что замечаю – это отсутствие теплых рук, обнимающих меня.
Затем жгучую боль, расползающуюся по груди и проникающая до самых костей.
Язык кажется таким тяжелым во рту, а на вкус как наждачная бумага. В глазах мелькают вспышки света, и я тихо стону.
Это ад что ли?
Голова чугунная, в ней проносятся все варианты, которые могли привести к моей смерти.
В памяти всплывают обрывки воспоминаний, рваные и искаженные.
Шумы, крики ибах, бах, бах …
– Престон… малыш… пожалуйста…
Я сглатываю, резко поднимаясь, а затем стону, когда боль взрывается во всем теле.
Блять.
Маркус.
В мои последние минуты меня держал Маркус, да?
Блять.
Что я наделал?
Или у меня были галлюцинации? Неужели я так отчаянно хотел увидеть его в последний раз, что все это выдумал?
Твердые, сильные руки толкают меня обратно.
Престон, тебе нужно сохранять спокойствие.
Из моих легких вырываются долгие потоки воздуха, когда передо мной материализуется серьезное лицо отца.
Погодите, если я в аду, то его здесь быть не должно.
В смысле, по крайней мере, не сейчас.
Затем постепенно обстановка вокруг проясняется. Я лежу в чем-то похожем на роскошную больничную палату, обставленную диваном и двумя креслами напротив него.
Отец внимательно наблюдает за мной со стороны, пока целая армия врачей и медсестер суетится вокруг меня, проводя тесты и заставляя пить воду.
Я не сопротивляюсь, не ворчу, не веду себя как драматичная маленькая сучка.
Потому что ко мне медленно приходит осознание.
Если мне настолько больно, а отец ведет себя так серьезно, значит, я не умер, верно?
Я принял тупое решение поддавшись импульсу, но я все еще здесь.
Яжив.
Сердце ревет и бьется слишком громко.
Для человека, который всю жизнь желал смерти, мне еще никогда не нравилось чувствовать себя настолько, блять, живым.
Врач говорит отцу что-то о поразительном улучшении и восстановлении тканей, обещает выписать кое-какие лекарства, но я почти его не слышу.
Эй, модный докторишка, я хочу выбраться отсюда. Я хочу… чего?
Пойти к Маркусу и выдать:
– Это был прикол! Спорим, ты думал, что больше никогда меня не увидишь.
Мне нужен план получше.
Стоп.
Я вспоминаю про это Богом забытое письмо, которое, как я блять надеюсь, Хейз ему еще не передал, хоть раз нарушив приказ, и падаю обратно на кровать.
Отец садится на край, и я вжимаюсь спиной в изголовье. Ого. Так близко ко мне он не сидел уже целую вечность.
– Я все-таки умер? – хриплю я сиплым и немного сдавленным голосом. – Это мое наказание? Быть привязанным к больничной койке даже в загробной жизни?
Отец издает долгий вздох, который без слов говорит: «Опять эти твои выходки».
Он выглядит как обычно, – в костюме-тройке верблюжьего цвета, но под глазами у него мешки, словно он не смыкал глаз целую вечность.
– Будь серьезнее, Престон, – наконец говорит он.
– Ясерьезен. Это место вполне пройдет проверку на атмосферу моей комнаты пыток – для этого даже адский огонь не нужен. Быстрый вопрос: сколько тебе здесь платят за то, чтобы ты ходил с такими мешками под глазами? Какая в аду валюта?
Его губы дергаются в легкой улыбке, и я сглатываю.
Теперь меня это пугает.
– Хорошо, что ты вернулся, сынок, – он кладет ладонь на тыльную сторону моей руки. – Как ты себя чувствуешь?
Я не могу толком сосредоточиться на его вопросе, потому что отецвроде как держит меня за руку, что точь-в-точь напоминает то, как он обнял меня в тот день в моей голове, и меня начинает накрывать паника.
Паническая атака черезтри, два …
– Кто-то умер? – шепчу я дрожащими губами.
Они все-таки добрались до Вайолет? Что, если Маркус…
Нет. Нет. Блять, нет.
– Многие погибли, но они это заслужили, – говорит отец. – Стрелки и твоя бабушка.
– Бабушка?
– Да. Она заказала убить Вайолет. Ты был прав в своем чересчур драматичном личном завещании – Вайолет нам родня. Моя единокровная сестра, если быть точным.
– Ха. Я так и знал! И оно не чересчур, а в меру драматичное. Ты просто бесишься, что я назвал тебя роботом. И вообще, стоп, ты сказал, что бабушка хотела ее убить? Вот это поворот! Ты не стал ее защищать, я надеюсь?
– Из-за нее в моего сына стреляли.
Я с трудом сглатываю, чувствуя себя неловко от его твердого, не терпящего возражений тона.
– Я к тому, что она твоя мать.
– Это не дает ей права причинять тебе боль.
– Значит, ты ее убил?
– Не я, – он приподнимает бровь. – У тебя достаточно людей, готовых устроить ради тебя кровавую баню из мести.
– Мои братаны, Джуд и Кейн! – я смеюсь, но резко замолкаю, когда в груди взрывается боли. – Я знал, что они меня прикроют. Без халтуры, я надеюсь?
– Да.
– Красавчики! – я кашляю и хриплю, и отец помогает мне попить воды из стакана, похлопывая по плечу.
Вызовите кто-нибудь полицию по борьбе с самозванцами, потому что он никогда не был таким… ну, нежным. Ладно, вызвать можно чуть попозже.
– Тебе нужно беречь себя, Престон. Ты был в отключке две недели, и твоему телу нужно больше времени на восстановление.
– Погоди, стоп. Две недели?
– Две с половиной, если считать дни, когда ты бодрствовал, но в сознание полностью так и не пришел.
– Оу, – я смотрю куда-то за плечо отца. – А где Джуд и Кейн? Разве они не должны сидеть у моей постели? И Вайолет. Даже Дорите лучше бы быть здесь. Я почти уверен, что спас и ее задницу тоже, так что она должна быть благодарна мне до гроба.
– Здесь нет никого, кроме меня.
– Они все на игре?
– Нет. Просто все думают, что ты умер.
– Что?
Отец пускается в монолог о том, как велел хирургу, который оперировал меня, объявить о моей смерти. Только Джулиан, отец и, возможно, дядя Атлас знали правду.
И все ради того, чтобы моя жизнь действительно находилась в опасности, и меня пришлось ввести в искусственную кому с помощью экспериментального препарата Джулиана. Это сработало, и я вернулся в мир живых.
Но какой ценой?
– Ты мог сказать хотя бы Джуду, Кейну и Майли, – и Маркусу.
Блять. Маркус думает, что я умер?
Отец сказал, что были похороны. У меня, блять, были похороны.
– Нет, это было слишком рискованно, пока я не выяснил, кто организовал это нападение. К тому же мне нужно было, чтобы отец выгнал мать из семьи, а он, скорее всего, не сделал бы этого, знай, что ты жив. Нам нужен был весь этот спектакль. Кроме того… – он замолкает, и я затаиваю дыхание.
– Кроме того…?
– Я считаю, что тебе будет лучше исчезнуть, – его обычно мертвые глаза немного смягчаются. – Оставь фамилию Армстронгов, которая душила тебя все эти годы.
– Ты… выгоняешь меня?
– Нет, я даю тебе шанс уйти от этой жизни, – он хмурится. – Разве не этого ты хотел?
– Я не хочу жить в одиночестве, без своих друзей и семьи, пап! Я не… хочу.
– Тогда чего ты хочешь? Скажи, и я все сделаю. Что бы это ни было. Без условий и всяких «но». Просто поговори со мной, Престон. Скажи, что больше не хочешь, чтобы я смотрел на записи с камер, где ты бросаешься под пулю, швыряешь себя с лестницы или бьешься об стены, оставляя многочисленные синяки. Скажи, что я должен сделать, чтобы ты не ходил в пустые дома и часами не разговаривал с пустым креслом, – он почти давится собственными словами, затем прочищает горло. – В прошлом я уже тебя подвел, но не хочу подвести снова. Не хочу смотреть, как ты ищешь любую возможность покончить с собой.
Я сжимаю дрожащие губы.
– Просто… не прогоняй меня.
– Не стану.
– И не запирай в психушке.
– Я и не собирался.
– Но твое предложение сходить к доктору Фенвику…
– Было просто предложением.
– Но я сказал про доктора Дюре и Ленина. Ты наверняка хотел отправить меня в психушку.
– Нет. Тебе нужно было сходить к доктору Фенвику, потому что ты давно у него не был, а когда сказал про Дюре, я понял, что сделать это нужно как можно скорее, – он тяжело выдыхает и сильнее сжимает мою руку. – Я знаю, что ты не любишь маленькие, замкнутые пространства, и я бы ни за что не позволил снова держать тебя в таком месте. Ты ведь знаешь это, правда?
– Не знаю, пап. Правда не знаю, – в глазах стоят слезы, из-за чего его образ расплывается. – Я постоянно думаю, что однажды облажаюсь, и ты бросишь меня… прямо как мама. Обнимешь, скажешь, что тебе жаль, а потом бросишь.
– Я бы никогда так не поступил. Слышишь меня? Я бы никогда… ни за что тебя не бросил.
– Мама тоже так говорила, но не сдержала обещание. И да, я с подросткового возраста знаю, что она покончила с собой, пап. Бабушка отдала мне предсмертную записку, которую она мне оставила.
– Твоя мать… – он сглатывает, выпрямившись. – На самом деле, тоже не хотела тебя бросать.
– Тогда почему…
– Из-за чувства вины и ненависти к себе. Я узнал об этом только из ее предсмертной записки. Валери выросла в невероятно жестокой семье, о чем я уже знал, но не предполагал, насколько далеко заходило их порочное безумие. В записке Вал написала, что ее родители подвергали сексуальному насилию ее и троих ее братьев, и она так и не простила себе то, что смогла сбежать. Двое ее братьев умерли от передозировки наркотиками на улицах, а третий погиб в аварии, управляя машиной в пьяном состоянии. Вал была единственной, кто выбрался из Франции живой. Она думала, что начнет новую жизнь в Америке и получит все, чего у нее никогда не было в детстве, включая любящую семью, но в реальности все оказалось иначе, как ты и сам знаешь.
– Почему ты не мог просто остаться с ней, пап?
– Я пытался, но это было невозможно. Я каждый день просыпался в состоянии боевой готовности, был с головы до пят напряжен в ожидании ее очередного скандала. Отношения не должны быть такими. Она тоже не особо хотела со мной оставаться. Ты, скорее всего, этого не знаешь, но наш развод был обоюдным, – он замолкает, его голос становится тише, звучит неуверенно. – Но ты прав, я должен был остаться с ней. Тогда бы ты все это не пережил.
– Я не… Это не… твоя вина. Я не виню ни тебя, ни маму.
– У тебя есть на это полное право. Мы подвели тебя как родители. Вал понимала это, но приняла все к сердце в десять раз ближе, потому что навлекла пережитый ею ужас на собственного сына, и не смогла с этим жить.
– Она не знала. Это я молчал и несопротивлялся, – на последнем слове мой голос срывается.
– Нет, Престон. Нет, – он сжимает мои плечи. – Не вини себя в том, что случилось. Ты былребенком. Жертвой. А жертвыникогда не должны винить себя за действия своих насильников.
– Но если бы я рассказал тебе или маме…
Он качает головой.
– Не думай так, ладно? Не застревай в прошлом, которое не можешь изменить, сынок.
Не застревай в прошлом.
Именно это я и делал все это время, отказываясь отпустить прошлое или взглянуть ему в лицо?
Вместо того чтобы убить семилетнего себя, неужели я на самом деле был заперт внутри него, отказываясь отпускать?
– Если хочешь винить кого-то, вини меня, хорошо? – отец крепче хватается за мои плечи. – За то, что не защитил тебя, что ничего не заметил, что не настоял, чтобы ты остался со мной, когда ты этого хотел. Продолжай ненавидеть меня сколько угодно, но никогда, слышишь, никогда не вини себя за то, что было вне твоего контроля.
Слезы текут по моим щекам, когда все мои эмоции вырываются наружу.
– Я н-никогда не ненавидел тебя, пап. Я просто… хотел, чтобы ты остался.
– Я остаюсь, Престон. На столько, на сколько я буду тебе нужен.
Он притягивает меня к себе, и я обнимаю его, сотрясаясь от дрожи, даже несмотря на пронзительные вспышки боли, прорезающие тело.
Даже когда моя грудь разрывается на части, а маленький семилетний мальчик внутри распадается на маленькие кусочки.
– Пап? – мои губы дрожат.
– Да?
– А что сним стало? Мама убила его?
– Нет. Всего лишь вырубила, – его рука медленно, успокаивающе поглаживает меня по спине. – Я запер его в камере и пытал годами. Оставлял в живых и пытал снова. Отрезал ему член и заставлял давиться им днями. К сожалению, пару лет спустя он сдох от инфекции. Иначе я бы пытал его всю оставшуюся жизнь.
– Ого, – я усмехаюсь сквозь слезы, отстраняясь. – Не знал, что ты можешь быть таким безжалостным.
Он приподнимает бровь.
– А как, по-твоему, я так высоко забрался в этом мире?
– Спасибо, пап. Приятно знать, что он страдал.
– Обращайся, сынок.
– И еще, пап?
– Да?
Я сглатываю ком эмоций, застрявший в горле.
– Как думаешь, мне когда-нибудь станет лучше?
– Тебе уже становится лучше, Престон, – он кладет руку мне на голову, его пальцы мягко пропускают через себя мои волосы. – Уже.
Глава 37
Престон
Все эти эмоции меня измотали.
Уф.
Кто-нибудь, придите и отключите мне мозг.
Хотя нет, не надо. Часы, проведенные за разговорами с отцом обо всем и ни о чем, когда я прыгал с одной темы на другую, как гиперактивная мартышка, – именно то, в чем я, сам того не подозревая, так сильно нуждался.
И отец просто слушал весь мой треп. Да, было пару тяжелых вздохов и «Будь серьезнее, Престон», но в основном он простослушал.
И я еще никогда не чувствовал такую близость с отцом, как в тот момент.
Мы поговорили с моим заклятым врагом, доктором Фенвиком, и договорились чаще встречаться, как только мне станет лучше физически.
Шучу, он мне не враг. Доктор Фенвик вполне нормальный мужик. В своей голове я слепил образ доктора Дюре из него и мамы – эдакая смесь профессионала и материнской фигуры.
Он сказал, что это снова шалят мои галлюцинации, и, скорее всего, они будут продолжаться. В конце концов, так уж устроен мой мозг. Все, что мы можем сделать – это научить меня лучше их распознавать, чтобы я не позволял фантазиям подменять реальность.
Доктор Фенвик также упомянул, что в следующий раз, как только я увижу доктора Дюре или Ленина, я должен орать как резаный. Он, конечно, выразился иначе, но в любом случае я должен немедленно поговорить с ним или рассказать отцу.
В итоге мы заговорили о моей травме – моей любимой сказке на ночь.
И под «заговорили» я имею в виду, что доктор Фенвик наговорил кучу вещей, которые имели пугающе логичный смысл, пока я делал вид, что у меня нет экзистенциального кризиса. Он сказал мне то, о чем я никогда толком и не задумывался.
– Послушай, Престон. Когда тебя травмируют в раннем возрасте, еще до того, как мозг окончательно сформировался, эта травма не просто остается болезненным воспоминанием. Она закладывает фундамент. Пробирается в сами нейронные связи. Мозг формируется вокруг этого насилия, потому что это единственный доступный для него чертеж. Травма определяет то, кем ты станешь, потому что у тебя просто нет возможности вырасти без нее.
То есть, по сути, я вырос не тем Престоном Армстронгом, которым должен был стать.
А тем, кого слепила из меня травма своими грязными ручонками.
У меня не было нормальных этапов развития; вместо них я получил инстинкты выживания в форме кривых зеркал. Моя личность стала лоскутным одеялом из защитных механизмов, и никто не предупредил меня, что от них можно отказаться. И самое паршивое? Я никогда не узнаю, как должна была выглядеть моя нормальная версия. Может, тот парень был бы мягче. Или скучным. Или ботаником, кто знает? Но того мальчика больше нет, и я не могу его воскресить.
И в этом заключается жалкая, но освобождающая правда.
Я не могу вернуться в прошлое и вытащить себя маленького из того дома, из той комнаты, вырвать из тех пропитанных сигаретами рук. Я не могу изменить прошлое так же, как переписываю собственное вранье. Все, что я могу – и именно на этом настаивает доктор Фенвик, утверждая, что это возможно, – это научиться жить с той версией себя, которая выжила. Перестать позволять пятнадцатилетним ранам рулить всем, пока я делаю вид, что это просто белый шум и плохая аура.
Травма не испарится по щелчку пальцев. Она не проснется однажды утром и не решит перестать меня преследовать только потому, что я «вырос» или сделал какую-то еще чушь из пабликов по саморазвитию, которую люди лепят на доски в «Pinterest».
Но она больше и не обязана заправлять всем этим блядским шоу.
Возможно, впервые в жизни я сам могу решать, кто я такой.
Не прошлое.
Не страх.
Не призрачная версия меня, считавшая, что боль – это единственный язык, на котором она способна говорить.
Просто… я.
Что бы из этого в итоге ни вышло.
Мне нужно остаться в больнице еще на несколько дней под присмотром Джулиана – честно, в жопу этого типа, хотя, наверное, стоит сказать ему спасибо за то, что спас мне жизнь. Ничего другого от братана моего братана я и не ждал.
Все это время отец был рядом со мной, и это было приятно. Местами немного неловко, но определенноприятно.
Безопасно.
Впервые у меня нет ощущения, что он вот-вот сорвется и уйдет, бросив меня в полном одиночестве.
Сегодня он привел ко мне Майли, и она рыдала в три ручья, крепко обнимая меня и уткнувшись лицом мне в грудь.
Моя бедная ходячая катастрофа думала, что больше никогда меня не увидит, и просто не могла поверить в происходящее.
Она забирается ко мне на колени и сует коробки со сладостями, чтобы поднять мне настроение, а в итоге сама съедает половину.
– Когда мы снова увидим Маркуса, Пресси? – спрашивает она как маленькая дурочка прямо в тот момент, когда отец сидит в кресле напротив нас и чистит яблоки.
Да, судя по всему, теперь отец чистит для меня яблоки.
Я до сих пор думаю, что все это не по-настоящему.
И мне совсем не хочется разрушать этот момент фразочкой вроде: «Эй, пап, тут такое дело, мне теперь вроде как нравится парень, спасибо, что выслушал. Кстати, раз уж на то пошло, можем мы добавить твое принятие в нашу двенадцати шаговую программу с доктором Фенвиком? Заранее спасибо».
Да уж, нет. Лучше я не буду ничего портить.
– Йоу, Мими, о чем ты вообще? – отшучиваюсь я, набивая ее рот печеньем «Мадлен».
Она прожевывает его с рекордной скоростью и снова разевает свою варежку.
– О Маркусе, Пресси. Он сказал, что снова покатается со мной на коньках, помнишь?
Брови отца поползли на лоб.
Вот же мелкая засранка.
– Ты должен так же его обнять, как обнимал меня, и купить ему подарок, – она хлопает меня по щеке. – Он был таким грустным на твоих похоронах.
– Погоди… – я сглатываю. – Маркус был на похоронах?
– Да, – отец перестает чистить яблоки. – Он потребовал, чтобы Эндрю пустил его на церемонию.
Маркус правда так сделал? Он всегда говорил, что ненавидит о чем-либо просить своего отца.
Теперь мне хочется узнать, с каким лицом он стоял на тех похоронах.
Ему правда было грустно?
С чего бы ему грустить, если он уже попрощался со мной?
Теперь, когда я не тону в собственных бредовых фантазиях, я почти уверен, что мне привиделось, будто он был рядом, когда в меня выстрелили. Последняя попытка моего мозга подкинуть мне что-то приятное после того, как он разрушил все мои отношения с Маркусом – огромное спасибо, мудила.
В любом случае, если мыслить логически, Маркус ни за что не мог оказаться там в тот момент, как бы сильно мне этого ни хотелось.
Отец выпрямляется.
– Я спросил Маркуса о характере ваших отношений.
Я сглатываю. Ну, блять, приехали.
– И что он ответил?
– Что ты… – он прочищает горло. – Его парень. Или он был твоим…? Я точно не понял. Еще он сказал, что если бы ты был жив, он бы забрал тебя и увез.
Мои губы приоткрываются, а сердце глухо бухает в груди.
– Прям так и сказал? – спрашиваю я слабым голосом, пока сердце пропускает удары.
– Да, – отец прищуривается, ставя тарелку с яблоками передо мной. – Это правда, Престон?
Знаете что? К черту все. Я хочу, чтобы отец знал.
Была не была.
Я коротко киваю, прикусывая нижнюю губу.
– Не то чтобы я изначально хотел быть с парнем, я сопротивлялся на каждом шагу, но все мои попытки оказались бесполезны. Он единственный человек, рядом с которым я чувствую себя в достаточной безопасности, чтобы быть самим собой. Прости меня.
– За что ты извиняешься?
– Ну, знаешь… «Венкор», все дела.
– Если мы с Эндрю не сможем защитить тебя от него, то какие из нас тогда к черту отцы?
Погодите. Отец… нормально к этому относится?
– А тебя это в итоге не задевает?
– Возможно, но я ведь дал тебе обещание, не забыл? Я больше никому не позволю причинить тебе вред.
– Кто ты такой и что ты сделал с моим отцом? Шучу. Спасибо, правда. Хотя не думаю, что это понадобится.
– Почему?
Я втыкаю вилку в кусочек яблока.
– Он уже меня отпустил.
Я ведь прав? И неважно, что где-то в глубине души у меня теплилась крошечная надежда, что он сжалится надо мной, когда прочтет то письмо.
Да, янастолько в отчаянии.
После того разговора с отцом я отправился на вечеринку, которую устроили Вайолет и Денвер, чтобы взбодрить команду, и решил сделать им сюрприз.
Я пытался вести себя непринужденно и шутить про призраков, но, видимо, недооценил то, насколько сильно они за меня переживали.
Скажем так, у Кейна и Джуда челюсти отвисли до самого пола. Мне совсем не нравится, что они считали меня мертвым. Мы втроем стали друг для друга семьей еще со времен того печально известного убийства в школе-интернате, а семья не уходит просто так, не попрощавшись.
Я заглажу свою вину: обязательно поправлюсь и буду делать их жизнь ярче, пока нам не стукнет по восемьдесят.
После того как мы впятером завалились в квартиру Вайолет, я попытался объяснить, что во всем виноват отец – пусть принимает удар на себя ради команды.
Но потом они мне кое-что рассказали.
Из-за чего я посреди ночи ушел из квартиры Вайолет, когда все уснули. Я попросил Хейза отвезти меня к дому, к которому, как я думал, больше никогда в жизни не вернусь.
Я думал, что бабушку убили Кейн и Джуд, но это не так.
Это был Маркус.
Он убил ее, чтобы отомстить за меня.
Хладнокровно убил человека ради меня – прямо как и обещал.
И прикончил не только ее, но и наемника, который в меня стрелял, а также еще нескольких людей, которые ему помогали.
Маркус впервые убил.
Ради меня.
К тому же, по словам Кейна, Маркус был в парке во время стрельбы и в больнице, когда врач сообщил о моей «смерти». Значит, мне это не привиделось.
Маркус правдадержал меня на руках, пока я боролся со своими демонами.
А это значит, что крошечный шанс у меня все-таки есть, верно? Ему лучше принять меня обратно.
Надеюсь.
Буду умолять, если придется.
То, что я чуть не сдох, заставило меня взглянуть на вещи иначе – все то время, что я прятался и бегал, мне следовало потратить на то, что я люблю.
А именно: обнимать, целовать и трогать Маркуса.
Мне нужно было просто проводить с ним как можно больше времени, когда у меня была такая возможность, ведь именно этого я всегда и хотел. Скорее всего, это началось еще до того, как мы затеяли эту нашу маленькую договоренность.
Может, еще с тех пор, как началось наше соперничество?
Еще в университете?
Не уверен, когда именно это произошло, но то чувство, когда меня тянуло к нему, когда он меня бесил и когда я видел в нем угрозу, было не просто соперничеством.
Долгое время я не мог объяснить свои ощущения рядом с ним или то притяжение, которое к нему испытывал, но теперь могу.
Кажется, я втрескался в Маркуса по уши.
Думаю, все началось во время нашего первого матча в университете. В самом конце он впечатал меня в лед, навалившись на меня всем своим тяжелым телом, и протянул ко мне руку.
У него был такой темный, тяжелый взгляд, и я помню, как запаниковал просто как не в себя.
«Он сожрет меня заживо», – подумал тогда я.
И не мог пошевелиться. Все, что мне оставалось – это смотреть на него, затаив дыхание, пока сердце было готово выскочить из груди.
Все звуки вокруг нас исчезли, когда его глаза метафорически содрали с меня кожу и принялись играть с моей жалкой, прогнившей изнанкой…
Но потом Джуд оттащил его от меня, прежде чем он успел меня коснуться, а мой мозг, будучи самим собой, решил, что мы просто полностью забудем об этом моменте.
Паника? Мы таким не занимаемся. Именно поэтому я заставил себя думать, будто все дело в том, что я его ненавижу.
Но на самом деле я уже давно на него запал. Просто отказывался признавать это или даже допускать такую мысль.
Но не сейчас.
– Идешь? – спрашивает Хейз с водительского сиденья, пока я пялюсь на свое отражение в зеркале, пытаясь заставить волосы нормально лежать.
– А что, если его там нет?
– В доме горит свет, и я уже все проверил: он вернулся домой после тренировки. Можешь идти.
– Заткнись, дай мне отрепетировать свою речь.
– Ты уже весь последний час ее репетируешь, и, к слову, ни один из вариантов не звучит естественно.
– Уф! Ладно, дай мне подумать над вариантами получше.
– Не думаю, что мыслительный процесс идет тебе на пользу.
– Как грубо, – я зачесываю волосы набок. – Как я выгляжу?
– Не как мертвец, а это самое главное.
– Ты закончил строить из себя меня, Хейз? – я фыркаю, затем сглатываю. – Была не была.
– Удачи.
Выбравшись из машины, я кладу руку на крышу и наклоняюсь, чтобы поговорить с ним через открытое окно.
– Если Маркус меня отошьет, твоя жизнь превратится в ад, и мы разобьем здесь лагерь, пока он меня не простит.
– О боже.
– Именно так, лучше начинай молиться.
Моя улыбка исчезает, стоит мне направиться к черной двери, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. Так. Все будет хорошо.
Надеюсь.
Глубоко вздохнув, я нажимаю на звонок.
Слышу, как он звонит внутри – звук долгий и громкий. Он всегда был таким громким?
Мой взгляд блуждает по сторонам в поисках не знаю чего. Хейз, предатель этакий, уже свалил, и я остался здесь совершенно один.
Может, Маркуса нет дома. Закусив уголок губы, я одергиваю куртку снизу, поправляю волосы, а затем замираю.
Я нервничаю. Блять. Я?Нервничаю?
Кто-нибудь, проверьте, не пересадил ли мне Джулиан чужую личность, пока вытаскивал из комы.
От этого психа вполне можно ожидать чего угодно…
Дверь открывается, и я застываю на месте, а все те слова, которые я еще недавно репетировал перед равнодушным Хейзом, словно вылетают в трубу.
Я знаю, что с тех пор, как неофициально умер, прошло три недели, но кажется, будто я только вчера видел, как он обнимал меня, пока из моего рта пузырилась кровь.
Сейчас, однако, он выглядит иначе.
Совсем иначе.
Серые спортивные штаны низко висят на бедрах, его голая грудь выглядит точно так же – с рельефными мышцами и свисающей цепочкой, – но плечи ссутулены, а лицо осунулось. Прежний блеск в его стальных глазах исчез, и теперь на их месте остались лишь два омута пустой серости.
Как когда мы только познакомились. Когда он казался бездушным и неживым.
Но больше всего меня пугает то, что при виде меня выражение его лица почти не меняется.
В его взгляде проскальзывает тень узнавания, но в основном он смотрит прямо сквозь меня.
Что я наделал?
– Эм, привет! – я неловко машу рукой в воздухе, напуская на себя жизнерадостный тон. – Сюрприз! На самом деле я не умер. Смешно, скажи же? Ладно, знаю, что ни хрена это не смешно, прости за тупую шутку. Я был в искусственной коме, спонсируемой демонами Джулиана. Долгая история, не буду тебя ею грузить. Но все, что тебе нужно знать – у тебя есть полное право винить во всем моего отца. Это он все спланировал, а я вообще был не в курсе происходящего вплоть до пары дней назад, когда очнулся. В общем, я пришел, чтобы все это рассказать. И раз уж я теперь знаю, что именно ты убил бабушку ради меня, то подумал, что тебе стоит знать, что я жив. Еще хотел извиниться за то, что вывалил на тебя всю эту травмирующую хреновню в том здоровенном письме. Это все мое альтер эго меня заставило, и Хейзу следовало просто сжечь его, а не отдавать тебе. Вот и все, наверное. Просто хотел поздороваться.
Я затаиваю дыхание, по сути, выпалив все это на одном слове. Отличная работа, Престон, умеешь ты, блять, вовремя растрепать языком.
За время моей тирады выражение лица Маркуса не меняется ни на йоту. Он молча слушает, глядя пустыми глазами и ни разу толком не встретившись со мной взглядом.
Понимаю. Будь я на его месте, тоже бы не захотел на себя смотреть.
– Мне правда очень жаль, – шепчу я, переминаясь с ноги на ногу, пока холодный воздух пробирает до самых костей. – Я пойму, если ты не сможешь меня простить, но буду продолжать просить прощения, пока ты этого не сделаешь.
Он делает шаг ко мне, а я отступаю назад, чувствуя, как тело дрожит от его близости.
Запах его лосьона после бритья пронзает нос, словно афродизиак, и я делаю глубокий вдох, вбирая его аромат в себя.
